Помнишь Тьму?

             Haec quidem ferrum est mortiferum              

Это железо действительно смертельно опасно

      

      Странно видеть Змейку в форме Теней. Релия постаралась, пошив то, что походило бы на моих воинов, но при этом хорошо бы подходило именно моему Клинку, отвечало бы каждому запросу Владиславы и потакало бы им. Запах персиков заполняет мою грудь каждый раз, при вдохе. Влада сидит со мной в седле, ветер ерошит ее волосы, бросает их мне в лицо. Уверен, с другой давно бы что-то сделал, но с ней мне это даже нравится. Мой конь каждый раз пытается повернуть морду, чтобы получить ласку. В его гриве виднеется пара косичек, примерно такие же, как и у той, что заплела их ему. Княжна улыбается всякий раз, стоит Сумраку взмахнуть ими.              «Это мыло или духи?»              Черные тугие косы сменяются бледным лицом:       «Что?»              «Запах персиков», — Змейка хитро улыбается.              «А что не нравится?»              «Наоборот, очень», — утыкаюсь носом в скулу и понимаю: запах от ее кожи. — «Значит, мыло».              Она отворачивается, а я склоняюсь к ней и шепчу на ухо:       — Кстати, форма Теней идет тебе так же, как и платья, — когда только увидел ее в черной одежде, сразу подумал: так выглядят все Клинки? Прочитав этот немой вопрос, Лада лишь покачала головой и сказала фразу, которую знает любой фехтовальщик: «Каждый клинок универсален, и каждый Клинок заточен под своего хозяина».       Владислава приняла мысль, что она принадлежит мне, как и я ей. Понимание этого греет мне душу.       — Ты решил смутить всех Теней? — оборачиваюсь на парней.       Все смотрят кто куда, явно не решаясь показать, что они все видят и слышат.       — А ты не знала? Сейчас они слепы и глухи, так что даже реши мы заняться чем-то на коне — они бы не заметили, — сразу же после этих слов слышится:       — Господи, спаси…       — Хотя один все же не глухой, но глупый.       — Я ничего не вижу и не слышу, а вы? — другие Тени, к несчастью Луки, не отзываются, оставляя его на произвол судьбы. — Предатели! — шипит шпион. — Но княгиня действительно выглядит прекрасно в любой одежде.       — О, ты только взгляни на него. Льстит тебе, чтобы спасти свою шкуру.       Золото принимает условия игры:       — Даже не знаю… Если он солгал, что глух, то откуда нам знать, может он и зрячий?       — Интересное предположение, дорогая…       — К тому же, как слепец смог узнать, что я красива и в платье и в форме? Итог один: он — лгун. Солгал либо о внешности, либо о глазах. Милый, что обычно ты делаешь с теми, кто осмеливается лгать тебе в лицо?       — Хм… — слышу, как Лука громко сглатывает. Уж кому, а ему прекрасно известно: парочку врунишек он самолично наказывал от моего имени. — Как минимум — отрезание языка, но если он солгал и о глазах, то можно выжечь и их…       — М-м, запах жженной плоти…       — Княжна-а, — тут же взмаливается Лука.       — А если учесть, что он — носферату, то играть с ним можно о-очень долго-о…       — Князь!       — Последние желание и попытки спастись, ведущие в никуда, — Владислава тихо смеется над шпионом и моими словами. Она не упустит момент поквитаться с Тенью за каждую из тренировок. Золото выглядывает из-за моего плеча и злобно усмехается Луке.       — Ник! Мир! — Тени безмолвно держатся в седлах, пробираясь через ночной лес.       — Вух-ха-ха-ха! — дразнится Влада, на что я лишь тихо улыбаюсь и сильнее втягиваю запах персиков.       — Хочу напомнить, что я очень значимый воин, не смотря уже на мои исключительные навыки.       — Быть выше травы и громче воды? — тут же бросает Змейка.       — Да! — затем осознание. — То есть, нет! — теперь уже другие Тени не сдерживают смех. — Князь! Они тоже не глухие! Вот, ржут, как кони…       — Ябед никто не любит, Лука-а, — тянет княжна.       — Тех, кто бросает товарищей в беде — тоже, — бурчит Тень. — К тому же…       — Мы близко, — разговоры смолкают, атмосфера тут же меняется: все становятся серьезными и наблюдательными. — Каждый должен помнить: убежище заброшено еще во второй год моего становления. Все, кто там — враги. Нужно оставить несколько человек в живых для информации, остальных — не щадить, — все кивают, они уже знают, что вокруг этого убежища твориться нечто странное: пропала дичь, мои солдаты находят кости, много пропавших из округи. Либо это солдаты врагов, либо кое-кто другой. — Действуем по плану: Владислава с Лукой по проходу в узкое помещение, вас двоих будет достаточно, больше людей не разойдутся. Остальные со мной в залы, дальше — по обстоятельствам.       — Есть.       — Поняли.       Скрываем лошадей тьмой, они давно привыкли к нашим энергиям, поэтому спокойно стоят, не дергаясь от странных звуков или страха. Первыми захожу я и Никлаус — оба с легкостью можем убрать людей с помощью силы носферату, не подняв при этом шума. За нами Дамир и Себастиан, он не так давно прибыл из Венгрии, друг Луки, сразу ставший его главным помощником. Я не против побратимства, если воин сведущ в том, на какой пост его ставят. Именно о нем докладывали мне как о возможном кандидате в Ближний круг. Тиан меньше меня, юркий и быстрый, как полоз. С моей Правой рукой организовали хороший дуэт шпионов, но мне не особенно понравилось, как Золото рассматривала его… как мужчину. Сначала он должен был присоединиться к ней и Луке в малой части катакомб, но я перевел его в свой отряд. Глупо? Возможно, но я не хочу рисковать только что выстроенными отношениями с Владой.       Предпоследней заходила сама княжна, а замыкал наше шествие шпион. Моя группа сворачивает налево, двое оставшихся — в противоположную сторону. Ловлю взгляд черных глаз, прежде чем хрупкая, на фоне остальных Теней, фигура ныряет в проход.       Пахнет сыростью и затхлостью, а мы только у начала ветвления туннелей. Где-то вдалеке слышится стон камней и дробь капель, падающих с потолка на пол, в уже образованную лужу. С ними слышатся и пересуды. Разговор странный: сочленение как валашского языка, так и венгерского.       — Венгры, — шипит Себастиан, на что я лишь киваю. — Только думал, что ушел от них, как они уже тут.       — Не помню, чтобы разрешал им блуждать по своей территории…       Мы продвигаемся вперед, чем ближе слышатся голоса, тем у́же становится проход, и вот мы уже идем по одному. В одном из поворотов становится так узко, что касаюсь плечами стен.       — Тиан, иди вперед. Если что — прикрой нас.       — Понял, князь, — даже увешанный мелкими кинжалами, Тень проходит мимо каждого из нас тихо, словно сама смерть. Кажется, все, кроме него испытывают дискомфорт, а он спокойно и легко проносится по коридору.              «Раз, два, три, четыре… что-то не так…»              — Стоп, — едва различимо, но носферату слышат. — Их всего четверо, это странно для большой части катакомб. Будьте аккуратны, нас могут ждать, — мне не отвечают, но я слышу, как колышется воздух от кивков моих воинов.       Ожившей тьме вокруг меня не терпится кинуться в атаку, она скалится, раскрывает пасть, готовая поглотить каждого, кто посмеет мне угрожать. Переминается на моих плечах, как какой-то зверек, урчит и шипит, просит разрешения.              «Вперед».              Тьма тут же бросается мимо Себастиана, заставляя того широко распахнуть глаза. Факелы гаснут, окутанные черным туманом, лишая людей зрения. Те сначала замолкают, а после горлопанят, но эхо лишь отражается от стен, позволяя каждому из Темных различить где, сколько и как стоит их цель. Тени действуют быстро: каждый берет себе одного. Клинки заводят свою песнь, им подпевают звуки рассекающейся плоти, затем следует припев из булькающих звуков. Лишь я не убиваю. За меня ощетинившаяся тьма вгрызается сначала в ногу ублюдка, а после и в руку. Он орет, и я приказываю своей силе заткнуть его. Она исполняет все слишком прямо: врывается в рот и заполняет собой глотку. Человек давится, опадает на пол, разбрасывая карты и деревянные кружки с противной кислой жижей. Пытается продраться обломанными ногтями через кожу туда, где засел извивающийся ком. Страх и отчаянье заполняют небольшую комнату, слышу, как венгр давится, пытаясь вдохнуть, но выходят лишь клокот.       — Хватит, — мой приказ тут же исполняют, и солдат, как девка в борделе, хватает ртом воздух и сплевывает слюну. Единственный выживший тут же забивается в угол, вертя головой в разные стороны. — Это не поможет, — дергается так, что бьется головой о стену, хлопает ладонями и заводит такую надоедливую для меня речь:       — Ave Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus…       — Hallgatni! — он тут же умолкает, но обкусанные губы продолжают читать молитву. Видно, он думает, что это отпугнет демонов, только вот нам плевать на это.       Негласный приказ, и тьма отходит, даруя возможность огню осветить то, что устроили здесь Тени. Глупец жмурится, но тут же натыкается на распоротый живот и глотку своего товарища. Вскрик тонет, когда моя рука сжимает его горло.       — Hallgatni… — повторяю, и вижу, как в зеленых, подобно болотной тине, глазах мелькает ужас от осознания, кто перед ним.       — Dracul…       — Ты говоришь на моем языке, я знаю это. Так говори на нем, если осмелился ступить на мою землю, — звук льющейся жидкости опережает запах мочи, и я с отвращением отталкиваю труса от себя.       Он кулем валится на других своих товарищей. Измазывается их кровью, путается в их потрохах, пальцы утопают в еще свежей, но изодранной плоти. Почти черные подтеки украшают стену неровными линиями. Видя все это, венгр не удерживает в себе то, что еще не успел переварить.       — Отвратительно, — кривится Никлаус. Пожалуй, он больше остальных не любит, когда кто-то разводит грязь.       — Демоны… — ожидаемо и уже на валашском. — Дьяволы…       — Дьявол здесь только один, — демонстрирую ему рот полный клыков, мой голос тут же меняется из-за них: становится ниже с неким шипением, — но на их счет ты прав, — киваю в сторону Теней, чьи глаза горят оранжевыми всполохами, — они те еще демоны.       Человеческое сердце стучит даже в моих ушах, удивительно, как его голова еще не лопнула от количества крови, что прилило в нее, вон какая алая рожа. Нижняя губа дрожит, с нее продолжает капать слюна с рвотой прямо на обмоченные штаны.       — Они с удовольствием проводят тебя в ад и покажут достопримечательности, если не ответишь на наши вопросы. Где…       — Дракул!       Ненавижу, когда меня прерывают, но Себастиан, который отправился дальше в проход, возвращается слишком быстро и взволнованным.       — Что?.. — низкое рычание заставляет замереть даже Тень.       — Карта. Она отзеркалена!       — В каком смысле? — перевожу взгляд на Ника, он хмурится, видно уверен, что карта была правильной.       — Мы в малой части убежища, а вот Лука с Госпожой…       Больше я не слушаю. Срываюсь с места, едва не врезаясь в Дамира, и ныряю в проход.              «Вот почему солдат здесь было так мало! Они все в другой части!»              Мне нужно пару секунд, чтобы вернуться к первому перекрестку ходов.              «Владислава!» — отклика нет. — «Золото!»              Коридор извивается, как змея, словно бы надсмехаясь надо мной!       — Владислава! — мой рев разносится по всему убежищу. Врываюсь в первый свободный зал — около шести трупов разбросаны по полу, кровь еще стекает с тел.              «Почему я ничего не слышал?!» — глаза носферату вылавливают на одной из стен ведьмовские руны. Старые, но все еще сильные. — «Блять! Золото, ответь мне!»              — Лука! — останавливаюсь на новом перепутье, быстро втягиваю затхлый воздух и рычу, посылая эхо вперед. Слева звук быстро возвращается назад, поэтому рвусь вправо. — Лука!       Врываюсь в новую комнату обнаруживая еще больше тел, быстро рассматриваю их и, не найдя ни Тень, ни жену, бросаюсь дальше. Теперь рун становится больше, они вязью следуют за мной по пятам.       — Владислава! — как далеко они смогли зайти вдвоем?!       — Князь?! — из тьмы появляется Лука, и я едва могу выдохнуть от облегчения, но воздух не проходит — шпион один.       — Где она?! — я уже встретил около пятнадцати тел в первых двух залах. — Я спрашиваю тебя: где она?!       Лишь раскаленное желание броситься к любимой удерживает меня от того, чтобы схватить шпиона за грудки и впечатать его в стену.       — Мы разделились, — он опускает голову, понимая, что ему грозит, — она пошла дальш…       Снова бросаюсь вперед. Запах персиков мелькает то тут, то там, дразня, издеваясь. Он как подснежник, выглядывает сквозь стойкий запах крови!       — Владислава! — тишина. Мысль предателем закрадывается в голову:       «А что если она уже мертва? Сможешь распознать запах крови той, что любишь и поклялся защищать?»              — Нет! — Тени не отстают, они стаей следуют за мной, каждый принюхивается, вглядывается в темноту, ощущает любое движение кожей.       Дверь. Деревянная, покосившаяся, но все еще достаточно сильная, чтобы перекрыть проход, но не мне…       Страх крюком врезается во внутренности, выворачивая их наизнанку. Последняя преграда слетает с петель, с грохотом влетая в стену позади себя. Первое что бросается на меня — вонь. Стойкая вонь железа, плесени и внутренностей. Затем идут стоны, глухие и влажные, словно кто-то захлебывается собственной кровью.       Со мной играются собственный органы чувств: сначала обоняние и вкус, затем слух и осязание: волосы встают дыбом предчувствуя нечто ужасное. И лишь после своих братьев за дело берется зрение. Оно вылавливает фигуру, вонзающую клинок в подбородок фигуре поменьше, стоящей на коленях, а после и в глазницу с таким остервенением и наслаждением, что до меня не сразу доходит: это она.       Сзади нее движение, но она уже достает Искушение и расчерчивает кровавую улыбку на горле последнего выжившего Грехом, отправляя ублюдка в ад. Моя Эриния дышит часто, а в самом широком зале валяются на полу, столах и лавках — около двадцати потрошенных и растерзанных тел. Кое-где видны даже части отрубленных конечностей.        Она улыбается мне, хотя, когда убила последнего, уже хотела кинуться на меня и Теней. В глазах горит дикий огонь, он не имеет ничего общего с тем, что я видел до этого. Сейчас он намного темнее Мрака и Тьмы вместе взятых, намного горячее того, что плавит кости грешников в геенне, и намного опаснее всего, что я видел. Улыбка широкая и открытая, будто ребенок хвастается тем, что у него, наконец-то, что-то получилось.       — Я убила… их, — произносит запыхавшись. — Их больше десятка, наверное, в проходах, между столами… но я убила их, Дракул!       Может она и не в силах сейчас победить Луку, но люди больше не представляют для нее угрозы. Сцена, произошедшая в лагере осман, или та, что была в ее ванной, — больше не повторится. Теперь моя княжна сможет убить любого, кто решит, что она слаба.       — Ты… молодец, — она достойна этих слов после всего того, что сделала и вынесла. И улыбка ее становится еще ярче, а тугой узел в груди распускается, крюк — болезненно, — но покидает живот. Теперь можно спокойно вдохнуть без судорожного выдоха.       — Ты нашла что-ниб… — земля под ногами приходит в движение. Каждый хватается за то, что стоит рядом: стена, стол, лавка, дверь. Лишь Владислава заваливается набок, но не из-за того, что не успела зацепиться, — ее нога проваливается в яму, что как пасть Цербера, лишь ширится.       Голова пуста. Успеваю лишь вскинуть руку, но именно сейчас тьма имеет собственную волю: она обвивает Владиславу, скрывая мое Золото в своей пучине. Всего секунда, но этого достаточно, чтобы я ослеп в страхе от одной только мысли о том, что это сделал Отец. Он забрал ее прямо у меня из рук! А я даже дернуться не успел…       Пусть я этого и не показывал, но каждый день после признания, просыпаясь, первым делом проверял — спит ли под моим боком Лада. Цела ли она? Дышит? Я почти теряю рассудок от этих мыслей. Что с ней сделает Тьма, когда доберется, ведь мне точно известно, что он знает обо всем?..       Секунда.       И хрупкая, но такая сильная Змейка падает в мои объятия, громко ухая как совенок, врезавшись в меня.       Ее сердце бешено колотится, но стоит ей положить свою руку мне на грудь, как я понимаю: это мое сердце так яростно и громко разносит кровь по венам.       Смех внутри сознания заглушает почти все звуки, и Девкалион не упускает шанса съязвить:       — А ведь ты действительно очень боишься потерять ее! Видно совсем обезумил…       Несколько прядей выбилось из кос. Они спадают на бледное лицо, кое-где забрызганное кровью.              «Я думал, что ты перенес ее к Отцу…»              Смех резко смолкает, чувствую ярость внутри себя, а затем и рычание:       —ИДИОТ! — голову пронзает яркая боль. — Ты в своем уме, наглец?! Чтобы я?! И притащил ее! К нему?! — еще никогда Дев так не ревел в моем сознании, даже когда грозился придушить меня собственными руками во сне. — Даже если этот старикан запрет меня во тьме еще на несколько тысяч лет или пригрозится убить! Я. Не. Пойду у него на поводу! Не отдам ее…       — Почему?       — Что «почему», Дракул? — черные угли дрожат, она еще не отошла от прыжка, но уже готова вновь ринуться в бой.       —Потому что не позволю ему забрать еще одну Княжну…              «Еще одну? Что это значит?!» — но Дев сказал все, что хотел.              — Дракул? — от меня, как и я сам, ожидают ответа. Рука касается ее щеки, мне хочется проверить, не смеются ли надо мной мои же глаза.       — Почему ты всегда вляпываешься в неприятности, Змейка?       Она ухмыляется и с вызовом произносит:       — Потому, что я — это я… — она хочет сказать что-то еще, но резко оборачивается и пристально смотрит в огромную яму посреди комнаты. Некоторые тела, лежавшие рядом, провалились туда, как и несколько столов. Влада вдруг напрягается и прислушивается, но даже я ничего не слышу.       — Там… — княжна отстраняется, но мне не хочется выпускать ее из рук. — Кто-то есть.       Тени тут же реагируют: клинки со звоном вынимаются их ножен.       — Нет. Уберите, вы лишь разозлите ее.       — Кого, Владислава?       — Уберите клинки! — один строгий приказ и из мрака вырывается уродливое тело, в полтора раза больше моей жены! Изуродованное, покрыто шипами по обе стороны от позвоночника, со взбухшими темно-серыми венами, что кажутся наростами. Пасть раскрывается, и из нее вырываются сначала два языка, а затем и рев. Вытянутая, как у лошади, морда ведет сначала в одну сторону, а после в другую. Один глаз, дергаясь, мечется между каждым из нас, стараясь держать в поле зрения всех. Вторая глазница зияет пустотой и впалостью черепа. Лапы настолько длинные, что даже согнутые, заходят далеко за спину. Пусть зала и шире других, в которых мы были, но для стригойки даже она мала. Один из трех когтей на левой лапе, там, где зрение отсутствует, цокает по полу, и голова тут же поворачивается в сторону большего скопления Теней.       — Уберите гребанные клинки! — тон княгини непреклонен, и носферату с опаской вставляют оружие в ножны. Они исполнили приказ, но рук от мечей не отнимают.       — Стригоайка, — тихо шипит Лука, и монстр поворачивается к нему, развевая запах разложения и гнили, что пробивает ноздри. Глаз с серебряным отблеском врезается в мою Правую руку. Иссушенное тело поджимается, и все готовятся к нападению, но тут морда опять упирается в Змейку.       — Влада… — зову шепотом, но княжна лишь поднимает вверх руку.       Ее голос нежен и мелодичен, спокойный и глубокий так она разговаривает с Маркусом, так зовет моего коня, словно он может испугаться ее, нося на своей спине такого как я, так она разговаривает с Ригель. С теми, кто слаб, с теми, кто нуждается в защите, и почему-то этому ее голосу хочет повиноваться:       — Назови мне свое имя, — без опаски она идет к монстру, готовому разорвать всех, кого видит, — чтобы я помнила его, а твоя душа нашла, наконец, покой…       Подкрадывается, будто хищник она, а не все остальные, собравшиеся в каменных стенах. Даже они трещат под неведомой силой Владиславы, из трещин и пор горной породы начинает сочиться темная жидкость. Она, будто смола, тянется медленно, но метко пожирая все пространство, оплетает ноги Теней, но ничего им не делает, лишь прощупывает, как слепой, познает мир. Она касается и меня, но тут же одергивается, вижу, как изгибается, рябь проходится по глади. От нее веет льдом и обреченностью, грустью сожалением, но я чувствую хорошо скрытую опасность, жадность и коварство. Она завораживает, как красивый клинок, направленный тебе в сердце.       Лишь когда черная материя ластится к Ладе, ласкает ее ноги и кажется более взбудораженной, я понимаю: это Мрак. До этого момента никто из присутствующих не видел эту энергию такой! Даже у Коссея она другая: легче, смиреннее, она имеет голос, — здесь же могильная тишина. Золото тянет руки в стороны, и с ее ладоней капает та же смоль, воссоединяясь с морем на полу, словно сила нужна совсем не Змейке, а этому порождению Матери.       — Си-иана-а, — тянет княжна. — Расскажи мне свою историю. Поведай, покажи, — запятнанная ладонь ложится на искаженную часть морды, а Скорбящая и стрыга соприкасаются лбами.       — Князь? — Тени не понимают, что им делать.       — Не мешать, — Тени тут же замолкают и с настороженностью наблюдают, готовые в любой момент броситься в атаку.       — Ты защищаешь его…              «Кого «его»?»              Наша связь с легкостью позволяет мне разглядеть темную комнату, факелы на стене над кроватью, где на соломе извивается девушка. Грязное платье надорвано, а подол весь в пыли и бурых пятнах. Черные волосы прилипли к взмокшему лицу и шее. Сухие, обкусанные губы кровоточат от каждого крика, что вырывается из быстро вздымающейся груди. Треск костей заглушает стоны и рождает новые. Тело ломает что-то изнутри и выворачивает.       — П-помогите… прошу… Помо… ги… — она тянет к кому-то руку, закованную в кандалы: два силуэта скрыты в тени, но по очертаниям — мужчины. Они со стойким спокойствием и равнодушием наблюдают за агонией. — Вытащите! Вытащите его! — верещит Сиана, но ее прерывает новый хруст. Нога не естественно выгибается в бедре, словно что-то внутри только что сломалось. И новый крик оглушающе бьет по ушам. Тело выгибается, и свет факелов вырывает из полумрака огромный живот, ткань платья уже порвалась в нескольких местах, являя огромные синие и красные вены на пепельной коже. Они, будто личинки, пульсируют и сокращаются. То, что внутри этой девушки, натягивает кожу так, что та сначала приобретает форму ладони, а после лопается. Брызги крови разлетаются по маленькой комнате.       Девушка хрипит. Ее лицо окровавлено. Снова хруст, и уже лишь свисты вырываются из сорванного горла. Кости пробили легкие, это знакомо мне, видел это сотни раз на полях сражения. Она смотрит на свои оголившиеся внутренности, на то, как дальше разрывается кожа уродливой полосой, и как нечто копошится среди ее кишок. Глаза расширены, но пусты, рот раскрыт, но не роняет ни звука, руки дрожат и лишь они могут помочь. Цепи звякают, и в темных зрачках на секунду мелькает тот же блеск, что я видел во взгляде Змейки в лагере осман. Сиана дергается сама и дергает цепи с длинным гвоздем, с помощью которого они и закреплены на худых запястьях. Острее входит в глазницу, именно ту, что в настоящем пустует. Изорванное тело дергается в судорогах и обмякает, лишь иногда шевелясь от движений того, что еще не полностью вышло наружу.       Меня пробирает отвращение и злость. Злость на тех двоих, что лишь продолжают смотреть. Зол на то, что впоследствии эту девушку даже не захоронят правильно, замуруют под убежищем и заставят гнить. Чувствую вражду к тому, что разодрало ее как какую-то скотину!       — Вытащите его, пока не сдох, — этот голос!       Он заставляет мою голову резко дернуться в сторону говорившего, и с новой яростью впиваться взглядом в силуэт!              «Ты! Это был ты! Ублюдок!»              Гнев разгоняет кровь, видение плывет, и я понимаю: нужно успокоиться. Но как?! Как?! Если прямо перед тобой, пусть и в видении, но твой второй злейший враг! Мехмед сдох, а вот он… все еще топчет землю!       Ярость тут же шепчет на ухо:       «Он здесь! Прямо перед тобой! Убей! Отомсти за все! Отомсти за каждого! Убей! Убей! УБЕЙ ЕГО!»              Сжимаю кулаки, зажмуриваюсь, дышу часто, ртом, и до меня доносится запах персиков. Лады…              «Это лишь воспоминание. Только и всего… Он не здесь. Далеко…»              Я даже могу поклясться, что не будет крови слаще, чем его, когда вгрызусь ему в глотку! Моя же — капает с пальцев, сжатых в кулак, клыки врезаются друг в друга без возможности полного выхода.       — Ну же! — каждое чертово слово, вызывает отклики боли, гораздо сильней, чем ржавые серпы крововещателей Отца. — Если он сдохнет — вы последуете за ним!       Солдаты-мясники потрошат девушку, вырывая из ее чрева ребенка с клыками во рту и оранжевым пламенем в глазах. Не могу оторваться от того, во что превратилось хрупкое тело, лежащее на кровати… Кусок мяса.              «Вот, что проходит мать, решившая, по своей воле или нет, дать жизнь ребенку от монстра…»              Один силуэт оборачивается к другому:       — Тебя можно поздравить с сыном? — второй лишь молча наблюдает за кричащим ребенком. Ему все равно, даже после того, как кормил девушку на протяжении всей беременности своей кровью… — Положите ей на грудь, пусть попробует материнское молоко в первый и последний раз.       Жалкую тряпку, которую уже и платьем назвать сложно, разрывают на груди и кладут на нее дергающееся существо. Оно тут же вгрызается клыками в остывающее тело, от чего девушка вдруг дергается.       — О, так она еще жива? Удивительно, на что способна мать, ради своего чада… или это может быть твоя кровь такая особенная? Смотрю на эту картину, и уже вижу, как падет… Дракул! Он так сосредоточился на врагах снаружи, что даже подумать не может о тех, что давно внутри. Он предал и меня, и тебя, друг. Обвинил своих же братьев и сестер в том, что они создавали стригоаек, но на самом деле — это его рук дело, — ублюдок достает фляжку из кармана и заливает разворошенный живот. — Теперь его ложные обвинения станут действительностью и страшным кошмаром для Валахии.       Видение искажается, оно плывет, и я вижу, как последний видящий глаз жертвы прикрывается. Как раз на том моменте, как второй силуэт решает сделать шаг из темноты. А тот, кого я ненавижу даже больше Батори — пронзает клинком грудь девушки, цепляя и ребенка.       — Нет! — Лада громко и часто дышит, то же делаю и я. В видении ее не было видно, но она присутствовала. Что видела? Все ту же картину? Или для нее, как для приемной матери Маркуса, все казалось еще более ужасным?              «Маркус… он тоже разорвал свою мать изнутри?»              Змейка хватается за живот и грудь. И меня озаряет: она видела все от лица Сианы… чувствовала все, что и она!       — Там… твой… малыш… — Влада хочет заглянуть в яму, но стригойка вдруг ревет, и Тени тут же вынимают клинки. — Нет! Не над… — огромная лапа со стремительной скоростью врезается в мое тело… Когти вспарывают бедро и живот, но я успеваю оттолкнуть Золото в сторону Дамира.       — Влад! — вонючая пасть обрывает окрик княжны, сжимаясь на моей шее и лице. Шея хрустит под натиском длинных клыков, маска крошится с левой стороны. Мышцы горят, чувствую, что еще чуть-чуть и мне оторвут голову. Смогу ли я так умереть? Или соберусь по кусочкам? — Я сказала: нет!       Не знаю, что делают другие, но стрыга замирает и даже слегка отпускает меня. Приказ Скорбящей для нее сильнее боли от клинков Теней, которые они обрушили на нее.       — Сдохни, тварь! — одно быстрое движение позади головы монстра. Два движения клинков по бокам, и я могу сделать вдох. Мышцы челюстей раскроены Никлаусом с одной стороны и Себастианом с другой.       Кровь заливает мне глаза, лишь проморгавшись, вижу, что голова стрыги валяется у моих ног, а возле порубленного тела стоит Лука с бешенным взглядом.              «Только не сейчас… Не хватало еще и его помутнения…»              — Твою мать, — тело дергается из-за спазма мышц, и из раны на животе хлещет кровь, марая мне сапоги. Комната начинает свое движение, но я хочу сейчас лишь… — Ты в порядке? — ее глаза расширены, Змейка с ужасом смотрит на то, как я сдерживаю руками свои внутренности. Единственное, что меня сейчас волнует — это ее безопасность, а все, что приходит в голову — улыбнуться, но кровь собирается во рту и течет между губ. Из-за этого лишь больше пугаю жену.       — Влад…       — Ус… покой… ся. Все… хо… шо, — Никлаус забрасывает мою руку себе на плечо, но я не отвожу от нее взгляда. — Дев… не даст…       Тьма слишком быстро подбирается ко мне, и я уже буквально наваливаюсь на Ника.       — Она… не дол…       — Мы поняли, — в один голос отвечают Тени, они пытаются сказать еще что-то, но их прерывает короткое:       — Мама?..       Из тьмы в углу появляется мальчишка: с мертвецки-бледной кожей, выделяющимися клыками, когтями и заостренными ушами. Одежда изодрана и замызгана, явно мала ребенку. Грязные волосы слиплись и свисают сосульками, а вот глаза горят оранжевым.       — Дракул, он опасен, — предупреждает Дев, но я уже ничего не могу сказать — сил нет, держусь в сознании из последних сил.              «Это… он… из… ви…дения…»              Тьма клубится около мальца, а звериные глаза выцепляют Владиславу.       — Это ты… убила мою маму? — он оскаливается и бросается на Золото, даже мои глаза не поспевают за ним, и я уже ничем не могу помочь. Тьма настигает меня.              «Вла…дис…»              Лишь дробь капель замирает в моем сознании.              Кап. Кап. Кап.       Холод сковывает тело, тот, что я испытывал уже множество раз, спускаясь сюда. Он знаком мне. Выжжен в моих костях, заставляет кровь медленно ползти по венам. Пробирается в мою голову с нарастающим шипением тысячи мертвецов.              Я разочарован, сын.              Руки вывернуты за спиной, колени вбиты в агатовый пол, чувствую, как запертые в нем скелеты медленно царапают мне кожу, как крысы, пробираются внутрь меня. Они все ближе, как и я к концу.              Разве ты не должен был привести ее сюда? Отдать мне?              Голос Древнего бога ввинчивается в мои виски, тело сжимается сильнее с каждым новым словом. Из носа капает кровь.       Кап. Кап. Кап.              ОТВЕЧАЙ!              Звон в ушах настолько громкий, что звук на мгновение пропадает. Единственная теплая жидкость здесь стекает по моей шее. Крововещатели клацают гнилыми челюстями, но до меня едва доносится этот звук.              Молчишь?              Лилейный голос, но именно он заставляет любое существо трепещать перед его хозяином.              Тогда я принял правильное решение…              О чем он? Что имеет в виду?       Но каменная статуя Отца ухмыляется, и острые сколотые ногти его жрецов сдирают кожу с моих предплечий и спины. Меня впечатывает в пол невиданная доселе сила. Каждая кость трещит под ее тяжестью, каменная плоть гнется и расползается, кровь вспенивается. Хочу закричать, хочу встать, вырваться из этих оков, но даже хрипу не вырваться из этой Гробницы. Треск костей оглушает, сухожилия и мышцы рвутся, скребусь об каменный пол, но кисти рук выворачиваются в другую сторону, пальцы ломаются, изгибаясь в стороны. Таков гнев Бога, которому я имел неосторожность поклясться в верности.              Это только начало, сын… посмотри, кто к нам заглянул, пока ты еще можешь видеть.              Насмешка, такая естественная и кровожадная, она проходится по мне, и из легких выходит последний воздух, сдавленным сипением.       Звякают цепи, шарканье немного отвлекает от раздираемой боли, но она ничто, в сравнении с той, что я испытываю, когда вижу ее.       Владиславу, нагую и испуганную. Крововещатели крепко держат ее тонкие запястья, покрытые запекшимися бурыми пятнами. Тело дрожит, она с ужасом смотрит на то, что делают со мной, и из черных, как и все в этом проклятом месте, глаз льются слезы.              «Не трогай ее!»              Ответом мне является безудержный хохот.              Она — твоя плата, сын. И наказание за дерзость…              Нет! Нет! Нет!       — Влад… — тихий зов, но он отдается во всем моем теле. Пытаюсь опереться на сломанные запястья, но руки не выдерживают напора, и кость ломается, с чавканьем прорезая кожу. — Влад!              «Отпусти ее! Я буду служить тебе вечность! Только отпусти!»              Будешь…              Снова этот ласковый тон.              «Нет! Пожалуйста, молю!»              Будешь. А еще будешь знать, что я делаю с предавшими меня.              Владиславу толкают к Черному Солнцу, моя Змейка падает, сдирая кожу на коленях, дрожит, как олененок, а эти безмозглые твари уже хватают ее за длинные волосы. Серпы с двух сторон огибают оголенную шею, вижу дикий ужас в любимых глазах, она что-то шепчет, глядя на меня, но я не слышу, не понимаю!              «Нет! Нет! Отпусти ее!»              Резкое движение, и грудь заливает свежая кровь. Бледная кожа расползается, обнажая красную плоть. Владислава захлебывается, а я кричу. Пытаюсь встать, пытаюсь вырваться, ринуться к ней, но не двигаюсь с места.              Ты посмел полюбить, сын, и твоя любовь стала ее погибелью…              Живая половина лица на статуе изгибает губы в оскале, ровняясь с мертвой, костлявой частью.              Но я справедлив, я дарую ее любовь тебе, ты заслужил.              Один из жрецов склоняет голову в поклоне, а следующим движением сминает ребра Владиславе, врезаясь в ее спину когтями.              «Хватит!»              На обескровленном лице больше нет эмоций, оно медленно лишается какого-либо выражения, обретая покой, лишь последняя слеза стекает со слипшихся ресниц. Прислужник Отца вырывает свою руку, а с ним и… сердце Владиславы, протягивая его мне.       — Не-ет! — голос, наконец, прорывается, и я больше не сдерживаюсь. — Я убью тебя! Слышишь?! Я УБЬЮ ТЕБЯ! Уничтожу!       Громкий хохот с новой силой обрушивается на меня, вырывая дух из тела, но ощущение того, как я сжимаю горло Отца настолько реально, что смеяться начинаю и я сам.