Шуршучества домового

Новолуние в августе не знает жалости и спокойствия. Ночь наступает безлунная, беззаконная, она приводит с собой тёплый восточный ветер, который будоражит скот и сочные поля. Он несет в себе сомнение и неутолимую жажду, зовущую, тянущую под темное небо. Кудрявые березы клонятся до земли, расчесывают прошлогоднюю листву, оставляя в слежавшемся прелом ковре глубокие борозды, сочащиеся мертвой водой. Шелестят грозным гулом лесного прибоя скребущие небо сосны, склоняют разлапистые головы, подобно гибким осинам. Раскачиваются от самых мхов, объявших окостеневшие основания, грозят вырвать крепкие корни с мясом, открыть язву в живом земляном покрове. Кажется, вот-вот упадет одна, другая, третья, и поляжет лес бескрайней колючей шерстью исполинского зверя. Но крепки сосны, верна им сыра-земля. Только и слышишь, как сталкиваются стволы, царапают друг друга кроны, ломаются острые сучья, и в скорбном древесном скрипе чудятся человеческие голоса. В такие ночи в Доме не спят, убирают половики, гасят огонь, чтобы не спугнуть неродившуюся луну. Ее саму встречают по одиночке, у распахнутых окон, босиком, открываясь неистовому ветру, чтобы он выдул все сомнения и невзгоды, накопившиеся за месяц. Если переживаний слишком много, ветер развешивает их вокруг Дома, и украшенные им деревья седеют к рассвету. В такие ночи в Доме становится по-настоящему страшно.