Слово русского императора

      Стопы закоченели от холода. Каждый новый шаг давался ему с трудом — ноги погружались в снег почти до колен, и от этого снега, поблескивающего морозным серебром в свете луны, веяло ледяным дыханием зимы. Она неистовствовала, норовила пробраться до самых костей, кусала за щеки и завывала печальным стоном где-то в верхушках сосен. Лишь этот звук нарушал молчание ночи. Вокруг была тишина.       Позади вилась тонкая цепочка следов, еще не засыпанных пургой, изо рта вылетали облака пара, которые тут же растворялись в темном морозном воздухе. Если бы он знал, куда идет, его путь не был бы так страшен!       Впереди виднелись лишь однообразные стволы деревьев. Трещины их коры белели затейливыми узорами, напоминая то ли чешую рыб, то ли вены на человеческих руках. Мохнатые ветви сосен, принявшие неясные очертания в ночной темноте, были похожи на лапы огромных диких зверей, что поджидали бедного путника в глубине леса, куда он неумолимо направлялся.       Что ему понадобилось в этой обители первородного ужаса, где дикая природа берет верх над волей человека? Для чего он продолжал идти вперед, если понимал, что его путешествие бессмысленно?       Он чувствовал, как с каждой секундой все больше замерзает. Ему нужно было идти быстрее, чтобы разогнать кровь, чтобы согреться, но сил на быстрый шаг не оставалось. В какой-то момент путнику показалось, что он умрет в этих бескрайних снегах.       Вдруг он услышал шаги где-то позади себя, будто кто-то пробирался за ним через лесную чащу. Он замер, прислушиваясь. Шаги приближались.       Теперь он слышал их более отчетливо, и чем ближе они становились, тем сильнее ужас сковывал его сердце.       Он оглянулся.       Прямо на него из-за деревьев надвигалось расплывчатое черное пятно. В темноте сложно было различить очертания этого существа, но всего лишь через несколько мгновений путник увидел, как пятно наклоняется к его следам и что-то вынюхивает.       Совсем скоро лунный свет обозначил мохнатую голову и огромное туловище на четырех лапах. Внезапно путник осознал, что забыл, как дышать.       Из лесной чащи на него надвигался медведь.       Он не знал, что принято делать в таких ситуациях, он никогда не представлял себя наедине с медведем. Есть ли смысл бежать? Возможно ли спастись?       Несмотря на то, что в глубине души он осознавал бессмысленность любых попыток бегства, путник ощутил небывалый прилив сил, исходящий из его сердца, как будто оно исполинскими толчками вгоняло кровь в его закоченевшие конечности, чтобы он мог хотя бы попробовать бежать.       И он побежал.       Теперь ему не было дела до вьюги, завывающей над его головой. Все мысли его занимали лишь ноги, которые продолжали проваливаться в сугробы, отчего скорость, которую он намеревался развить, казалась почти ничтожной. Тем временем медведь заметил его.       Не трудно было догадаться, что шум привлечет внимание голодного животного. Ему доводилось слышать, что зимой медведи особенно злые. Горе тому, кто попадется на глаза проснувшемуся от спячки медведю!       Зверь, приученный к тяготам лесной жизни и имеющий перед человеком значительное преимущество — четыре лапы вместо двух ног, настиг беглеца почти мгновенно.       Путник почувствовал, как горячее зловонное дыхание обдает его спину. Был ли смысл и дальше пытаться переставлять ноги, если его судьба была уже решена?       Медведь повалил человека на землю, и тот в последней попытке защититься перевернулся на спину, выставляя руки вперед. Преграда была такой незначительной для дикого зверя, что он вовсе не обратил внимания на этот отчаянный жест и навалился обеими лапами на грудь путника, вырывая из нее клоки окровавленной одежды.       Медведь рычал, скулил и неистовствовал, ребра ломались под его весом, и человеку хотелось закричать, позвать на помощь. Он до сих пор не мог понять, как, истекая кровью, имея теперь вместо грудной клети кровавое месиво, где на последнем издыхании стучало испуганное сердце, он все еще оставался живым.       Человек хотел закричать, он открывал и закрывал рот, из которого лилась розоватая пена, но не мог издать ни единого звука. Он не мог кричать.       Неужели этому не суждено было кончиться? Почему, почему смерть все не приходила и заставляла его испытывать все эти мучения? Возможно ли так долго оставаться живым?       Ни хрипа, ни стона, ни шипения не доносилось из его рта, хотя ему казалось, что нельзя было напрягать голосовые связки сильнее. Желтые медвежьи глаза и ряд острых клыков, вырастающий из распахнутой пасти, застыли перед его глазами, и это была самая жуткая картина, которую кто-либо может увидеть последней в своей жизни.       Зубы клацали перед его лицом, из медвежьей пасти исходило редкостное зловоние, но человек больше не мог ни пошевелиться, и отвести глаз от своего палача.       Вдруг он почувствовал, как кто-то настойчиво тормошит его за плечо.       Ему показалось это странным — кроме медведя рядом не было ни единой живой души, но затем ночную темноту пронзил обеспокоенный возглас:       — Проснитесь, сир!       И он открыл глаза.       Императорская спальня была погружена в предрассветный полумрак, поэтому Наполеон не сразу разглядел обеспокоенное лицо Констана, который склонился над его кроватью. Наполеон не понимал, что происходит.       Его сердце продолжало глухо колотиться от ребра, ночная рубашка была влажной от пота, дыхание — тяжелым. В голове все еще гудело медвежье рычание, поэтому Бонапарт не сразу пришел в себя, а когда его глаза наконец привыкли к темноте, он спросил:       — Что случилось?       — Сир, вы кричали во сне, — ответил камердинер. — Вас мучают кошмары?       — И в самом деле, — задумчиво произнес Наполеон, пытаясь вспомнить детали сна.       — Я принесу вам чистую рубашку, — тут же спохватился Констан и исчез, чтобы через пару минут вновь появиться в дверях с рубашкой в руках.       Он помог Наполеону переодеться.       — Мне снился странный сон, Констан, — сказал вдруг император, когда камердинер хотел уходить. — Как будто огромный медведь прыгнул мне на грудь и разорвал ее в кровавые клочья, — он усмехнулся. — Спасибо, что разбудил меня. Скажи, я сильно кричал?       — Мы с Рустамом слышали крик в нашей комнате, и все не могли решить, стоит вас будить или нет, — сказал Констан. — Но я сомневаюсь, что вас слышал хоть кто-то за пределами ваших покоев.       — Хорошо, — Наполеон кивнул. — Хорошо, у меня есть еще пара часов до утра, и я надеюсь, этот медведь больше не появится. Как думаешь, что это может значить?       Констан пожал плечами:       — Не знаю, сир, я не силен в толковании снов. Что вообще может значить медведь?       Наполеон снова усмехнулся и кивнул, отпуская камердинера. Когда дверь за Констаном закрылась, Наполеон снова лег в постель, но теперь уже не мог сомкнуть глаз.       Он устремил свой взгляд в потолок и долго размышлял над своим кошмаром, ведь он прекрасно знал, что может означать бурый медведь.

***

      Это была его давняя привычка — принимать ванну с утра. Привычка, приводящая мысли в порядок и придающая его утренней рутине желаемую закономерность, убежденность в том, что он еще держит все под контролем. Наполеон считал, что контроль начинается с таких ничтожных вещей, как утренний туалет или порядок блюд за завтраком — все должно быть безукоризненно, отточено до мелочей, согласно его вкусам. Иному могло показаться, что образ жизни императора французов был на редкость хаотичен и непредсказуем, но разве может военный, ставящий дисциплину превыше всего, позволить хаосу завладеть хотя бы одной из сфер своей жизни?       Вода была идеальной температуры — не слишком горячая и в то же время не холодная, весьма подходящая погоде расцветающей осени, когда деревья уже пестрят множеством красок, от бордовых до желтых, но и не стремятся обнажить своих ветвей.       Наполеон велел Констану оставить его наедине со своими мыслями, которые занимала предстоящая встреча с Александром. Несмотря на их сумбурное прощание и некоторую сухость переписки последних месяцев, Бонапарт ожидал нового свидания с небывалым воодушевлением, за которое не раз себя осаждал. В конце концов, прежде всего он был императором, и лишь потом человеком.       Однако, лицо Александра, выплывающее из ночного полумрака, когда они поспешно прощались в Кракове, снова и вновь представало перед его мысленным взором, и он ничего не мог с этим поделать.       Внезапно император французов услышал, как дверь в ванную приоткрылась, и позади него послышался неуверенный скрип половиц, будто кто-то крался к нему с грацией кошки. Наполеон напряг слух, пытаясь понять, кому принадлежали столь осторожные шаги, и произнес на всякий случай:       — Констан, я ведь просил тебя оставаться в гостиной!       В то же мгновение чьи-то ладони с удивительно холодными пальцами легли на его плечи и принялись поглаживать обнаженную кожу с женской нежностью, на которую были способны очень немногие.       Наполеон настороженно замер, игнорируя ласку. Он не спешил оглянуться, определенно боясь того, что эти руки будут принадлежать не тому, кого он уже успел представить за своей спиной.       Тем временем ладони плавно спустились к ключице и ниже — к груди. Наполеон не смел упустить такой соблазнительной возможности и, схватив правую руку своего невидимого гостя, медленно поднес ее к губам, оставляя горячий поцелуй на запястье.       Сверху послышался сдавленный вздох. Бонапарт усмехнулся и коснулся губами ладони, затем — пальцев и произнес тихо, но так, чтобы его гость услышал:       — Я как раз думал о вас, мой ангел.       Прятаться больше не было смысла, и поэтому Александр показался из своего укрытия и вальяжно уселся на край ванны по правую руку от Наполеона.       Он выглядел немного уставшим — долгие часы дороги давали о себе знать, но синева под его проникновенными голубыми глазами лишь подчеркивала аристократичность русского императора. Мундирный сюртук он, наверно, оставил в гостиной, или бесшумно скинул по дороге к ванне, потому что его грудь и руки скрывала лишь свободная белая рубашка, местами чуть смятая вопреки идеальному образу царя. Она выбивалась из-за пояса черных штанов, которые, вероятно, были единственным элементом одежды, прежде представлявшей собой полноценный мундир Семеновского полка. Эту формальность Александр предпочел оставить за дверями комнаты.       Он сидел на краю ванны, склонив голову набок, вырисовывал указательным пальцем круги на воде и изредка поглядывал на Наполеона из-под опущенных ресниц, совсем как миловидная кокетка на балу. Будто он смущался смотреть на Бонапарта открыто, будто после всего, что между ними было, еще оставалось место для смущения.       Наполеон открыто пожирал Александра глазами. Он жадно ловил каждый этот взгляд и между тем пытался наиболее детально запечатлеть в своей памяти синяки под глазами, белые кудри, падающие на лоб, полуулыбку бледных губ и каждую, каждую складку чертовой рубашки, под которой, он знал, пряталась разгоряченная нежная кожа.       Наполеон не сразу понял, насколько он был напряжен, насколько его взгляд мог бы показаться враждебным, слишком пристальным, слишком голодным. Но как иначе стал бы он смотреть на объект своих самых непристойных снов, самых сокровенных желаний? Как бы еще он смотрел на человека, которым хотел обладать больше всего на свете и который теперь находился от него на расстоянии вытянутой руки? Что мешало ему теперь наброситься на Александра и содрать с него эту рубашку, какие формальности? Но Наполеон медлил.       После стольких месяцев разлуки, стольких сладких грез и воспоминаний, грань между реальным Александром и Александром из этих грез постепенно стерлась, и теперь Бонапарт пытался убедить себя в том, что русский император сидит перед ним на самом деле.       Наполеон хотел было вновь поймать царскую руку, чтобы убедиться, что она реальная, но потом остановил себя. Он бы предпочел счастливо любоваться миражом, чем бросать себя в холодные объятия реальности.       Разлука, что же ты делаешь с людьми!       — Меня встретил маршал Ланн, — вдруг тихо сказал Александр. Лазурные глаза устремились на Наполеона. — Очень любезный и обходительный человек, я бы ни за что не поверил, что у вас в армии он известен своим умением браниться.       Бонапарт ожидал чего угодно, но только не этого. Сперва он молча смотрел на царя несколько секунд, а затем усмехнулся и произнес:       — Ах, этот гасконец оказывается умеет держать себя в руках! Никогда бы не поверил, что он может быть любезным!       —  Только он и Констан знают, что я пробрался сюда, — заискивающе сообщил Александр.       — Но, ангел мой, что же вы сделали с Коленкуром?       — За генерала не беспокойтесь, он отдыхает с дороги. А что, вы велели ему следить за мной? — Александр хитро улыбнулся.       — Ни в коем случае, мой ангел, ни в коем случае!       — Я мчался к вам с самого Веймара, — Александр вдруг расправил плечи и высокомерно посмотрел на Наполеона сверху вниз, — а вы между тем плескаетесь в воде, и я вынужден красться в ваши покои как какой-нибудь вор или тайный агент!       — Но, согласитесь, это куда романтичнее, чем встреча на официальном приеме, — на этих словах Наполеон брызнул на Александра водой. Тот ахнул и театрально схватился за сердце.       — Никакого уважения к гостям! — воскликнул он. — Тогда и от гостей не стоит ждать уважения в ответ!       С этими словами он расстегнул пуговицы на штанах, быстро стянул их с бедер, и в следующее же мгновение остался в одной лишь рубашке. Наполеон наблюдал за этим с чуть приоткрытым ртом.       Тем временем Александр, расправив волосы рукой, перешагнул через бортик ванны и уселся в воду прямо перед Наполеоном. Белая рубашка окончательно намокла и стала совсем прозрачной. Вода в ванне все еще колыхалась от внезапного вторжения русского императора.       Александр царственно облокотился о бортик, чуть задрав голову и прикрыл глаза, изучая реакцию Наполеона. Ступня Александра «случайно» задела бедро Бонапарта, от чего тот вздрогнул.       — Ах, эта ванная такая тесная! — в голосе русского императора не было ни капли сожаления.       — Пожалуй, теснее кареты, — ухмыльнулся Наполеон, подстраиваясь под эту игру.       Бонапарт коснулся рукой лодыжки Александра и медленным движением поднялся вверх, останавливаясь на выступающем из воды колене. Пальцы обвели неровный круг, задержались на впадинке сбоку и вдруг императора французов осенила мысль: «Он реальный!»       «Он реальный!» — повторил Наполеон про себя, сжав пальцами колено Александра, который удивленно наблюдал за действиями Бонапарта и не мог понять, почему Наполеон медлит.       «Он здесь, я снова его касаюсь!» — не отпускала пульсирующая мысль. Как будто могло быть иначе, как будто Александр мог быть лишь частью странного сна, который преследовал Бонапарта этой ночью.       Наполеон наклонился и оставил на колене Александра горячий поцелуй. Александр шумно вздохнул и потянулся к императору французов, чтобы тот целовал теперь уже царские губы.       С рубашки Александра беспощадно стекала вода, влажная ткань мазала Наполеона по груди, но он не замечал этого, увлеченный губами, которых не целовал уже год. Если бы ему пару месяцев сказали, каким сладостным станет их воссоединение, он бы не смог спать долгие ночи, не смог бы думать о делах государства, потому что все его мысли, все желания и стремления заключились бы лишь в одном человеке, который был настолько далек, что, наверно, даже не понял бы, какие страдания причиняет кому-то на расстоянии тысяч миль.       Ловкие руки скользили по груди Наполеона, шаловливо спускались ниже, затем взметались вверх, дразня, упорствуя, вызывая вздохи разочарования. Александр разместился на бедрах Бонапарта, обнимая его туловище ногами, причем сделал он это так естественно, как будто они каждый день встречались в тени алькова для любовных ласк.       Как же Наполеон был благодарен себе за то, что во время разлуки он так умело смог спрятать свои чувства в отдаленный «ящик» своего сознания, чтобы они не мешали ему функционировать. Как жалок правитель, не способный справиться с собственными эмоциями! И как страшен тот момент, когда он наконец позволит себе отдаться порыву!       Ладонь Александра скользнула ниже, потом еще ниже, обхватила под водой напряженную плоть Наполеона и сделала легкое движение. Бонапарт закусил губу и вцепился пальцами в бортики ванной. Губы русского императора оказались прямо возле его уха, сладкий шепот раздался совершенно отчетливо, оставляя на шее мурашки:       — О, сир, вы так напряжены…       Ладонь продолжала двигаться. Наполеон торопливо нашел губы Александра и принялся их жадно целовать, то ли потому, что теперь нуждался в них, как в воздухе, то ли потому, что боялся застонать. Русский император отвечал на его поцелуи с лукавой улыбкой, не прекращая своего занятия. Свободной рукой он обхватил подбородок Наполеона, заставляя задрать голову для новых поцелуев и совершенно отвлекая императора французов от того, что происходило внизу.       Темп менялся слишком часто. Мгновениями Бонапарту казалось, что он вот-вот достигнет пика, но Александр, будто читая его мысли, своевременно замедлялся и наслаждался мучениями Наполеона. Безжалостная рука двигалась плавно и обманчиво нежно, заставляя императора французов сильнее цепляться пальцами в бортики ванной.       — Вы все еще не можете расслабиться, милый мой, — прошептал Александр, отвлекаясь от зацелованных губ. — Я ведь пытаюсь вам помочь…       — Черт бы вас побрал! — прохрипел Наполеон, прерывисто дыша.       Алекандр рассмеялся холодным серебряным смехом и склонился к шее Бонапарта, дразняще покусывая кожу.       Наполеону хотелось приказать ему перестать играть в эти никому ненужные игры, хотелось приказать, чтобы царь оставил всякие издевательства и даровал наконец измученному любовнику разрядку, но разве мог император приказать императору? В этот момент, на грани экстаза и пытки, Наполеон вдруг с ужасом осознал, что впервые за столько времени Александр имел над ним полную власть. Управлял его телом, эмоциями, желаниями… и не прилагал к этому совершенно никаких усилий.       И как же сладко, как же болезненно хотелось наконец сдаться обладателю этих жестоких рук, этой мраморно белой груди и лазурных глаз, которые не прекращали смеяться! Как хотелось позволить себе мимолетную слабость — всепоглощающее наслаждение от того, что кто-то обрел над ним контроль.       «Господи, я сдаюсь!» — вспыхнула мысль пятнистым фейерверком. На какое-то мгновение в глазах потемнело, Наполеон вновь впился в смеющиеся губы и в тот же миг излился в руку Александра.

***

      — То есть, Франц решил не удостаивать нас своим присутствием? — небрежно спросил Наполеон у Талейрана утром следующего дня.       Он сидел за рабочим столом, но все еще был одет в длинный халат то ли потому, что его совершенно не заботил его внешний вид, то ли потому, что тем самым он хотел показать князю Беневентскому свое небрежное отношение к заданному вопросу. Среди бумаг, разложенных на столе, стояла чашка с кофе, терпкий аромат которого отчего-то успокаивал и напоминал о счастливых днях, проведенных в Венеции.       В полдень накануне состоялась официальная встреча императоров в окружении доверенных лиц и многочисленных королей, князей и герцогов Рейнского союза, которые благоговейно обступили виновников торжества. Наполеон до последнего надеялся, что визит австрийского императора все же развеет сомнения насчет приближающейся кампании (Бонапарту очень хотелось, чтобы она все же не состоялась), но Франц не приехал, и последняя надежда рушилась на глазах, подобно карточному домику.       — Император глубоко сожалеет, что не может присутствовать в Эрфурте, — спокойно сказал Талейран. — Вместо него сегодня утром прибыл барон Винцент, который будет представлять интересы Австрии в течение всего конгресса.       — Будет докладывать Францу обо всем, что происходит, — подытожил Наполеон, махнув рукой. — Австрия вооружается, вы сами знаете об этом.       — Вы ведь помните, сир, что я вижу в Австрии только союзницу. Не стоит относиться к ней с таким предубеждением.       — Предубеждением? — чашка шумно звякнула от удара о столешницу. — Я говорю с вами о подтвержденных фактах, а вы называете умение видеть — видеть своими глазами, черт возьми! — предубеждением?       Талейран склонил голову, пальцы сильнее вцепились в набалдашник трости.       — Я ведь показывал вам доклад Андреосси, — сказал Наполеон уже тише. — Можете сами его обо всем подробно расспросить. Он прибыл в Эрфурт, достойная конфронтация барону Винценту, не находите? Я не могу полагаться лишь на предположение, что Австрия чтит наше перемирие. Сейчас я отзову все войска в Испанию, и Австрия ударит, разве я не прав?       Ответа он не дождался. В дверь кабинета постучали, и голос Констана объявил:       — Сир, к вам император Александр.       — Впустите! — отозвался Наполеон и, еще раз смерив Талейрана задумчивым взглядом, сказал:       — Мы еще продолжим этот разговор.       Князь сдержанно поклонился и ответил:       — Непременно, сир.       С этими словами он удалился, пропустив в кабинет русского императора.       Александр искусно сделал вид, что видит покои Наполеона впервые.       — Чертовы дипломаты! — вырвалось у Бонапарта. — Мой дорогой Александр, прошу меня простить, я совсем не позаботился о своем туалете. Эта Австрия отняла у меня все время и нервы в том числе!       «Мой ангел» никогда не проскальзывал в его словах, когда их встреча была официальной. Однако, стоило Александру подойти ближе к его столу, Наполеону захотелось отбросить прочь все формальности, сжать руку русского императора в своих руках, целовать ее и причитать «мой ангел, мой ангел!»       На Александре был его привычный мундир Семеновского полка. Шляпу он аккуратно снял и, не спрашивая разрешения, положил на стол, в чем был совершенно прав — даже во время официальных встреч они всячески пренебрегали субординацией. Волосы под шляпой немного растрепались, но Александр об этом не знал, а Наполеон никогда бы ему не сообщил, потому что едва заметная крупица хаоса в волосах делала русского императора живым и до невозможного соблазнительным.       — И вам доброе утро, — мягко улыбнулся Александр. — Что же там с Австрией?       — О, об этом чуть позже, мой ан… Кхм, вы ведь прежде всего приехали в Эрфурт за тем, чтобы решить судьбу Порты, верно? — Наполеон встал из-за стола, сложил руки за спиной и сделал пару шагов вдоль кабинета. — Вынужден вас разочаровать: испанские дела мешают мне устроить раздел Османской империи прямо сейчас. С ним придется повременить.       — Что вы, я бы не стал ехать сюда ради Порты, — улыбнулся Александр. — Знаете, зачем я приехал? Ах да, вы вчера уже все поняли. Да-да, продолжайте!       На мгновение Наполеон замер вполоборота, уставившись на русского императора, на лице которого замерла невинная улыбка. Наполеон сглотнул, отвернулся и потер лоб рукой. О чем это он…       — Поэтому я предлагаю вам присоединить Молдавию и Валахию… для начала, — продолжил он, расхаживая по кабинету.       — Пока нам этого хватит, — отозвался Александр.       — Превосходно, — подытожил Наполеон и чуть не споткнулся о полу халата. — О, merde! Констан! Принеси мой мундир! Прошу меня простить, Александр, но из-за этой Австрии весь день пошел наперекосяк.       В кабинет проскользнул камердинер, оставил аккуратно сложенный мундир на кресле и исчез.       — Надеюсь, вы мне поведаете о том, что же вас так разозлило, — произнес русский император.       Наполеон, который уже успел сбросить с себя халат и по-армейски быстро натягивал мундир, ответил:       — Франц посчитал нас недостойными его присутствия.       — Я не думаю, что он бы осмелился сказать такое… вам, — усмехнулся Александр.       Наполеон повернулся к нему в расстегнутом камзоле — армейская сноровка против многочисленных пуговиц была бессильна.       — Я кратко изложил суть всего того словесного потока, который он вылил на меня в своем письме, — пояснил он. — Чертовы дипломаты!..       Александр покачал головой и преодолел расстояние между ними, заставив Наполеона вновь замереть в удивлении. Своими длинными музыкальными пальцами русский император принялся застегивать пуговицы на камзоле.       — Я получил точно такое же письмо, — тихо сообщил он. — Не думал, что вас так расстроит отсутствие императора Франца.       Наполеон шумно вздохнул — руки Александра были непозволительно близко.       — Вы все еще шутите, — сказал Бонапарт. — А вы знаете, что Австрия готовится ударить и ждет подходящего момента?       Он изучал сосредоточенное лицо Александра пока тот заканчивал с пуговицами. Когда последняя была застегнута русский император посмотрел на него:       — Вы всюду ищете угрозу.       — Я всюду ее чувствую, — поправил его Наполеон. — И это предчувствие никогда меня не подводило.       — Вам нужно перестать волноваться из-за Австрии.       — Мне нужны гарантии! Александр, вы ведь знаете, что половина моих сил находится в Испании? Война на два фронта это самое ужасное, что может случиться, и Австрия это знает! Она ждет, пока я брошу все войска на Пиренеи, чтобы напасть!       Ладони Александр мягко легли на его грудь, будто русский император теперь не знал, куда деть свои руки. Возможно, он слушал, как под тканью малахитового камзола бьется сердце Бонапарта. Возможно, так Александр пытался прочитать истинное волнение императора французов, пряча этот маневр под любовный жест, Наполеон не мог сказать точно.       Лазурные глаза одарили его ласковым взглядом.       — И что же вы предлагаете с этим делать? — поинтересовался Александр.       — Мне нужна будет ваша поддержка в разоружении Австрии, — твердо сказал Наполеон.       Александр грустно усмехнулся:       — Это нельзя так просто устроить.       — Почему? О, Александр, нам с вами нужно лишь надавить на Франца и убедить его в неприкосновенности его страны! Подпишем договор, дадим ему наше слово, и вопрос будет решен, что скажете?       Александр сделал шаг назад и спрятал руки за спину.       — То есть, вы хотите, чтобы я лично приложил руку к разоружению Австрии? — уточнил он.       — По-другому не выйдет! — воскликнул Наполеон. — В Европе всего три сильных империи — Франция, Россия и Австрия. Если мы с вами объединимся в едином желании устранить Австрию как потенциальную опасность, ей придется подчиниться! Но, заметьте, я не говорю о насильственном подчинении, нет! Мы сможем все решить путем мирных переговоров!       Александр покачал головой и усмехнулся:       — Вы ведь понимаете, что сейчас предлагаете мне посягнуть на свободу суверенного государства? Это — унижение, сир! Вы говорите о гарантиях, а какие гарантии будет иметь Австрия, находясь безоружной меж двух сильнейших держав Европы?       — Вы намекаете на то, что это Франц боится, что мы на него нападем?! — вскричал Наполеон. — Сдалась мне эта Австрия! Если бы не ее вечное желание влезть в дела Франции, ее существование бы вовсе меня не заботило! Александр, — он схватил русского императора за плечо, надеясь, что так тот прислушается к его словам. — Мне жизненно необходимо уладить испанские дела, но Австрия связывает мне руки. Англии нужно только слово сказать — и австрийские батальоны вновь перейдут границу. По воле Англии вы ведь все так легко забываете Аустерлиц!       Он замолчал, пытаясь отыскать на лице Александра намек на ответ, но русский император оставался безмолвным. Наполеону казалось, что нет вопроса более легкого, чем поддержка союзника в столь сложной ситуации. Похоже, Александр так не считал. Он смотрел куда-то на противоположную стену кабинета, как будто глубоко размышлял над доводами Наполеона, и на его лице воцарилась равнодушная пустота.       Наконец русский император перевел взгляд на Бонапарта и сказал:       — Нет, сир, разоружение Австрии невозможно.

***

      Наполеон видел Коленкура последний раз, когда давал ему окончательные инструкции касательно миссии в Петербурге. Тогда будущий посол Франции по-прежнему не был в восторге от возложенных на него обязательств и воспринимал свое посольство скорее как ссылку, чем как дело государственной важности, но Наполеону было совершенно все равно. Он верил, что Арман смог бы найти немало приятных занятий в столице России, между тем оставаясь незаменимым кадром в союзной стране, которой пока никто всецело не доверял.       В Эрфурте же Наполеон снова мог распоряжаться Арманом, как одним из своих генералов, и поэтому после прощания с Александром он тут же послал за Коленкуром. Генерал явился незамедлительно.       Здоровая бледность лица выдавала в нем человека, проведшего лето на севере. Что же касается туалета, генерал отдал предпочтение армейскому мундиру, вероятнее всего потому, что гражданскую одежду после года, проведенного вдали от Парижа, он считал уже вышедшей из моды. На самом деле, надобности в мундире не было ни малейшей, особенно для человека, выполняющего обязанности посла при русском дворе.       — Арман, я чертовски рад вас видеть, — сказал Наполеон, едва Коленкур перешагнул порог его кабинета. — Вы столько времени провели в Петербурге, что уж точно поможете мне понять этих русских.       Бонапарт жестом пригласил генерала сесть в кресло напротив его рабочего стола.       — И я рад вас видеть сир, — Коленкур коротко поклонился и занял кресло. — Мне казалось, вы с императором Александром достигли взаимопонимания еще в Тильзите.       — Тильзит! — усмехнулся Наполеон. — Сколько надежд было посеяно в этом слове! Сейчас я совсем не узнаю Александра. Что-то переменилось в нем, он совершенно не тот, кем был в Тильзите! Меня это пугает и настораживает.       — Я сомневаюсь, что человек, с которым вы провели столько времени, способен сильно измениться всего лишь за год, — сказал Коленкур.       — Или, быть может, он не открывался мне до конца? — предположил Наполеон, постукивая пальцами по столу. — Никогда бы не подумал, что в Александре может быть столько упрямства. Сегодня мне даже на долю мгновения показалось, что он меня не слышит!       Коленкур задумчиво поджал губы и ответил:       — Смею предположить, что вам не показалось.       Бонапарт резко прекратил стучать по столу и вопросительно взглянул на генерала:       — Что, простите?       Коленкур замялся, качнул головой и тихо произнес:       — Может, вы не знали, но… русский император глух на левое ухо.       Наполеон вскинул брови, затем нахмурился и издал нервный смешок.       — Вот видите! — воскликнул он после затянувшегося молчания. — Даже это ему удалось скрыть от меня! Но как об этом узнали вы? Он рассказывал?       — Что вы, сир, — улыбнулся Коленкур. — Если император не поделился этим с вами, со мною он тем более не стал бы делиться. Я просто наблюдал за ним, сир. Если вы будете немного внимательнее, то сможете проследить, что русский император всегда старается повернуться к собеседнику правой стороной. И императорский театр в Петербурге устроен таким образом, чтобы Александр не имел затруднений с пониманием пьес.       Наполеон откинулся на спинку стула, не отрывая от Коленкура восхищенного взгляда.       — Браво, Арман! — наконец сказал он. — Вы достигли вершины искусства шпионажа, я в восторге!       — Сир, я всего лишь выполнял свою работу.       — Вы помните, как устроен театр в Петербурге, Арман? — тут же спросил Наполеон.       — Да, сир.       — Позаботьтесь о том, чтобы Эрфуртский театр достиг такой же акустики и распорядитесь касательно расположения наших с Александром мест. Я подготовил для него широкую театральную программу. Будет жаль, если он не сможет насладиться ею сполна.       — Будет исполнено, сир.       Наполеон задумчиво уставился на свой рабочий стол, на котором всего лишь полчаса назад лежала шляпа русского императора. Они были в Венеции неразлучны, и много времени провели тет-а-тет в одном экипаже, практически не покидая его! Как Александру удалось это скрыть? Как удалось так незаметно наловчиться, чтобы Наполеон даже предположить не смел о возможной глухоте царя?       В памяти всплывали все новые и новые картины, на которые Бонапарт ревностно накладывал услышанную от Коленкура информацию: «…всегда старается повернуться к собеседнику правой стороной». И, пробравшись сквозь поток воспоминаний, Наполеон с ужасом для себя обнаружил, что Арман оказался прав. Как же так вышло, что обычный посол был к Александру внимательнее того, кто считал себя любовником русского императора? Это должна была быть либо поразительная наблюдательность, либо… Ох, дьявол, неужели он начнет подозревать Коленкура в чувствах к Александру? Какая глупость.       — И все же я считаю, что дело не только в глухоте, — наконец сказал Наполеон. — Сегодня я пытался убедить Александра в необходимости разоружить Австрию. Он категорически против.       Коленкур хмыкнул:       — Конечно, он против. Австрии ведь будет нечем защищаться.       — От кого ей нужно защищаться?!       — От вас, сир.       Бонапарт резко встал и ударил кулаком по столу.       — Merde! — воскликнул он. Коленкур вздрогнул. — Скажите вы мне, Арман, как дипломат, как человек, мнению которого я всецело доверяю, с какой стати мне нападать на Австрию? Почему Франц думает, что я хочу напасть?       — После того, как вы сделали немецких князей своими вассалами, после ваших действий в Испании и побед в Италии, императоры боятся, что вы захотите большего и только ищите способ ослабить остальные европейские державы, — ответил Коленкур.       — Большего? — переспросил Наполеон, сцепив руки за спиной. — Но Франция и так велика, какое же намерение они мне приписывают?       Коленкур бросил на Бонапарта печальный взгляд, будто ему было тяжело произносить вслух истину, очевидную для всех, но не для Наполеона. В глазах посла не было страха, лишь смирение. Он вздохнул и ответил:       — Они считают, что вы хотите править миром, сир.