Слово русского императора

      Около девяти часов утра, когда царь уже заканчивал свой утренний туалет, ему доложили, что его аудиенции хочет испросить Шарль-Морис де Талейран, князь Беневентский. Александр удивленно вскинул брови, все еще обозревая себя в зеркале.       В то утро отражение страшно ему нравилось, и он уже предвкушал, как аккуратно будет провоцировать Наполеона на любовные безумства, пока тот будет пытаться говорить о политике. О, этот день обещал быть превосходным! Но с чего вдруг к нему решил явиться Талейран? Тем более в утренние часы, которые по договоренностям были отведены императорам для личных дел?       Все это выглядело подозрительным, но страшно любопытным.       — Пусть войдет, — сказал наконец Александр и ответом ему послужило глухое постукивание трости о паркет.       — Спасибо, что приняли меня, Ваше Величество, — послышался тихий голос князя.       Александр обернулся.       Талейран уважительно поклонился несмотря на то, что распрямился после этого со значительным усилием. На нем был простой костюм из синего сукна, темный, не привлекающий внимания, как будто Талейран специально его заказал для того, чтобы вовремя исчезать в тени.       Глаза его, спокойные и полуприкрытые, в сочетании с вытянутым лицом делали его похожим на затаившегося в джунглях аспида. Казалось, Талейран не хочет напрягаться лишний раз и открывает глаза ровно настолько, чтобы уловить малейшее движение поблизости и бесконечно долго следить за своей жертвой, ни в коем случае не нападая первым.       — Доброе утро, Ваша Светлость, — поздоровался Александр. — Однако, для визита вы выбрали странное время. Князь улыбнулся уголками губ:       — Мне было необходимо быть уверенным, что наш разговор не будет прерван.       — Ваши слова меня пугают! Случилось что-то серьезное? — насторожился русский император.       — О, государь, вы сами долгое время были свидетелем того, как это «случалось», — вздохнул Талейран. — И в некотором роде были вынуждены оказать этому поддержку. Впрочем, для вас тогда не было иного выхода. Но теперь я обращаюсь к вам, как к единственному человеку, способному предотвратить непоправимое, и чьей власти будет достаточно для того, чтобы остановить грядущее безумие.       Александр нахмурился. Из всего, что сказал Талейран, русский император понял лишь, что его просят о помощи.       — Грядущее безумие? — переспросил Александр. — Князь, право, вы слишком пессимистичны.       — Опыт позволяет мне делать такие выводы, — Талейран задумчиво глянул на свою трость, как будто она была свидетельством того самого «опыта». — Именно поэтому сейчас я все свои силы отдаю на то, чтобы Европа не утратила своего облика. Вы ведь понимаете, о чем я говорю?       — Все свои силы? Как самоотверженно с вашей стороны, — хмыкнул Александр. — Уверяю вас, Европе ничего не грозит до тех самых пор, пока я не поддерживаю угнетения Австрии.       Талейран качнул головой:       — Это, бесспорно, важная деталь нынешнего внешнеполитического полотна. Вы говорите об этом с благородством Цезаря, но за вашими речами таятся слова Пилата. И это слова: «Я умываю руки».       — Теперь вы смеете обвинять меня в бездействии?! — Александр приподнял брови, голос его стал жестче.       — Что вы, сир! — Талейран вновь поклонился. — Я лишь пытаюсь сказать вам, что в скором времени ваша тактика утратит эффективность. Австрия не сможет долгое время содержать такую большую армию, в скором времени опять начнется война, а когда Австрия ослабеет, вы останетесь с Францией наедине, и ничто больше не будет способно удержать нашего императора.       — Зачем мне его удерживать? — удивился Александр. — У России и Франции сильный союз…       — Вы в этом так уверены?       Александр замер. Конечно, после Тильзита у него все еще оставались сомнения, подкрепляемые Чарторыйским, но в Эрфурте он по привычке воспринимал это союзничество как нечто само собой разумеющееся. По крайней мере, он не ожидал, что сомнения в крепкости этого союзничества поступят именно с французской стороны.       — Вы ведь сами свидетель всему, что происходит по мирному договору, подписанному в Тильзите, — спокойно сказал Александр.       — Вот именно, сир, — довольно улыбнулся Талейран. — Россия вступила в континентальную систему. Это — потрясающее достижение нашего императора. Но теперь ему мало этого, разве не так?       Александр усмехнулся. Талейран был чертовски прав!       — Ему мало этого от России, потому что ему мало тех обширных европейских земель, которые теперь попали под влияние Франции, — тем временем продолжил князь. — Наполеон не выводит войск из Пруссии, держит на прицеле Австрию и ведет захватническую войну в Испании, вы ведь сами это знаете! Он просит вашего содействия в решении вопроса с Австрией для того лишь, чтобы сосредоточить все свои силы в Испании и окончательно захватить Пиренеи. Наполеон объясняет это ведением войны против Англии. Не слишком ли много завоеваний для того лишь, чтобы ей противостоять?       — Только не говорите мне, что он хочет подчинить себе всю Европу! — Александр нахмурился. В этом восклицании он слишком явно выражал свое недовольство, как будто за громкой фразой хотел скрыть молодой побег сомнения, который уже щекотал его изнутри после их первой официальной встречи с Наполеоном.       — О, нет, сир! — губы Талейрана дрогнули в подобии кривоватой улыбки. — Я лишь хотел сказать, что он уже ее подчинил. Посмотрите, с каким пренебрежением он относится к герцогам Рейнского союза, с какой легкостью сажает своих родственников на европейские троны. О, сир, вы можете бесконечно долго закрывать глаза на его бесчинства, но что же случится, если нашему императору все же удастся завоевать Испанию?       Александр поджал губы. Воодушевленное настроение, с которым он проснулся тем утром, мигом исчезло. Ему не хотелось думать о том, что будет, об этом нечетком «если», которое устрашающе звучало из уст Талейрана. Но вдруг, вдруг князь все же окажется прав?       После громких побед Бонапарта сомнений в его армии и его военном гении не оставалось ни малейших. Александр даже мысленно исправил в словах Талейрана нечеткое «если» на «когда». И действительно, что будет, когда Наполеон наконец завоюет Испанию? О, это лишь вопрос времени. Но царь, всецело поглощенный делами России и собственными переживаниями, будто забыл о существовании прочих стран на континенте. Да, судьба их его тревожила, но не настолько, чтобы всерьез ею заниматься.       Когда Наполеон завоюет Испанию, он сочтет себя властелином мира, и решит, что теперь он выше русского императора, что власть его безгранична и что Россия теперь тоже не преданный союзник, а вассал.       Ведь, если вспомнить то, как начиналась эта бесконечно длинная война, ничто не предвещало полнейшего разгрома коалиций. Они набросились на ослабевшую Францию — Англия терзала с моря, австрийцы и русские взяли на себя сушу, но этот странный человек, — бог ли, гений ли? — выгнал Англию из французских портов и стал пожирать сушу кусок за куском. Сперва он защищал свою страну, но, увидев в поверженных противниках еще больший потенциал, стал поистине ненасытным.       Победные французские марши ненадолго стали для Александра чем-то родным и успокаивающим, как будто армия была неотъемлемой частью Наполеона, ведь раньше, гораздо раньше Александр считал, что Наполеон без армии не может существовать. Но что будет, если эти марши вдруг прозвучат у русских границ?       — Я слышу в ваших словах сомнение, Ваша Светлость, — вдруг произнес Александр. — Вы говорите «если».       — В случае, если вы окажете поддержку Франции и разоружите Австрию, сомнений у меня не останется ни малейших, — сказал Талейран.       — Нет, разоружить Австрию — это то же самое, что вырыть собственную могилу, — русский император покачал головой.       — Вы совершенно правы! — подтвердил Талейран. — Ваше Величество, среди монархов Европы вы вовсе не одиноки, но Европа надеется только на вас. Наш император становится крайне опасным, лишь об этом я хотел предупредить вас, сир. А сейчас, позвольте откланяться.       Александр задумчиво наблюдал за тем, как Талейран медленно наклоняется и встает с таким же трудом, как и до этого.       «Не доверять Талейрану! Не доверять Талейрану!.. Но, Господи, разве он не прав?» — думал русский император.       — Спасибо, Ваша Светлость, — произнес он. — Мне важно было это услышать.       Талейран слегка улыбнулся и вышел. Александр остался в кабинете совершенно один.

***

      Когда Александр вошел в кабинет Наполеона, он постарался изобразить на лице все то, что так ловко стер Талейран — любовь, кокетство, воодушевление… Однако, думал Александр, когда Наполеона разозлили австрийцы, он не скрывал своего возмущения даже наедине с русским императором. Он не находил нужным это скрывать, да и причина его гнева не была тайной.       Александру же в таком случае не оставалось ничего, кроме как обрушить свое негодование на самого Наполеона.       «О, как же вы мне надоели с этой Австрией!» — сказал бы он. — «Скажите, вы когда-нибудь успокоитесь? Скажите, вы когда-нибудь отстанете от Испании? От Пруссии? Закончится ли когда-нибудь эта чертова война с Англией? Скажите мне, скажите мне немедленно, когда мы с вами сможем наконец наслаждаться всеобщим миром? У нас есть все средства к его достижению, но вы — да, вы! — не хотите его! Прошу вас, Наполеон, не оставляйте меня наедине с этими волками, не становитесь сами волком!..»              Этот монолог никогда не был озвучен. Александр полагал, что эти слова кричат из его опустошенного взгляда, что они читаются в каждом его действии, что нет ничего проще, чем заметить их… Однако, он слишком верил в Наполеона и слишком недооценивал себя. Он полагал, что для Наполеона разгадать немое, отчаянное послание будет легко, но не учел того, что сам много лет удивительно хорошо скрывал свои мысли и чувства. Александр полагал, что Наполеон сможет заглянуть глубже. Наполеона интересовала только поверхность, только то, что Александр сам хотел показать.       Они говорили на одном языке, но уже не понимали друг друга.       — Александр! — поздоровался с ним Наполеон, когда царь вновь показался на пороге его кабинета. — Я надеялся, что вы придете раньше.       В то утро на нем был его привычный малахитовый мундир с белыми лацканами. Исчезла та теплая домашняя обстановка, в которой он встречал Александра неделю назад. Будто вся человечность Бонапарта исчезала вместе с халатом и недопитым кофе на углу его рабочего стола.       Теперь на столе Наполеона была лишь огромная стопка корреспонденции и карта Европы. При появлении Александра Бонапарт отложил в сторону чье-то письмо и тут же забыл о его существовании.       — Прошу меня простить, сир, у Константина было ко мне одно неотложное дело.       «Ах, Саша, зачем же ты ему соврал?» — вспыхнуло в голове. — «Ты ведь сделал это намеренно! Талейран был прав, ваш союз не крепкий вовсе. Даже ты, свято в него веривший последние месяцы, так его нарушаешь!»       — Благо, у нас есть достаточно времени, — улыбнулся Наполеон, поднимаясь из-за стола. — Прошу вас, проходите. Не хотите ли кофе? Нет? Я каждый раз удивляюсь тому, как смело вы отказываетесь от кофе, уму непостижимо! Как же вы умудряетесь без него работать?       Александр пожал плечами:       — Привык.       Наполеон замер, сцепил руки за спиной и посмотрел на Александра, слегка прищурившись:       — Привыкли, — констатировал он. — Мой дорогой, ваш брат, похоже, знатно потрепал вам нервы. Вы выглядите уставшим.       — Нет-нет, уверяю вас, я полон сил, — отмахнулся Александр. — Меня лишь интересует, что же вы избрали предметом нашей беседы в этот раз.       Наполеон усмехнулся:       — Но ведь вопрос с Австрией все еще не решен.       Если бы Александр был волен делать все, что ему вздумается, в этот момент он бы закатил глаза. Но в силу того, что он никогда не делал то, что ему вздумается, выражение его лица нисколько не изменилось, и он сказал:       — Я вам уже дал свой ответ.       — Но, брат мой, вы еще можете изменить ваше мнение! — возразил Наполеон. — Уверен, у нас получится прийти к соглашению.       Александр сам не заметил, как они медленно начали описывать круг по периметру просторного кабинета Наполеона, как будто это были не переговоры вовсе, а прогулка по комнате.       — Мы с вами придем к соглашению, если вы признаете, что Европа — это не просто кусок суши на карте, на котором вы можете расставлять оловянных солдатиков или убирать их, — сказал Александр. — Вы уже разбили австрийскую армию, к чему сейчас унижать императора Франца?       — А разве вас он не унизил, когда с таким пренебрежением отнесся к встрече в Эрфурте? — спросил Наполеон. — Будто наш конгресс — это шутка какая и вовсе не стоит внимания Его Величества! Нет, Александр, это не просто унижение, это — предупреждение об угрозе.       — И Франц, по-вашему, настолько наивен, что стал бы вот так прямо предупреждать вас, — улыбнулся Александр. — Уверен, у него нашлись иные причины…       — Не понимаю, какого черта вы его защищаете! — воскликнул Наполеон. — Есть в вас что-то до жути благородное, рыцарское, что заставляет вас заступаться за слабых и просить за них! О, Александр, как горько мне видеть, что вы расточаете это рыцарство на таких подлых людей! Думаете, они оценят ваше великодушие? Нет, брат мой, они им воспользуются, а после забудут обо всем, что вы для них делали!       — То же самое я могу сказать и о вас, — тихо заметил Александр. Наполеон удивленно на него посмотрел. — Только вы расточаете свое великодушие на своих приближенных, а я… я лишь хочу сохранить мир и гармонию в Европе.       — Брат мой, вы говорите об утопии!       — А разве человек, вздумавший в начале своего правления провести либеральные реформы в России (прислушайтесь, сир, — в России!), разве такой человек может мечтать о чем-то ином, кроме утопии?       Они остановились у окна. Наполеон замер напротив Александра и некоторое время задумчиво смотрел на него, и в его взгляде русский император читал то ли разочарование, то ли ту степень меланхолии, которая одолевает человека в миг бесшумного краха всех надежд.       Тяжелая рука Бонапарта легла на плечо Александра, и император французов сказал:       — Мечтать можно о чем угодно… мой ангел. На то они и мечты, что мы спасаемся ими от горестей реального мира, но горести эти неизбежно настигнут нас, если мы продолжим закрывать на них глаза.       Он замолчал, его печальный взгляд метнулся к губам Александра, а затем вновь поднялся к глазам, силясь отыскать в них ответ. Александр лишь улыбнулся уголками губ:       — В наших силах избежать печального исхода.       — Это именно то, что я пытаюсь донести до вас! — согласился Наполеон, и они продолжили прогулку по кабинету. — Поймите меня, сейчас хлипкое равновесие в Европе нарушает лишь Австрия. Вы знали, что у Франца казна скоро опустеет? Весь государственный бюджет идет на содержание армии, а теперь представьте себе его армию — уму непостижимо! Скоро у него закончатся деньги, и придется принимать решение — распустить армию или начать наступление. Уверен, Англия с легкостью склонит его ко второму варианту. Именно поэтому я не могу перебросить все войска на Пиренеи — что-то должно сдерживать Франца. А если я не могу перебросить все войска в Испанию, это значит, что война в Испании должна будет затянуться на неопределенный срок — мне там попросту не хватает сил. Я хочу закончить войну — слышите? — покончить с нею! Франция жаждет мира, вы мечтаете о гармонии, а Австрия вооружается!       — Вы можете закончить войну в Испании без насилия над местным населением, — предложил Александр. — Например, пойти на частичную амнистию или гарантии автономии…       — Вернуть Бурбона на престол и наблюдать за тем, как он торгует с Англией?! — воскликнул Наполеон. — Или, быть может, вы хотите, чтобы я перед всей Европой признал свою ошибку? Да, это была ошибка, я каюсь перед вами! Но откуда мне было знать, что испанцы начнут умирать за этих никудышных королей, которые сбежали при первой же возможности? Ах, Александр, если бы мы могли всегда предвидеть исход своих действий, мы бы с вами сейчас не говорили тут об Австрии. Мне нужна ваша помощь, слышите?!       — Нет, — коротко ответил Александр.       — Вы вообще слушали меня все эти дни?! — вскричал Наполеон. — Бог мой, что же творится! Я обращаюсь к вам за помощью, как к своему союзнику, а вы делаете вид, будто дела Франции вовсе вас не касаются. Это не так! Дела Франции касаются всей Европы, и это стоит понимать! Австрия должна быть разоружена! Должна! Должна!!!       На этих словах он снял с головы двууголку, бросил ее на пол и принялся топтать ее. Александр, прошедший чуть дальше по кабинету, медленно обернулся и смерил представшую перед ним картину скучающим взглядом.       Внутри же что-то сжалось и скатилось вниз по позвоночнику холодной льдинкой ужаса. Он никогда прежде не видел Наполеона в гневе. Слышал лишь, что император французов легко выходит из себя, но чтобы своими глазами лицезреть эту императорскую истерику… Нет, прежде ему не доводилось. Был ли этот гнев настоящим, или же Бонапарт лишь хотел запугать Александра? Русский император не мог сказать наверняка и поэтому решил действовать так, чтобы в любом случае его собственное поведение оказалось правильным.       — Эти крики ни к чему, — холодно сказал Александр, и Наполеон тут же прекратил топтать шляпу. Он глянул на русского императора исподлобья, руки его все еще подрагивали, и Александр продолжил:       — Вы вспыльчивы, а я упрям. Эти спектакли на меня не подействуют. Если вы сейчас же не прекратите, я уйду, и мы с вами увидимся только завтра. Так что же, я ухожу?       Он развернулся и демонстративно направился к двери. Александру очень хотелось, чтобы Наполеон действительно поверил, что он способен уйти, что его угрозы — не пустой звук. Однако, русский император с горечью признал, что шагал он к двери куда медленнее, чем обычно. Ему все еще хотелось дать Наполеону шанс. О, Бонапарт бы наверняка им воспользовался!       Расстояние от угла кабинета до двери показалось Александру крошечным, а собственные шаги — чересчур широкими.       — Постойте! — услышал он из-за спины. — Мой ангел!..       В тот же момент Александр почувствовал, как его хватают за руку и резко разворачивают. От неожиданности он покачнулся и чуть не свалился прямо на Бонапарта, который вцепился в его руку мертвой хваткой. В глазах Наполеона плескался ужас. Похоже, он все-таки поверил, что Александр уйдет.       — Я… прошу меня простить, — пробормотал император французов. — Сам не знаю, что на меня нашло… Вы не должны были этого видеть. О, Александр, прошу вас, скажите, что вы на меня не обижены!       Он выглядел так, будто прощение русского императора было для него важнее всего на свете. Александр некоторое время всматривался в обеспокоенное лицо Наполеона, пытаясь понять, где же проходит грань между гневливым безумством и всепоглощающим сожалением. Или же, он стал свидетелем домашнего спектакля и по глупости счел этот спектакль за чистую монету?       Александр мягко улыбнулся и сказал:       — Конечно, я на вас не обижен.       Наполеон засиял, ослабил свою хватку и торопливо поднес ладонь Александра к губам, оставляя на ней горячий поцелуй.       — Мой ангел, знали бы вы, каким прекрасным вы были, когда сказали: «Так что же, я ухожу?», — прошептал Наполеон. — Вы так высокомерно посмотрели на меня, как будто я — это не я вовсе, а неуклюжий камердинер, который забыл почистить ваш любимый фрак. О, мой ангел, я бы ни за что не смог вас отпустить в этот момент! Скажите, неужели, неужели я все еще достоин вашей любви? Неужели вы простили мне мою вспыльчивость?       У Александра голова пошла кругом от потока этих слов. Наполеон превозносил его, как некоего небожителя, как идола, которому готов был поклоняться. Даже вечные отказы Александра не могли усмирить пыл Бонапарта.       — Наполеон, я… многое готов простить вам, — признался Александр. — А вспыльчивость ваша показалась мне лишь неусмиренной страстью. Вы ведь знаете, что страсть эту следует тратить на более приятные вещи.       С этими словами он коснулся губами горячего лба Наполеона. Наполеон выждал момент этой почти платонической нежности, а потом жадно впился в губы Александра, заставляя того чуть склониться к нему.       У Александра перехватило дыхание. Нет, Бонапарт явно забыл, как держать себя в руках в тот день. Русский император полагал, что сцена, устроенная Наполеоном из-за Австрии, будет апогеем неожиданностей их свидания, но затем Бонапарт сказал «мой ангел», а после и вовсе — поцеловал!       Как этот человек, который сам расставлял границы допустимого в своем кабинете, нарушил эти же границы? Почему не сдержал обещания, данного самому себе?       Прежде Александру нравилось дразнить Наполеона посреди этого просторного кабинета, нравилось расстегивать верхние пуговицы мундира, ссылаясь на жару посреди осени, нравилось ловить голодный взгляд хищных серых глаз, но Александр подумать не мог, что в один момент Наполеон сорвется — и как сорвется!       Чертовы пуговицы на воротнике скользили в дрожащих от волнения пальцах, Александр даже не сразу понял, почему ему вдруг стало так свободно дышать, а потом заметил, как Бонапарт решительными движениями пытается стянуть с русского императора мундир.       Они стояли слишком близко к окну. Дверь была не заперта. Александр постарался высвободиться из рук Наполеона, но тот решительно прижал русского императора к столу, упершись ладонями столешницу, так что Александр оказался в ловушке.       Наполеон отстранился и посмотрел на Александра. Глаза его были темными и печальными, как будто они, будучи зеркалом его таинственной души, на долю мгновения позволили Александру погрузиться в омут непрекращающейся боли, как будто взывали к нему, молили о снисхождении, но таком снисхождении, которое бы не казалось императору французов унизительным.       Господь Всемогущий! Кто на этой жалкой земле хоть раз в жизни смотрел на Александра так? Это была и победа, и тень глубокого сожаления, если только не стыда! Ибо Александр сомневался в Наполеоне. Ибо теперь ему стало ясно, что Наполеон просит его не как союзника, а как возлюбленного, а Александр, как возлюбленный, отказывает.       Александр нежно коснулся щеки Бонапарта, задержав ладонь чуть дольше, чем стоило бы. Тёплая кожа под пальцами, дыхание, обжигающее запястье, — он чувствовал, как напряжение в Наполеоне перетекает в нечто иное, горячее и нетерпеливое. Плевать, что окно слишком близко. Плевать, что дверь не заперта.       В тот день Наполеон не церемонился. Корреспонденция, прежде лежавшая на его столе ровными стопками, была разбросана по полу. Он взял Александра резко и грубо, так, что тот невольно охнул и тут же с силой закусил губу до крови, обнимая Бонапарта за шею.       Наполеон оставлял на коже Александра алые отметины, которые горели, ныли и пульсировали, но русский император бы солгал, если бы позволил себе сказать, что ему это не нравилось. Пальцы цеплялись за ткань малахитового камзола, каждое новое движение Наполеона отдавало ноющей болью по всему телу, но Александр находил в этих ощущениях странное извращенное удовольствие.       Последний толчок был сопровожден протяжным гортанным стоном, после которого Бонапарт тяжело уронил голову на плечо Александра. Русский император улыбнулся и стал нежно гладить Наполеона по затылку.       Они оставались в этом положении еще некоторое время, пока Наполеон не вздохнул и не отстранился. На его лице играло усталое удовлетворение и, казалось, это вовсе не он четверть часа назад топтал шляпу.       Взъерошенные волосы, расширенные зрачки и припухшие от поцелуев губы никак не могли принадлежать безжалостному людоеду, которого проклинала вся Европа, или негодующему Марсу, отправлявшему людей на смерть… И все же они ему принадлежали.

***

      По вечерам императоры чаще всего посещали театр. Наполеон накануне Эрфуртского свидания сам позаботился и об актерах, и о программе, которую, как позже понял Александр, составлял в соответствии со своим вкусом.       Наполеону страшно нравились трагедии, Александру же трагедий хватало и в жизни. Во время просмотра очередной из них он сам невольно начинал ощущать себя Гамлетом, и от этого ему становилось только хуже.       В один из вечеров Наполеон даже увлек Александра за кулисы, где познакомил его с одним из лучших (по его словам) актером «Камеди Франсез» Франсуа Тальмой. Знакомство вышло неожиданным и сумбурным. Похоже, Наполеон не предупредил своего любимого актера о визите и нагло ворвался к нему в гримерку, пока тот все еще был одет в римскую тогу.       Тальма при виде Наполеона вздрогнул, чуть не выронив зеркало, но страшно обрадовался. Когда же он увидел Александра, то радостная улыбка на долю мгновения пропала с его лица, и это не ускользнуло от глаз русского императора.       Оба они, Тальма и Александр, искуснейшие актеры, стояли друг напротив друга, каждый в своей маске, и рассыпались в любезностях. Играл Тальма превосходно, но не нравился Александру совершенно. То ли виной тому было восхищение, с которым Наполеон рассказывал о своем театральном друге, то ли поразительное сходство между этими двумя — русский император не знал. Он чувствовал лишь, что, несмотря на дружеские отношения, между Наполеоном и Тальмой оставалось какое-то подозрительное напряжение, свойственное скорее любовникам в ссоре, чем близким друзьям. Взгляд Тальмы показался Александру оценивающим, несмотря на все то благоговение, которое Франсуа так искусно изображал.       Встреча в гримерке оставила после себя странный осадок. Нет, Александр отказывался признавать, что Наполеон все еще мог нравиться другим мужчинам. Русскому императору всегда казалось, что способность очаровывать оба пола оставалась его личной привилегией, ведь кто, как не он, обладал таким изяществом, манерами, умением вести диалог! Да и потом, Наполеон с возрастом стал обладателем еще большей военной грубости во внешности и в поведении, которые скорее могли понравиться даме. С чего бы Тальме так на него смотреть?       Для Александра было легко смириться с тем, что сердце Наполеон делил между ним и многочисленными женщинами, а с женщинами соперничать и сражаться было бесполезно, здесь Александр судил по себе. Но почему Наполеон ничего не рассказывал ему о Тальме? О таком наверняка стоило бы рассказать!       В следующий вечер Александр смотрел на то, как Тальма изображает Эдипа. Зрелище это, несмотря на всю свою красоту, теперь стало довольно мучительным. Было чувство, будто Тальма нарочно встает с правой стороны сцены и выкрикивает каждую фразу не в пустоту, а прямо в лицо Александру, чтобы тот наверняка все услышал. Александр был на него за это бесконечно зол, а Тальме, похоже, очень нравилась правая сторона сцены, и он даже не планировал переходить на левую, где его голос был бы не таким раздражающим.       Константин открыто зевал и скучающе изучал население театральных лож, которое вызывало у него гораздо больше интереса, чем происходящее на сцене. Он оглядывался, ерзал на стуле, вздыхал, а потом пропал после антракта. Александр сперва был очень недоволен — негоже великому князю опаздывать! Но, когда Константин не появился и спустя полчаса, Александр начал всерьез беспокоиться. Зная великого князя, с ним могло случиться буквально что угодно.       Под конец второго акта Александр поспешно извинился перед Наполеоном и сам попытался исчезнуть, чтобы отыскать Константина, которого за это исчезновение мысленно поблагодарил. С трудом пробравшись сквозь кучку князей Рейнского союза, обступивших его в фойе, Александр вышел из здания театра и огляделся.       Город замер. Блеклые фонари освещали безлюдные мощеные улицы, холодный осенний ветер шуршал сухой листвой, покрывающей брусчатку.       «Какой же я идиот», — подумал Александр. — «Где это видано, чтобы император собственноручно занимался поисками пропавших братьев!».       Он медленно двинулся по улице, постоянно оглядываясь и прислушиваясь. В этот момент затея искать Константина показалась ему еще глупее, в силу собственной глухоты и близорукости. Однако, Александр все же смог расслышать странную песню, которую затянули два фальшивых голоса совсем неподалеку. В одном из этих голосов Александр с облегчением узнал Константина.       Он пошел на звук песни, и, чем ближе он подходил, тем отчетливее становились слова. А слова показались Александру совсем бессмысленными:       — Я люблю лук, жареный в масле! — орал кто-то.       — Я люблю лук, жареный в масле! — вторил Константин.       — Я люблю лук, потому что он хорош! — прогнусавили оба. — Маршируем, товарищи, маршируем! Маршируем, маршируем! Маршируем, товарищи, маршируем! Маршируем, маршируем!..       Александр застал собутыльников сидящими на крыльце чьего-то дома. Он не знал, кому принадлежал дом, и почему его брат со своим новым другом выбрали именно это крыльцо. В темноте Александр не мог понять, кем был человек, с которым Константин распивал бутылку бургундского. Бутылка была уже почти пуста и стояла на крыльце, одинокая и забытая.       Александр вышел из тени, и песня оборвалась.       — Ваше Величество! — воскликнул маршал Ланн и уже хотел было вскочить, чтобы поклониться, но Константин дернул его за рукав и сказал:       — Не надо, Жан, мы же не на приеме! А ты, Саша, вечно портишь все.       — Маршал Ланн? — вырвалось у Александра.       Взъерошенный гасконец высвободился из хватки великого князя и все-таки поклонился:       — Виноват, Ваше Величество.       — Мы с ним чуть не подрались за эту бутылку, — сказал Константин. — Она была последняя в погребе…       — В каком погребе? — устало спросил Александр.       — Неважно, — ответил Константин. —Я лишь хочу сказать, что вместо пьяного брата ты мог найти мертвого. Что лучше, как думаешь?       — Как ты вообще в этом погребе оказался?! — Александр потер пальцами переносицу. — Идем обратно.       — Смотреть эту скукотищу?! — воскликнул Константин. — Передай Бонапарту, что я мертв, — и продолжил:       — НИКАКОГО ЛУКА АВСТРИЙЦАМ! МАРШИРУЕМ, ТОВАРИЩИ!..       Маршал Ланн смотрел на Александра пьяно и виновато одновременно. Он явно не знал, как поступить в этой ситуации и, судя по его взгляду, больше всего на свете хотел провалиться под землю. Александр постарался ободряюще улыбнуться, но получилось натянуто. Боже, и зачем он вообще пошел искать Константина? В конце концов, он ведь не нянька своему брату!       Александр еще некоторое время изучал взглядом эту парочку, которой, похоже, не было дела ни до Австрии, ни до Англии, и которой достаточно было одного лишь знания, против кого им надлежит возглавлять атаку в этот раз. Александр почувствовал укол зависти. Может, ему бы тоже хотелось напиться и затянуть какую-то глупую песню, а очнуться поутру в канаве грязным, но счастливым. Вряд ли и эти двое могли позволить себе такую роскошь, но вот чтобы напиться…       Александр поджал губы и направился обратно к театру.       Из-за его отсутствия антракт затянули, и Александр мысленно выругался. Появилось желание саркастично сказать Бонапарту что-то вроде: «Не стоило беспокойств, я как раз надеялся прогулять половину третьего акта», но он сдержался и одарил Наполеона одной из своих лучших улыбок. В конце концов, Наполеон ведь старался для него, да и театр в их случае никогда не ограничивался сценой.       Все наконец заняли свои места, и мучение продолжилось. Занавес поднялся, зрители затихли…       Александр устало обратил свой взор к сцене. Тальмы там еще не было. Звучный голос актера отражался от стен и долетал прямо до Александра, как прежде голос Тальмы, которого русский император почему-то возненавидел и весь оставшийся вечер ломал голову над тем, почему, в отличие от венецианского театра, здесь голоса актеров ему были слышны подозрительно хорошо. Сперва он думал, что виной тому был Тальма, как таковой, но быстро убедился, что дело было не в актерах, а в самом театре.       Александр поднял голову и его взгляд уперся в купол, расположенный прямо над их с Наполеоном ложей. Безвкусно позолоченная сфера с простым орнаментом сильно выделялась из обстановки театра, но была незаметной, потому что мало кому приходило в голову рассматривать потолок.       Могло показаться, что этот купол сделали гораздо позже самого театра по какому-то хитроумному чертежу, причем за считанные дни, а то и часы. Александр рассеянно повернул голову влево и увидел бархатную алую драпировку, которая закрывала собой всю левую от него стену. Он хмыкнул. В Петербурге с левой стороны тоже вешали шторы, чтобы заглушить звук.       Александр нахмурился и повернул голову вправо. Шторы на правой стене не было. Он вновь повернул голову влево, в этот раз, чтобы посмотреть на Наполеона. Бонапарт, похоже, был слишком увлечен пьесой, чтобы замечать метания своего союзника.       Александр смотрел на него со смесью благодарности, ужаса и стыда. Это не Тальма нарочно вставал справа — это Бонапарт его туда поставил. Он велел натянуть драпировку на левой стене, он приказал актерам и оркестру занять нужные позиции, чтобы ни один звук не укрылся от Александра. И этот безвкусный, сделанный наспех купол — тоже его идея.       Ненависть к Тальма прошла сама собой, и все внимание Александра теперь было приковано к Бонапарту, который откуда-то узнал о глухоте русского императора и приказал переделать театр.       И этого человека Александр не станет спасать! Не станет вытаскивать его из пучины, в которую тот сам себя завлекает, иначе они оба погибнут!       Профиль Наполеона выступал в полумраке мягко-золотистой кромкой света со сцены. Нахмуренные брови, светлые глаза, горбинка на носу, плотно сомкнутые губы, выступающий вперед подбородок, расслабленная поза. Наполеон сидел в театральной ложе и знал, что контролирует все. Он мог устраивать истерики в кабинете, мог шептать на ухо Александру бессвязные нежности — мог быть человеком. Но богом войны от этого он быть не переставал.       Александр любил обе его ипостаси, ибо они были неразделимы. Любил человека, восхищался правителем и где-то глубоко внутри боялся будущего врага.       «Остановитесь, сир», — хотелось прошептать ему. — «Остановитесь, вам никто не позволит взять то, о чем вы так мечтаете».       Но Александр молчал. Он знал, что переубеждать Наполеона было бессмысленно.       Вдруг Филоктет, воодушевленный воспоминаниями о дружбе с Гераклом, встал на правый край сцены и громко произнес в зрительный зал:       — Дружба великого человека — благодеяние богов!       Александр сам не осознавал, что делает. Он подскочил со своего кресла и демонстративно схватил Наполеона за руку. Какая-то последняя надежда оставалась в этом отчаянном порыве, какие-то крупицы канувших в лету мечт. Рука Наполеона, как и прежде, была удивительно нежной и теплой.       Все взгляды обратились к двум фигурам, державшимся за руки в полумраке императорской ложи, и зал разразился овациями.