Слово русского императора

      Крупные дождевые капли бежали по стеклу вниз, оставляя за собой влажные следы. Они обгоняли друг друга, чертили витиеватые водяные ленты своих траекторий, и в этой непонятной гонке от середины стекла до карниза в конце концов сливались друг с другом, позабыв о соперничестве.       За стеклом, в котором замерло отражение Наполеона, разыгралось серо-рыжее мокрое месиво. Холодный ветер рвал листья с полуобнаженных деревьев, которые гнулись под его напором и покорно позволяли себя раздевать. Октябрьская промозглость, которой еще не доставало холодной суровости вечеров поздней осени, все же пробралась сквозь щели оконной рамы и паркета в дом, и поэтому Рустаму было велено зажечь камин.       Кабинет тотчас же наполнился приятным потрескиванием поленьев, но холод почему-то не проходил. Казалось, эта гроза успела пробраться под кожу, и теперь ее не смогло бы вытравить ни одно пламя.       Наполеон поежился. Он терпеть не мог холод. В воспоминаниях тут же всплывало обагренное поле при Прейсиш-Эйлау и тысячи закоченевших трупов, которых безжалостно хоронила вьюга под сугробами. Не самое приятное воспоминание о зиме.       — О чем вы задумались, сир? — подал голос Талейран, который вот уже несколько минут стоял в молчании, пока Наполеон разглядывал дождевые капли на стекле. Бонапарт вздрогнул. На долю мгновения он напрочь забыл о присутствии Талейрана.       — Александр не поможет мне разоружить Австрию, — сказал он и обернулся, не разнимая сцепленных за спиной рук.       Талейран скучающе изучал содержимое книжных полок, вальяжно опершись на трость. Похоже, неудача в переговорах с Россией нисколько его не удручала.       — Хотя, когда он только приехал, мне казалось, что его можно будет убедить в чем угодно, — продолжил Наполеон, сверля Талейрана взглядом.       Князь Беневентский наконец посмотрел на него в ответ.       — Что же, вам не удалось повлиять на него? — невозмутимо спросил он.       — Мне — нет, — с нажимом проговорил Наполеон. — Но не я один знаю, что Александр очень легко поддается влиянию. И конечно же, кому как не мне знать, что вы больше всех поддерживаете союз с Австрией вопреки всему. Вы виделись с ним, Талейран.       — Как и вы, сир, — пожал плечами князь, спокойно вытерпев один из самых убийственных императорских взглядов. — Я виделся с ним в театре, на званых вечерах, на охоте…       — Вы поняли, что я имею в виду.       — Но в таком случае вы обвиняете меня в государственной измене, — спокойно произнес Талейран. Уголки его губ слегка дрогнули.       — Вы способны на все.       Выражение лица князя не изменилось. Наполеон покачал головой. Он сам был виноват в том, что взял Талейрана с собой, сам виноват, что позволил ему влезть в дела Франции. В людях Наполеон ценил прежде всего талант, и талант этот зачастую затмевал прочие качества, начиная от самых темных уголков человеческой души и заканчивая родословной. Некогда Бонапарту казалось, что его доброта возвратится к нему хотя бы в том же объеме, в каком он одаривал ею своих приближенных, но чем дольше он смотрел на Талейрана, тем больше убеждался в том, что талант во многих людях был настолько велик и блистателен, что в их душе не оставалось места для совести.       Впрочем, он ожидал от Талейрана хотя бы малейшей пакости — на то он был Талейраном, что, даже становясь священником, не отпускал руки лукавого. Но Александр? Что же такое князь мог сказать ему, что все увещевания Наполеона натыкались на ледяную стену упрямства? Нет, это пока не было предательством, но вполне могло им стать.       Наполеон поджал губы и произнес:       — Тем не менее, у меня остается еще один весьма важный вопрос, который я намерен обсудить с русским императором, но сперва все же хочу обговорить его с вами.              — Речь идет о браке? — уточнил Талейран. — Вы знаете мое мнение на этот счет. Я считаю, что вам не стоит просить руки русской княжны. На вашем месте я бы обратил свое внимание на Австрию.       — О, Дьявол! — воскликнул Наполеон. — Если вы еще не заметили, мое внимание обращено только к Австрии и к ней одной!       — Но вы планируете с Австрией войну, а не союз, — напомнил Талейран.              — Я — планирую! Я готовлюсь обороняться, а вы предлагаете мне жениться на дочери Франца, который собирает против нас армию!       — Вы не думали о том, что, в случае заключения брачного договора войны можно будет избежать? — предположил Талейран.       Наполеон рассмеялся:       — Избежать войны? О, вы ведь непревзойденный дипломат, Ваша Светлость! Что ж, блесните своим искусством ведения переговоров, попробуйте вразумить Франца, чтобы он отдал свою дочь в лапы корсиканского чудовища, а взамен распустил армию. Что же вы молчите, Талейран? Невыгодная сделка?       — Искусство дипломатии и заключается в том, чтобы такие обстоятельства показались сопернику выгодными, — парировал Талейран.       — Ничего у вас не выйдет, — отрезал Наполеон. — Пока у Франца есть малейшая надежда на победу, он не станет рассматривать этот брак. Нам стоит вести переговоры с русским двором. Вы поговорите с графом Толстым, я — с Александром.       — Почему же вы так уверены, что переговоры с русским двором будут успешными? — равнодушно спросил Талейран. В его глазах блеснул недобрый огонек.       Наполеон нахмурился. Талейран явно что-то скрывал, как всегда, и этот невинный вопрос был лишь призрачным намеком, который Наполеон без труда уловил, но решил не обращать на него внимания.       — Потому что я рассчитываю на дружбу императора Александра, — ответил Наполеон.

***

      Утро следующего дня выдалось достаточно солнечным и приятным для того, чтобы отправиться в соседний Веймар, где уже вовсю шли приготовления к императорскому балу. Вереница карет, наполненных самыми высокопоставленными лицами германских земель и возглавляемых императорским экипажем, представляла собой поистине занимательное зрелище, на которое сбегалась посмотреть детвора и горожане, на несколько минут отвлекшиеся из своих дел.       Путь был довольно близким, чтобы наслаждаться им, и поэтому, едва кортеж покинул пределы Эрфурта, Наполеон резко задернул занавеску на окне, в которое задумчиво смотрел Александр. Русский царь, выдернутый из своих мыслей, рассеянно оглянулся.       — Бог мой, Александр, неужели вы рассчитывали провести часы нашего маленького путешествия за разглядыванием пейзажей? — проворчал Наполеон, подсаживаясь к русскому императору. — Помнится, в Польше у нас было более увлекательное занятие.       Он наклонился к шее Александра и вдохнул сладко-терпкий аромат его парфюма. Александр часто менял духи, но все они в той или иной степени были схожими между собой — всюду присутствовала эта непонятная терпкость.       — Но ведь сейчас мы не в Польше, — прошептал русский император. — За нами едут несколько карет, в которых сидят люди, следящие за каждым нашим шагом…       — Вы боитесь быть пойманным за свершением непристойностей? — Наполеон улыбнулся, осторожно кусая кожу на царской шее.       — А разве вы не боитесь?..       — О, ангел мой, я ничего не боюсь, — жарко выдохнул он, наблюдая за тем, как кожа Александра покрывается мурашками. — В чем бы меня не уличили — они не смогут мне ничего сделать, лишь посмотреть с осуждением. Но им это невыгодно. И потом… эта опасность быть пойманным так страшно соблазнительна!..       Наполеон жадно впился губами в шею Александра и услышал, как тот рвано выдохнул и заерзал на сиденье.       Ладонь Бонапарта мягко легла на колено Александра и медленно поползла вверх по бедру, поглаживая ткань лосин. Чертовы лосины, которые русский император любил надевать на балы, слишком плотно обтягивали его ноги, настолько, что человек, обладающий хорошим воображением, проведя пару минут за разглядыванием царского туалета, мог лишь ужаснуться тому, насколько вызывающе царь одевался перед своими подданными. Если бы Наполеон только мог запретить ношение лосин точно так же, как запретил вульгарные революционные платья, в которых женщины выглядели почти что обнаженными! Но, к сожалению, его власть, подмявшая под себя всю Европу, на русского императора не распространялась.       Ладонь Бонапарта дразняще погладила внутреннюю поверхность бедра Александра, губы переместились к линии подбородка.       Ведь наверняка не только Наполеон так много внимания уделял царским ногам. Он готов был поспорить на миллион франков, что еще по меньшей мере несколько мужчин, находящихся с Александром в одном бальном зале, хмурились и краснели вовсе не от зависти его красоте, а от распирающего чресла вожделения. Но кто бы осмелился признаться в таком?       — Александр, — прошептал Бонапарт и отстранился. — Скажите, вы любили многих женщин?       Русский император, чьи веки уже успели блаженно опуститься в предвкушении развязки их дорожной шалости, удивленно распахнул глаза:       — Это именно то, что вас беспокоит сейчас? — спросил он и повернул голову к Наполеону.       — Вы не ответили на мой вопрос.              — Боже мой, Наполеон, я ожидал от вас чего угодно…       Взгляд Александра метнулся к губам императора французов, но тот был слишком хорошо осведомлен о подобных трюках соблазнения и продолжил выжидающе смотреть на царя. Александр вновь поднял глаза, в которых тень мольбы смешалась со спокойствием.       — Я спал со многими женщинами, — сказал он.       Наполеон хмыкнул:       — Спать и любить это не одно и то же. Я спал со многими актрисами «Камеди Франсез». Да-да, мой ангел, с теми самыми, которые радуют вас своею игрой в вечерних трагедиях. Но ведь если я вам не скажу сам, вы ни за что не догадаетесь, какой из них посчастливилось разделить со мной ложе.       — Мне бы стоило обидеться на вас за такие слова, — прошептал Александр.       — Вы только что сами сказали, что спали со многими женщинами, разве я на вас за это обижаюсь?       — Но многих ли женщин вы любили?       — Этот вопрос задал я.       Александр грустно улыбнулся, повернул голову и уставился на противоположное сидение кареты, которое теперь пустовало.       — Я и сам не знаю, любил ли я их, — вдруг сказал он. — Жену — никогда, это могу сказать точно. В остальном же мне нравилось купаться в восхищении, которым меня одаривал противоположный пол, и поскольку этого восхищения всегда был великий избыток, я не привязался ни к одной. Разве что княгиня Нарышкина скрасила мои одинокие вечера, чтобы я не сошел с ума от тоски по вам. Я всегда говорил себе, что люблю ее. За что люблю? За то, что она красива, за то, что без ума от меня, за то, что со вкусом одевается и изящно острит на замечания конкуренток, за то, что из всех мужчин двора, включая собственного мужа, она предпочла меня…       Наполеон был готов услышать что угодно, но монолог Александра заставил его глубоко задуматься. Александр говорил так, будто его заботил не противоположный пол как таковой, а скорее репутация героя-любовника. Он спал с женщинами и шептал им слова любви не потому, что имел непреодолимое желание овладеть новой красавицей, а потому, что хотел в очередной из них увидеть подтверждение своего очарования.       Неужели ему была не знакома эта минутная слабость, когда взгляд цепляется за колышущийся в танце муслин, когда ткань прилипает к изгибу талии, к вздымающейся груди, а воображение предлагает все новые и новые картины обнаженного тела, которые могло бы быть облачено в этот муслин? И когда эта нимфа, эта юная незнакомка проносится мимо, император отдает тихий приказ, влекомый низменным инстинктом, за всю историю человечества ставшим причиной не одной войны и не одного необдуманного поступка...       Быть может, Александр просто не признавался в этом Наполеону лишь потому, что хотел ему угодить. Он говорил ровно то, что Наполеон втайне мечтал от него услышать. Будто, если бы Александр признался Бонапарту в своих истинных чувствах к противоположному полу, связь между императорами бы безвозвратно охладела, а это Александру было как минимум невыгодно, пока мир в Европе, той, что была восточнее Пиренейского полуострова, оставался слишком хлипким.       — А вы, Наполеон… вы любили многих женщин? — вновь спросил Александр.       «Ну же, Бонапарт, обнажи перед ним горькую правду, пока он льстит тебе и пытается угодить пьянящей ложью!»       — Любил. Но не многих.       — Удивительно… Обряд венчания, проводимый церковью, предполагает, что двое, единожды соединившись узами брака, будут любить друг друга до конца своих дней, — отозвался Александр. — Согласитесь, это ведь невозможно!       — Вас ранили мои слова?       — Нисколько. Вы на многое пошли ради императрицы, чтобы сомневаться в том, что вы ее любите.       — Любил, — поправил его Наполеон. — Вы знаете, она причинила мне много боли. Я не развелся с нею после этого, но и не простил. Пресловутое венчание — это пытка для любого мужчины, а узы брака — поистине узы.       Они замолчали. Александр чуть отодвинул занавеску на окне и снова принялся в него смотреть. Наверно, мысли его занимали те женщины, которых любил Наполеон. Сам император французов не упомянул ни одной из них, но Александр знал и об императрице, и о графине Валевской.       В конце концов, они с Наполеоном были всего лишь любовниками, случайно встретившимися по воле провидения, и страсть их была особенной, не сравнимой с той страстью, которую оба испытывали к женщинам. Ревновал ли его Александр? Наполеон сильно в этом сомневался. Он уже чувствовал себя слишком старым для того, чтобы кто-либо его ревновал и искренне жаждал его любви. Люди цеплялись за его титул и власть, а совсем не за то, каким человеком он был.

***

      Императоры были в Веймаре уже в полдень и, отобедав в торжественной обстановке в компании государей Рейнского союза, отправились в театр, где вновь имели удовольствие созерцать «Смерть Цезаря».       Труппа «Камеди Франсез» тоже прибыла в Веймар по желанию Наполеона и поэтому Тальма радовал местную публику своим Цезарем. Однако, и Наполеон, и Александр, занявшие места в одной ложе, в течение всего представления обменивались неоднозначными взглядами, в которых оба могли прочесть еще свежие воспоминания о той же пьесе, показанной в Венеции.       Дело было не в том, что оба они уже знали произведение Вольтера и могли цитировать некоторые реплики по памяти с поразительной точностью, и даже не в том, что Александр, как бы не пытался того скрыть, недолюбливал Тальму. Вместе с Цезарем, облаченным в римскую тогу, перед их глазами воскресал образ женщины в маске, сквозь пустые глазницы которой опасно сверкали черные ониксы.       — Хотел бы я хотя бы на мгновение вернуть себе ту же беззаботность, с которой смотрел эту пьесу в Венеции, — шепнул Александр Наполеону.       — Однако сейчас вам совершенно не о чем волноваться, — возразил Наполеон, поворачивая к нему голову.       Среди бархата императорской ложи профиль Александр смотрелся слишком гармонично. Белые кудри, поймавшие блики люстры, оттенялись золотом, почти сливаясь с бахромой драпировки, которая скрывала Александра от взгляда толпы и создавала обманчивое чувство уединения.       — Кажется, в Венеции вы говорили то же самое, — русский император хмыкнул. Свет люстры отразился в его глазах, как солнечный луч отражается на морской глади. Как же Наполеон любил эти глаза.       — Однако, вы не смогли бы теперь похвастаться передо мною той беззаботностью, если бы я говорил иначе.       Александр улыбнулся, признавая поражение:       — После этого я каждый раз спрашиваю себя, действительно ли вы все контролируете, или лишь создаете иллюзию контроля?       — Я всегда все контролирую, — твердо сказал Наполеон. — И даже если появляются некие непредвиденные обстоятельства…       — Давайте пофантазируем, какие такие обстоятельства могут произойти сейчас, чтобы вы признали, что некоторые вещи вам неподвластны?       — Разве что люстра обвалится, и начнется пожар, — предположил Наполеон.       Александр, прежде делавший вид, что увлечен представлением, повернулся к нему и вскинул брови:       — И что же вы тогда станете делать?       — Нам с вами ничего не угрожает, но вот партер сильно пострадает, — пожал плечами Наполеон и склонился над перилами ложи, потому что ему вдруг стало интересно, на кого же свалится люстра.       Его взору предстали почтенные лысины старых графов, причудливые шляпки дам, пестрые веера, лорнеты, золотые эполеты с бахромой…       — Видите, вон там справа сидит маршал Ланн? — сказал Наполеон. — Я уверен, он займется спасением партера.       — Вы настолько уверены в нем?       — О, я бы доверил Ланну свою жизнь. Но если случится пожар, я буду молиться любым богам, чтобы в первую очередь он спас Гете, который сидит в нескольких рядах от него, и Виланда — видите? — он тоже рядом. А молиться бы я стал не потому, что сомневаюсь в Ланне. Вернее, я сомневаюсь, но не в его храбрости, а в том, что он знает, кто такие Гете и Виланд.       Человек в партере с седеющей головой и римским профилем, будто почувствовав на себе взгляд императора, обернулся. Лицо Гете, чьего Вертера Наполеон в юности зачитывал до дыр, белело из тени партера, и по его выражению Бонапарт не мог понять, что чувствовал этот гений, встретившись глазами с императором французов. Наполеон медленно кивнул ему и улыбнулся. Гете ответил едва заметным кивком и вновь отвернулся к сцене.

***

      После представления вереница экипажей двинулась в сторону дворца герцога Саксен-Веймар-Эйзенхаского, где для почетных гостей был уже готов бальный зал.              Радушный хозяин, покинувший театр раньше остальных, чтобы успеть к прибытию гостей, встречал императоров вместе со своей семьей: рядом стояла его супруга, герцогиня Луиза-Августа, и их старший сын Карл-Фридрих с женой. Именно теперь, после званого обеда и театра, Наполеону предоставилась возможность познакомиться с одной из сестер Александра. Мария Павловна, ставшая супругой Карла-Фридриха, несмотря на свое положение, приветствовала императора французов книксеном, и во всех ее улыбках и добрых словах прослеживалась вежливая отточенность, которую знатные дамы демонстрируют тем, кого не совсем рады видеть.       Наполеон долгое время смотрел на нее. Возможно, чуть дольше, чем того требовали нормы приличия, но пока Наполеон ее разглядывал, то с ужасом осознавал, что Мария с Александром были совсем не похожи. У нее был острый нос, четко очерченные брови и светло-каштановые волосы, как будто резкость черт не могла сгладить даже полнота, присущая беременности, лишь глаза были, как у Александра, голубыми.       Наполеон, вознамерившийся просить руки у любой из незамужних сестер Александра, лишь в минуты знакомства с Марией Павловной до конца осознал, о чем, он будет просить русского императора. И в то же время, отсутствие сходства между братом и сестрой вселяло в Наполеона надежду на то, что, по крайней мере, великая княжна, на которой он женится, в момент близости не будет напоминать ему Александра.       — Надеюсь, вам пришелся по вкусу наш скромный театр, — сказал Карл-Август, когда формальности приветствия наконец были закончены.       — Скромный? — переспросил Наполеон, понимая, что герцог напрашивается комплимент. — Чтобы в каждом французском городке был такой «скромный» театр, Ваше Сиятельство! Он обустроен наилучшим образом! Оркестр, декорации — все на высоте. Сразу видно, что вы настоящий ценитель искусства.       Тем временем гости продолжали прибывать. Швейцар выкрикивал их имена звучным, торжественным голосом.       — О, сир, вы слишком любезны, — герцог смущенно поклонился. — Однако здесь нет моей заслуги. Да, я спонсирую искусство, но ведением театра занимает герр Гете. Это ему вы можете выразить свое восхищение.       — Великий Князь Константин Павлович! — пронеслось над их головами.       — Я непременно сделаю это, если он сегодня почтит нас своим присутствием, — пообещал Наполеон. — А вы, Александр? Каким вы находите Веймарский театр?       — Его Величество, король Саксонский Фридрих Август Первый, герцог Варшавский! Её Королевское Высочество, принцесса Мария Августа, дочь Его Величества!       Александр, все это время внимательно слушавший обмен любезностями, мягко улыбнулся и ответил:       — Я не раз бывал в Веймаре и имел удовольствие присутствовать на многих театральных представлениях, поэтому все восхищение, которое у меня вызывает местный театр, я выразил герцогу задолго до того, как мы с вами увидели здесь «Смерть Цезаря».       — Его Величество, король Вюртемберга Фридрих Первый!       — Знаете, я вам почти завидую, — рассмеялся Наполеон. — Боюсь, мне сейчас придется ограничиться только Цезарем.       — Кто знает, какие возможности еще предоставит судьба, — вздохнул Карл-Август. — Быть может, все мы однажды вновь здесь встретимся.       — Его Величество, король Вестфальский Жером Бонапарт! Её Величество, королева Екатерина Вюртембергская, супруга короля Вестфалии!       На некотором расстоянии от них обустраивался оркестр. Слышались короткие, измученные стоны скрипок, шелест партитур, стук переставляемых стульев о начищенный до блеска паркет. Где-то совсем близко надрывно вздохнула виолончель, но ее вздох был быстро заглушен подкручиванием струн.       — Да будет так, Ваше Сиятельство, — кивнул Наполеон. — Уж больно мне нравится ваша обитель муз.       Тем временем швейцар объявил прибытие короля Баварии. Карл-Август вздрогнул и, поприветствовав короля с королевой, вновь обернулся к Наполеону:       — Сир, бал вот-вот начнется, и мы с герцогиней были бы очень рады, если бы вы открыли его менуэтом. Если выбор танца вас не устраивает, вы можете предложить любой другой. Вы окажете нам огромное одолжение…       — Его Превосходительство, граф Толстой, чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи!       — Ваше Сиятельство, — Наполеон улыбнулся, пытаясь смягчить отказ. — Марширую я куда лучше, чем танцую, уж поверьте мне. Я — не самая лучшая кандидатура для открытия такого торжества, но вот Александр — превосходный танцор. Я уверен, он украсит ваш бал наилучшим образом.       — Его Сиятельство, маршал Империи, герцог Монтебелло Жан Ланн!       Карл-Август перевел взгляд, полный надежды на Александра, а тот вежливо произнес:       — Ваше Сиятельство, но у меня нет спутницы…       — Его Светлость, князь Беневентский Шарль-Морис де Талейран!       — Это не беда, сир! — оживился герцог. — Уверен, любой из здесь присутствующих кавалеров сочтет за честь одолжить вам свою даму!       — Право, Ваше Сиятельство, это так внезапно…       — Ее Императорское Высочество, принцесса Франции Стефания и Его Высочество, наследный принц Баденский Карл! — прогремел швейцар.       Услышав имя своей приемной дочери, Наполеон повернулся к дверям и встретился глазами с милым белокурым созданием в бриллиантовом колье.       Он не видел Стефанию с тех пор, как выслал ее с мужем в Карлсруэ и спустя пару лет разлуки она стала только краше. Он выдавал ее замуж за Карла шестнадцатилетней капризной девчонкой, которая огрызалась на уговоры Бонапарта быть благоразумнее и громогласно заявляла, что не будет спать с «этим сопляком». Когда она понимала, что истерики не действуют, то пыталась пойти на хитрость, притворялась бедной беззащитной сироткой, ластилась к императору, клялась ему в дочерней любви, а затем, как бы невзначай, заявляла: «Ах, отец, а Каролину вы выдали за Мюрата!»       Конечно, принц, с которым она приехала на Веймарский бал, не шел ни в какое сравнение с красавцем-кавалеристом в ярком мундире. Он был худ, бледен и невзрачен на фоне Стефании в нежно-лиловом платье, по лицу которой было видно, что она явилась покорять этот бал. Она бы наверняка украшала приемы и балы в Тюильри, если бы не ее страсть к заигрываниям со всеми представителями мужского пола, кроме собственного мужа, если бы не скандал, разразившийся после раскрытия ее связи с Жеромом Бонапартом…       — Сир, как насчет принцессы Стефании? — раздался где-то сбоку голос Карла-Августа.       Наполеон вздрогнул и уставился на Александра. Тот улыбнулся и ответил:       — Если принц Карл не будет против…       Тем временем Стефания и принц Баденский приблизились к герцогской чете, подбирая слова приветствий, но Карл-Август быстро перешел к делу.       — Мы безгранично рады вам, Ваше Высочество, — произнес он, с едва заметным оттенком облегчения в голосе, будто внезапное появление Стефании решило сразу несколько его забот. — И, если позволите, я осмелюсь обратиться к вам с просьбой…       — Просьбой? — удивленно переспросила принцесса и, метнув на Александра озорной взгляд светло-голубых глаз, выжидающе посмотрела на герцога.       — Герцог желает, чтобы бал был открыт менуэтом, — вмешался Наполеон, стараясь придать голосу как можно больше строгости. — Полагаю, вы не откажете императору Александру в чести составить ему пару?       Стефания медленно повернулась к Наполеону, как будто всерьез задумалась на тем, стоит ли принимать такое предложение. В светлых глазах на миловидном румяном личике плясали бесенята, которых не видел никто, кроме Наполеона. Она стояла перед ним — грациозная, статная, с кожей цвета слоновой кости, и мимо проходящие кавалеры пожирали ее глазами. Похоже, за время, проведенное в Карлсруэ, она действительно стала принцессой, но Бонапарт продолжал видеть в ней непокорную девчонку из Тюильри.       — Император Александр также хотел быть уверенным, что ваш супруг не будет против… — хотел было добавить Карл-Август.       — Не будет, — немного резко сказала Стефания, а затем, поймав на себе испепеляющий взгляд Наполеона, добавила:       — Я буду польщена, если император Александр соизволит принять мое скромное общество, — с этими словами она сделала глубокий книксен.       Александр поклонился и подал ей руку.       В этот момент швейцар ударил жезлом, двери распахнулись, и в бальный зал ворвался сияющий свет сотен свечей, отражённый в позолоте стен и хрустале люстр. Оркестр к этому времени был уже готов, и вместо всхлипов и вздохов струнных инструментов, по залу прокатились первые, еле слышные звуки менуэта.       Гости расступились, образуя широкую дугу. Наполеон оказался оттесненным к стене вместе с ними. Герцог продолжал что-то говорить ему, но император французов ничего не слышал — все его внимание было обращено к паре, медленно выходящей на середину зала. Он смотрел на их сцепленные руки, на грацию, которую оба излучали, на то, как их светлые кудри одинаково отливали золотом в свете люстр.       Наполеону показалось, что никогда прежде он не видел такой слаженности в спонтанном танце, будто эти двое были созданы для того, чтобы однажды составить пару, может, не только в танце. Сколько сходства между ними было, сколько желания понравиться публике! Наполеон ждал, что Александр, проходя мимо него в танце, одарит его хотя бы мимолетным взглядом, но этого не произошло.       Император и принцесса, казалось, не замечали ничего вокруг. Она смотрела на него иногда, быстро, из-под опущенных ресниц, он — пристально, в упор, как человек, узревший нечто настолько прекрасное, что ему не под силу оторвать взгляда.       Оркестр со временем разыгрался, и музыка усилилась. Александр и Стефания плавно завершили первый круг и начали второй под громкие аплодисменты толпы.       Герцог удовлетворенно вздохнул.       Наполеон оглянулся на него, наконец отвлекаясь от Александра, затем посмотрел на Карла-Фридриха с беременной Марией Павловной и на Карла Баденского, спокойного и равнодушного, который наблюдал за менуэтом потому лишь, что шампанское еще не начали разносить и заняться больше было нечем.       На минуты этого невинного танца Наполеон почувствовал себя погруженным в тень вместе с жалким обществом раболепствующих перед ним людей, и ему это не понравилось. Приятно порой было отдохнуть от чужого внимания, но в этом отдыхе на Веймарском балу сквозила какая-то неправильность. Бонапарт вновь перевел взгляд на увлеченных танцем Стефанию и Александра.       Принцесса светилась от счастья, не забывая при этом изображать святую скромность. Наполеон знал, что она наслаждается каждым мгновением своего триумфа, будто в списке ее обожателей давно пустовало еще одно место для человека, который бы носил как минимум королевский титул. И теперь она заполучила императора.       «Заполучила?» — мысленно переспросил сам себя Наполеон. — «Черт возьми, какой-то менуэт ничего не значит!»       В одном он все же был прав, и признавал эту правоту сквозь сжатые зубы, — Стефания вознамерилась записать Александра в число своих любовников, как будто для светской львицы было непозволительным упущением оставить такого человека без должного внимания.       Со временем к императору и принцессе присоединились другие пары и началась привычная бальная суматоха. Толпа зрителей стала редеть, и по залу засновали официанты с подносами. Подхватив с одного из подносов бокал шампанского, Наполеон оглянулся и с удовлетворением заметил Гете, который наблюдал за танцами, облокотившись плечом о мраморную пилястру, увенчанную бронзовой чашей с лавровыми листьями. Наполеон подошел к поэту в сопровождении герцога и герцогини и заговорил о Вертере.       Вскоре вокруг императора и поэта собрался довольно большой кружок любопытных, которым не терпелось услышать мнение императора по поводу шедевров Гете. Наполеон не скупился на похвалу, заваливал немца вопросами, на которые тот отвечал в благоговейном замешательстве, а затем вдруг спросил, где же Виланд.       Оказавшийся в кружке любопытных Коленкур ответил, что Виланд уехал сразу после театрального представления.       — Нет, быть такого не может! — разочарованно воскликнул Наполеон. — Я не могу покинуть Веймар, не поговорив с ним!       Тотчас же послали за Виландом, и пока бедный старик вновь садился в карету, чтобы преодолеть расстояние от своего дома до дворца герцога, Наполеон мучительно наблюдал за тем, с какой легкостью Александр меняет партнерш.       Менуэт сменился контрдансом, контрданс — кадрилью, а потом император французов вовсе перестал отличать один танец от другого. Александр мелькал в разных частях бального зала, раздаривался улыбки направо и налево. На его щеках расцвел румянец, глаза восторженно блестели, и ото всюду слышались шепотки и вздохи дам, которые Наполеон на удивление мог расслышать даже вопреки музыке.       Когда в руке Бонапарта опустел третий бокал шампанского, приехал Виланд. Император направился к поэту с приветствиями, а кучка любопытных засеменила за ним следом и остановилась на почтительном расстоянии, чтобы не мешать беседе.       Наполеон начал с обсуждения литературы и восхваления талантов Виланда, которое тот принимал с истинно немецкой скромностью, затем они заговорили о греках и римлянах, о Тите Ливии и Таците, о Плутархе, о древних республиках и цезарях, переметнулись к христианству, и всякий раз, по привычке молниеносно сменяя тему Наполеон спрашивал Виланда: «А что вы думаете о…»       Эта беседа помогла Бонапарту выкинуть из головы образ танцующих Стефании и Александра, он совершенно расслабился и даже вошел во вкус. Только после того, как Виланд откланялся, Наполеон взглянул на время и понял, что они проговорили около двух часов. За эти часы многие гости предпочли танцу наблюдение за разговором императора и поэта, и мазурку посреди бального зала танцевали всего несколько пар.       Наполеон оглянулся на разросшийся кружок любопытных, усмехнулся и сказал:       — Что же, нынче бал, и почти никто не танцует?       Это послужило сигналом вернуться к веселью, хотя многие молодые люди все еще не двигались с места, глядя на Наполеона с полуоткрытыми ртами. Их дамы махали веерами перед их глазами и настойчиво кивали в сторону центра зала, и юнцы, словно очнувшиеся ото сна, медленно удалялись вслед за своими спутницами.       Довольный собой Наполеон вместе с Коленкуром отошел подальше от столпотворения к окну с широкими бархатными портьерами, в черном стекле которого подрагивали огоньки свечей. Вместе с огоньками на оконной глади мелькали расплывчатые отражения танцующих гостей, но все их веселье казалось поглощенным густым осенним туманом, а сами они напоминали призраков, растворяющихся друг в друге.       Наполеон отвернулся от окна, пытаясь прогнать непонятное наваждение, и глазами отыскал Александра.       Русский император вновь был в паре с принцессой Стефанией.       Наполеону показалось, что бокал в его пальцах вот-вот треснет, с такой силой он его сжал. Ведь Александр мог выбрать себе в партнерши кого угодно! Ну почему, почему же он выбрал именно Стефанию?       Щеки принцессы раскраснелись. От былой скромности, которую она демонстрировала в менуэте, не осталось и следа, и она восхищенно смотрела на Александра, уже совершенно не пытаясь скрыть своих истинных чувств.       Музыка звенела где-то в другом месте, до Наполеона долетали лишь отрывки нотных фраз, которые вплетались вместе с гостями-призраками в вязкое туманное марево и не несли в себе никакого смысла.       Голос Коленкура раздавался в голове далеким эхом.       Александр улыбался Стефании, держа ее за руку.       Стало душно, и Наполеон приказал отворить окно. Осенняя прохлада медленно проползла в зал, смешиваясь со сладостью тающего воска и ароматами десятков цветочных парфюмов, которые уже ничем друг от друга не отличались.       Мимо пронесся Ланн, кружа в танце Екатерину Вюртембергскую. Наполеона на мгновение кольнула зависть к маршалу, которого не смущал его возраст: они были ровесниками, но Ланн не считал, что в сорок лет танцевать несолидно. Ему достаточно было пары бокалов вина, чтобы начать поиски вечерних приключений, и в эти моменты герцога Монтебелло в самую последнюю очередь волновало то, что он вообще-то герцог.       Где-то совсем рядом с Наполеоном Великий Князь Константин что-то увлеченно шептал на ухо Марии Павловне, которая, видно, из самых последних сил сдерживалась, чтобы не расхохотаться.       На противоположной стороне зала Талейран и барон Винцент тихо переговаривались между собой. Белые камелии, вздымающиеся сочной листвой из крупных фарфоровых ваз, бросали на этих двоих тень, позволяя им скрыться от скучающих взглядов. Наполеон прищурился, но все, что он мог разглядеть— скованные движения, легкие кивки, лукаво приподнятые брови — не давало ему понять сути беседы. Что ж, с Талейраном он еще разберется.       Александр и Стефания, закончив очередную фигуру, вновь соприкоснулись руками.       В конце концов, она молода, думал Бонапарт, и вихрь пар, проносящихся мимо него, погружал императора французов в глубокую меланхолию.       В конце концов, мудрый мужчина предпочтет любому, даже самому искусному любовнику, молодую женщину, имеющую явное преимущество — способность выносить и родить дитя.       Наполеон уже не был молод. Ни Ланн, звенящий шпорами, ни Александр со своими признаниями не могли убедить Бонапарта в обратном. У него была империя, у империи не было наследника. Наполеон больше не мог делать вид, что проблемы не существовало — слишком долго он ее отрицал, и теперь пора отрицания подошла к концу.       «Сегодня», — решил Наполеон, провожая взглядом лиловое платье. — «Сегодня, когда музыка стихнет и гости разойдутся по своим комнатам, я поговорю с Александром».       Пока образ прекрасной Стефании еще жив в его голове, пока под ребрами так сильно что-то ноет и просится вырваться на свободу. Пока он почему-то так обижен на Александра.