Шуршучества домового

Так проходили страницы, книги. Минуло без году семьдесят глав. Я отзывалась на "ты!" и имя, которое мне не принадлежало. Ничуть. Ни капельки. Я запомнил, что сначала был Сильвио. За ним Ламберт и кто-то снова на С. Затем еще несколько людей, три собаки и попугай, который отзывался на Фредерику. В чьем-то крайне нелепом опусе мое имя из Миранды превратили в Миринду. За ней была Ребекка. А потом случился... - ...иник! И кто-то словно ухватил меня за полу плаща и дернул назад, да так, что я всплеснул руками и не удержался на ногах. На лету заметил, быстро-быстро вращающийся флюгер на крыше соседнего дома. Флюгер был сделан в виде тощего котяры. Разумеется, в виде кота, кто же еще сидел на его крыше, подумал я и упал навзничь. Из глаз посыпались искры. - Дом! Ты как? В порядке? Я смеялся и думал, что я... я... Я слышу тебя. Я иду. Ветер был горьким. Я почувствовал это, как только сделал шаг. Горечь оседала на языке, засыпала глаза пылью, металась в хороводах сухой травы. Пахло тленом и дымом. И еще - кровью. Король-солнце с высоты своего трона освещал меня, стоящего посреди серого поля битвы. Ворона каркнула за спиной, я отмахнулся не глядя. Птица издала громкий крик и умолкла. Наверное, сгорела заживо - я не запомнил. Я помнил только белые волосы, и я начал искать их в этой серо-черной массе с яркими пятнами рваных мундиров. Я был один. ...она выжгла все. Чем ближе я подходил, тем чернее становилась земля, тем меньше плоти засыхало на костях несчастных. Под сапогами хрустело. Я переступил чьи-то останки, отбросил ногой покореженную сталь и наконец увидел ее, хрупкую изломанную фигурку, все еще сжимающую в руке расплавившийся остов своего жезла. Я поднял разжал ее пальцы, смахнул сажу с лица. - Онаисала, - позвал я. Она не отозвалась. Я и не надеялся на это. ...лагерь встретил меня молчанием. Я шел мимо людей, не давая им взглянуть на завернутое в чужой изодранный плащ тело. Откуда-то выскочила Рысь и закричала, совсем как та ворона. Я положил тело на землю. Девочка откинула край плаща, обняла Онаисалу и зарыдала. Она целовала мертвую в глаза, лоб, волосы, заходилась, захлебывалась криком, и этот страшный звук эхом разносился по долине. Ласточка. Моя Ласточка. Я отвернулся и посмотрел на пустой императорский шатер. Полог едва заметно трепыхался на горьком ветру. С первым шагом на плечи легла гнетущая липкая тишина. Я сбросил ее с присущей мне злобой, тряхнул головой, сбрасывая пепел с волос, и больше не останавливался. Путь был открыт, и ничто не могло меня задержать, даже собственная забытая повесть. Под моей рукой полог рассыпался белыми хлопьями по черной земле. Вопли Рыси перешли на какую-то странную звенящую ноту. Ветер - острый, горький, горный ветер, - толкнул в спину и зашелся недобрым хохотом. Мороз принялся кусать локти и шею и щипать за щеки. Соседний хребет было не разглядеть через разошедшуюся метель. Я оглянулся на звон и скорее угадал, нежели увидел, флюгер, вертящийся в диком танце. Перескочив старые ворчливые ступеньки, я громыхнул кедами о крыльцо. Просыпайся, Дом, хозяин вернулся. Дверь тут же отворилась, и я, юркнув внутрь, как можно громче захлопнул ее. - Зима в начале апреля? Непорядок! - заявил я и отправился проверять печь.