Моё забвение

Парни на протяжении двух недель репетировали чуть ли не каждый день. Хосоку приходилось постоянно закидывать Тэхёна сообщениями о том, во сколько они собираются и занесён ли ключ на вахту: контроль над кабинетом шёл в полной мере. Репетиционная для Юнги стала своеобразным вторым домом: зачастую они сидели до позднего вечера, пальцы всё время сводило от усталости, а сонная голова уваливалась на плечо Чона, который не понимал, для чего Юнги себя так изнуряет.  По инициативе Мина они репетировали, выжимая из себя последние соки: Хосок обучал Юнги новым аккордам, показывал, как удобнее держать инструмент, и довольно ухмылялся, когда начинал замечать прогресс. Задачей Юнги же было наконец расслабиться: не злиться, если что-то получалось совсем не так, как он хочет, ведь кто ему сказал, что он станет за две недели профессиональным гитаристом? Очень было сложно перестроиться, выйти из зоны комфорта, где он либо не играет, либо играет для одного человека. Хосок был слишком мягок, и Мин, конечно, был за это благодарен: он никогда не ругал его, в случае ошибок только аккуратно поправлял и вечно сыпал комплиментами. Это, безусловно, было приятно, но Юнги не рос на похвале. В детстве за малейшие подвиги мальчугана никто не хвалил, не целовал в лоб и не покупал сладости. Он всегда считал, что делает недостаточно: плохо учится, плохо играет и вообще не достоин какого-либо звания и награды за содеянное. Постоянные угрызения самого себя работают для каждого человека по-разному: кто-то движется вперёд, стараясь стать лучше, а кто-то гасит свет, отправляясь туда, где и работать, и хвалить за эту работу не надо. Юнги в своё время выбрал последний путь, когда посчитал все свои хобби бесполезными по той причине, что у него получается хуже, чем у других. Он не мог взять и продолжить своё дело, потому что считал себя бесталантным, а всё по глупой банальщине: не получалось с первого раза. Зато у другого играется с закрытыми глазами, ещё и в совокупности с вечной поддержкой от предков! Грубо говорить, но, к сожалению, любая похвала стала для него пустым звоном. Приятно? Безусловно. Помогает? Ни черта.  Парень всё время глубоко внутри ненавидел себя. Разве что сейчас он прекрасно понимал корни своей истории и то, что ему нужно движение — продолжать начинания, не похерить то, на что его с таким усердием подтолкнули, и осознать то, ради чего он всё это делает — ради себя. Ему не нужна была поддержка или осуждение, Юнги просто хотел испытать то, что давно забыто — попытки, уроки, железные струны под пальцами. Попробовать хотя бы немного доказать самому себе, что он вправе учиться, вправе допускать ошибки, ведь совершенно точно не может быть идеальным. Этот юноша являлся живым человеком со своими чувствами, принципами и навыками — не робот и не сверхсущество. Всего лишь Мин Юнги — обычный парень, проживающий в Тэгу и учащийся в обычной школе, пытающийся вновь полюбить музыку.  — Да почему звук такой? — откинулся на спинку дивана Юнги, сыграв последний бой. — Будто кот об когтеточку железную съезжает.  — Так и есть ведь, — усмехнулся Хосок, опираясь о подоконник. — Самый настоящий кот.  — Ёбань какая-то выходит, послушай, — проигнорировал Мин, начиная вновь проигрывать отрывок.  — Ты опять пальцы сжимаешь, — выдохнул блондин. — Попробуй относиться к гитаре более нежно, расслабься.  — Я не могу! — отставил инструмент в бок Юнги, проведя кистью по волосам. — Вокал ещё полное дерьмище, я думал, будет звучать гораздо лучше! — Всё у тебя хорошо, не глупи, — подошёл ближе Хосок, засунув руки в карманы. — Ты ведь сам недавно говорил, что делаешь по мере возможностей.  — Это правда, я понимаю, — опустил взгляд Юнги, грузно вздохнув. — Я просто не вдупляю, что делать. Мне кажется, я на сцене в обморок рухну от перенапряжения.  — А ты не напрягайся, — поднял указательным пальцем соседний подбородок Хосок. — У меня есть идея.  — Какая? — Посмотрел вверх Мин.  — А тебе всё расскажи, — облизнул губы Чон. — Секунду.  Шатен следил за удаляющимся в сторону двери силуэтом и уловил звонкий поворот ключа, означающий закрытие. Хосок развернулся и, поведя бровями, покрутил на пальце сцепленное колечко ключей — то самое, которое в прошлый раз стащил у своего отца Чимин. Юнги ошарашенно покосился, не понимая, что за цирк устраивает блондин: им совсем скоро нужно было покидать школу и уж точно не закрывать дверь с внутренней стороны кабинета.  — Чё творишь? — Пытался понять Мин, глядя на вновь подступающего Чона, откинувшего ключи на столешницу. У того в глазах демонята отплясывали, а улыбка до ушей растянулась, словно у хищника, готового вот-вот накинуться. Юнги аж на край дивана перебрался, подгоняя коленями к себе: ой, как не нравилась ему эта затея. — Ты озверел что ли?  — Не пищи, нас могут услышать, — усмехнулся блондин, забираясь на диван и нависая над Мином сверху. Первый разогнул рукой сцепленные колени, чтоб Юнги вытянул ноги вдоль. — Тебе норм этим извращенством в школе заниматься? — прошипел парень, нахмурившись. — Не включай дурочку, пусти, нам домой ещё переться. — Юнги положил руку на плечо блондина, давя на него следом, но Хосок, как упёртый баран, остался на месте, не позволяя вырваться.  — Выйдем, когда ты расслабишься, — спокойно прошептал Хосок, накручивая соседнюю выбившуюся прядку себе на палец. — Тебе так идёт светлый, — опустился к уху блондин. Юнги выдохнул.  — Я так нихуя не расслаблюсь, меня это только больше заводит, — прокряхтел Мин. — Мы в школе, Хосок, твою мать! Быстро слезай с меня! Уже поздно! — Юнги вновь попытался надавить на плечо, но соседняя сила была гораздо увесистее и жалкие толчки казались совсем бесполезными.  — Заводит всё-таки? — ухмыльнулся Чон, зацепившись за фразу. Юнги очень хотелось закричать, потому что действия парня казались максимально абсурдными. Ни то что бы ему не нравилось, нет. Просто, действительно, абсурд — глупый, неуместный, заставляющий Мина краснеть и дёргать головой в разные стороны, лишь бы увильнуть от этого чудовищного взгляда. — Посмотри на меня.  — Нет! — Юнги руку не спускал: только сильнее впивался в чоново плечо, на котором, по всей видимости, начала образовываться гематома.  — Ты забыл условия. — Какие, нахуй? — всё же посмотрел прямо Мин на поджимающего губы блондина.  — Релакс, чувак, — усмехнулся Чон. Юнги ослабил хватку, не прерывая зрительного контакта. Хосок в свою очередь придвинул колено ближе к паху Мина, втягивая носом пыльный воздух. — Уже лучше, — парень медленно развернул голову к шероховатой кисти, что была подвешена возле его плеча, и прошёлся нижней губой по большому пальцу, смыкая его следом и оставляя влажную дорожку языком. У Мина адреналин в крови подскочил настолько, что можно было подготовленную песню сыграть на удвоенной скорости, а струны разорвать к чертям собачьим. Ни о каком успокоении речи не велось. Покой — это АСМР глянуть перед сном или перечитать что-нибудь со стеллажа — уж точно не повторять извращенные фантазии, таящиеся где-то на самом дне его душа и спальни. В спальне он тоже пробовал: после той ночёвки у Хосока хотелось на стену лезть от тактильного голода. У них и в правду совсем не находилось времени облапывать друг друга на протяжении всей этой подготовки. — Блин, у меня же пальцы грязные, — еле выдавил Мин. — Давай, поднимайся, потом найдём время. — А губы? — расплылся в улыбке блондин. — Что?  — Тоже грязные? — сократил расстояние Хосок.  — Сухие, — отвёл взгляд Юнги.  — Как же так? — прошептал Чон, облизнувшись перед этим.  С оконной щели внезапно подул сильный поток ветра, приятной волной окатывая потный лоб и вынуждая Хосока зажмурить глаза. В помещении было прохладно: ближе к вечеру на территории школы всегда присутствовали штормовые угрозы — район был сильно обдуваемым. Сегодня как раз был один из таких дней: верёвочка от жалюзи покачивались со стороны в сторону, постукивая об оконную раму, а в нос ударил запах грозы, коры деревьев и чего-то приторно сладкого. Чон накрыл чужие губы своими и мягко начал двигать ими в такт играющей на ветру листвы. Юнги понял, что спорить с этим безумцем бесполезно, и тоже немного вздымал грудью, следуя зову природы и искрящимся чувствам. Поцелуи с Хосоком казались ему безмятежностью, нельзя было не сказать, что они действительно успокаивали. Внезапные, щекотные, порой пикантные, но такие родные и значимые высасывали из него всю душу, позволяя утопиться в жидком потоке страсти. Иногда он открывал глаза: изучал лицо Хосока, рассматривал каждую морщинку и расслабленные прикрытые веки с пушистыми ресницами. Юнги чувствовал его по-настоящему: изящные кисти, коими он опирался о кожаный диван, лежали совсем близко с его плечами; волосы играли на ветру, отчего Чон ворочался, стоило им попадать на глаза; аккуратные губы с каждым движением отстранялись и коротко выдыхали, словно в замедленной съёмке. Молния рокотом ударила где-то в стороне, но Мин не обратил на неё никакого внимания: позволял целовать себя и медленно размазываться от накопившихся сердечных ударов. Хосок спустился к шее, оставляя там пару невесомых отметин; он двинулся к мочке уха, медленно оттягивая губами её в сторону, вновь переключался к тонкой коже, кадыку и плавной линии челюсти. Целовал так, словно мягкими влажными прикосновениями вырисовывал узоры, деликатно проходился по каждому уголку, извилине, где раньше не пробовал. Юнги откидывал голову назад и скованно дышал, стараясь не создавать шума. Обоим было мало, но страх быть замеченными всё ещё висел в воздухе — Мину всё же пришлось шёпотом выговорить хоть что-то, способное дать шанс остановиться:  — Сто.. — начал Юнги, пока Хосок его не перебил: он скоротечно залез ладонью под ткань атласной рубашки, ошпаривая парня сменой температур и дикой волной мурашек.  — Я чувствую, — улыбнулся в шею Хосок. Тёплое дыхание крапивно щекотало остывшую от влаги кожу. — Я не про это, господи, — прищурился Юнги, ощущая, как тонкие пальцы подушечками перебираются выше и выше, очерчивая солнечное сплетение и оставляя лёгкие ожоги. Если Чон имел в виду стояк, то явно не ошибался: чего он мечтал добиться своими действиями?  — А про что, милый? — Хосок начал уводить средний палец ниже, проводя им по бугорку джинсовой ткани. Мин гулко сглотнул, его ладони крепко вбивались в диван: блондин всеми силами пытался завести парня и, как бы Юнги не упирался, у него отлично получалось. Получалось без зазрения совести смотреть в растуманенные глаза Мина и слышать сбивающиеся выдохи.  — Ты не будешь дрочить мне в кабинете, Хосок, — схватился за соседнюю шею Юнги, переползая руками на плечи и сдавливая их ногтями. — Хорошо. — Мин опешил от подобного ответа: вот так просто — взял и согласился? Он же не просил завязать с концами! А Чон взял и скис на пустом месте, перебираясь руками назад, чтоб слезть с дивана. Юнги за талию резко потянул его обратно, впиваясь в алые мягкие губы и создавая тесное соприкосновение меж друг другом. Хосок завозмущался, но лишнего слова не выдвинул: Мин заместо блондина продолжил руководить процессом и вырисовывать линии на его предплечьях, чувствуя, как тот сам начинает сжиматься от каждого действия. В их паре не было разделения на пассива и актива, но если Юнги и брал инициативу, то Хосок до глубины души поражался и ликовал такой несостыковке. Когда Мин предложил сделать минет, то блондин вовсе был на верхе недоумения: откуда у первого вдруг заимелось столько смелости? Сейчас же тот, что поначалу возмущался и отталкивал, внезапно, с силой гиены ухватил в свои объятия, что в очередной раз начало нехило сбивать с толку. Юнги тоже умел наглость опьяняюще заводить и поддаваться на различные манипуляции: позволять себя кусать и оттягивать за волосы, доводя до мычащего еле слышимого стона. Мин предложил поменять позиции, чтоб нависнуть сверху, и Хосок косвенно, стараясь прийти в себя, согласился. Юнги почувствовал, как его член, замкнутый в столь душащем пространстве джинсов, столкнулся с соседним и сипло простонал, уваливаясь головой вниз. Чон сразу уловил, что нужно делать: запрета на это ведь никакого не давали, верно? Чуть потянувшись бёдрами к верху, он снова сбил Юнги дыхание, показывая ответное движение. Мышцы сжимало, а глотку сдавливало от спёртого воздуха: никакое штормовое предупреждение не помогало наполнить лёгкие кислородом, только молниями ударяло куда-то в пах, чувствуя очередное соприкосновение друг о друга. Хосок выгибался, а Юнги реагировал: жался всё ближе и ближе, стараясь довести себя до пика этим трением сквозь плотный слой ткани. Пульсация в висках начала неимоверно давить и вытеснять сознание куда-то мимо кабинета, а во рту засушило с силой выпитых трёх на ночь соджу. Последние пара отвязных поцелуев — и Юнги рушится в объятия Хосока, чувствуя, что домой ему, по-видимому, придётся идти без штанов.  — Блять, — первое, что смог выговорить Мин, выдыхая в плечо. С окна сифонило, и разогретое потное тело начало неприятно покрывать слоем сырости и кожными цыпками. Юнги поёжился.  — У меня тоже там полное месиво, — усмехнулся блондин.  — Мы как теперь домой пойдём, скажи мне? — Юнги было совсем не смешно: сам понимал, что тоже виноват, но последствия хотелось спихнуть на партнёра, ведь Хосок всё это начал. Задержались в школе они нехило.  — Бомбер завяжи на пояс, — кивнул в сторону вешалки Хосок.  — Ну спасибо, — прыснул Мин.  — Не дуйся, тебе же понравилось, — поглаживал по затылку Чон. — Теперь точно можно сказать, что расслабился.  — Ты так каждого ученика обучаешь? — улыбнулся Юнги.  — Только непослушных, — усмехнувшись, почувствовал щипок за бок Хосок. *** Юнги развалился на кровати: весь свежий после принятого душа и до смерти уставший, он всё ещё старался прийти в себя. Сегодня они отрепетировали в последний раз: Хосок сказал, что уже получается гораздо лучше, чем раньше, но Мин всё равно крайне боялся опозориться — и вовсе не для толпы, а для себя. Если на других парню было глубоко насрать, то проиграть самому себе он просто не мог. Более того, весь путь, что он вытоптал, был крайне тяжёл не только для него, но и для его наставника. Юнги ума не мог приложить, как Хосок не свихнулся с таким напарником, как он, и даже не потребовал сменить — стоило ему отдать честь за такую железную выдержку.  Юнги, честно говоря, не метил на какое-либо место. Ему было даже смешно представить, если б с такой «малышкой» он получил хоть какую-либо награду, но, тем не менее, продолжал сильно грузиться. Он выбрал достаточно короткую композицию: сильно поражать публику своими недоумениями вокала не приходилось, но сама мелодия была очень деликатная и нежная, где стоило поработать руками и головой — убрать напрочь своих паразитов. Завтрашний день должен был стать финальным аккордом в его истории, а может и не финальным, но достаточно значимым и дающим шанс на победу. Осталось разве что позвонить другу и поделиться переживаниями: никто другой, как Пак, не смог бы утешить его так, как нужно. Чимин действительно мог дать дельный совет, если его попросят: теперь он понимал Юнги лучше всего. Они договорились больше не держать то, что так грузно хранится в душе, а сразу выкладывать друг другу, чтобы не возникало лишних вопросов. В общем и целом, они старались вывести свою дружбу на новый уровень — принять то, какие они есть, и исправить то, что возможно, чтобы не разрушить выстроенную годами связь. — Ещё не спишь? — Юнги взвёл указательный палец к потолку и игрался со светотенью, пока с другого конца Чимин наводил какой-то шорох.  — Не-а, ищу свою тетрадку по инглишу: завтра тест, — слышалось, как Пак будто бы перекатывает ручки по столу, взъерошив все оставшиеся принадлежности — совсем не было на него похоже. Мальчик-перфекционист обычно держал рабочее место в порядке, спокойно относился ко всяким проверочным и не запыхался в трубку, ища какую-то бумажку. — А-а, похуй, — зевнул Мин. — Ты чё так суетишься? Новую возьми.  — Ага, у нас экзамен через месяц, забыл что ли? — недоумевал Пак: он, конечно, знал, что Юнги не так трепетно относится к учёбе, но что касалось сдачи экзаменов или важных тестов, то он жопу рвал и за сутки готовился. Вследствие нервничал пуще Чимина, само собой.  — Помню, — вздохнул юноша. — Просто вся моя голова забита этим конкурсом: завтра выступление, а у меня мандраж адский… — Ну вот, а раньше даже слушать меня не хотел по этому поводу, — усмехнулся друг, задвигая ящик: тетрадку, по-видимому, нашёл. — «Не хочу ничего слушать о музыке, бе-бе-бе», — цитировал Чимин. — Раньше я в принципе не представлял, что делать со своей жизнью, — вспоминал Юнги. А ведь так оно и было: всё донельзя казалось ему бессмысленным, но что-то делать приходилось постоянно, иначе сочли бы за отшельника.  — А сейчас? — притих Чимин, посерьёзнев: интонация друга казалась ему напряжённой — ещё бы, перед такой толпищей людей играть на гитаре, так ещё и в первый раз.  — Сейчас тоже не особо, — пожевал губу парень, выдерживая тем самым небольшую паузу. — Пак… — Что такое?  — Честно признаюсь: мне страшно, — развернулся Юнги, заглядывая вглубь ночной тиши. Окно было слегка приоткрыто: пахло сыростью после пройденного дождя. Мину действительно стало как-то тревожно: под маской агрессии и вечных подколов он тоже испытывал мерзкое чувство страха перед будущим. Парень редко срывал со своих истинных чувств барьеры, потому что справиться с ними было не под силу даже Хосоку. Он часто пытался расквитаться с подобными вопросами один, но, так как пришёл к Чимину за советом, всё же решил немного расчехлить столь пыльное и закинутое «до тёмных времён» барахло.  — Почему? — прилёг Пак: видимо до английского он доберётся ещё не скоро. — Боишься выступать?  — Да не только в этом дело, — задумался Юнги. — Институт… — Вот оно что, — шмыгнул Чимин. — Так ты не парься: места-то нам обеспечены. Подготовишься как-нибудь, сдашь, тогда твоя голова наконец разгрузится. Ты там и курсовые за один день клепать будешь, я уверен! — Пак засмеялся, пытаясь разрядить обстановку. — Ты, конечно, лодырь ещё тот, но поумнее меня будешь — тебя только в жопу попинать нужно немного.  — Пак, тебе легко говорить: у тебя родители прилично получают, и мать связи имеет, — водил круги на подушке Мин. — Им абсолютно похер на меня… — Что ты такое говоришь?  — Да ты выслушай, — продолжил Юнги. — Не знаю я этот английский, и знать не хочу! Подготовиться-то я могу, сдать тоже, но бюджета мне и в гробу не видать, как и дальнейшего стремления учиться. А ты представь: мои за это место на трёх горбах будут пахать, а я ведь всё равно прогуливать буду и спать на парах. С преподами буду сраться: я не потерплю ещё одного такого литератора.  — Ох, — вздохнул Пак, почёсывая лоб: он давно представлял себе картину, как они ещё добротные лет пять ходят в один и тот же уник, едят шоколадное печенье и курят на запасном выходе — ну, Юнги курит, а рыжий, как обычно, морщится от запаха. Ему, конечно же, было обидно слышать от друга такие неожиданные вести, но эгоистом он не был, поэтому оставалось только разобраться, чего же Мин всё-таки хочет. — Что же ты тогда планируешь делать? — Я не знаю, блять, не знаю… — схватился за переносицу юноша. — Поэтому мне и страшно. А работать я кем буду, если уже ничего не хочется? Я не хочу в мак, Чимин! Не хочу! — Юнги старался не разрыдаться: чувство апатии и незнания были его вечным врагами и, как бы он не старался с ними бороться, в разных аспектах они вновь вылезали наружу.  — Успокойся, я ведь не тяну тебя за собой, — принял примирительный тон Чимин. — И в маке тебе с твоими мозгами не место.  — У меня нет мозгов, — потянулся Юнги, запрокидывая голову за подушку.  — Ну ты выдал, — усмехнулся Пак. — Столько пиздишь… Голова как котелок варит! Если бы я на твоём месте был, точно бы не выдержал столько информации.  — Была бы она к чему-то применима.  — Тебе, как и мне, страхи зачастую и мешают, — вздохнул Пак. — Сам ведь сказал их перебарывать, а теперь трясёшься от одного упоминания об английском.  — Иди нахуй, — улыбнулся Юнги.  — Ты рассматривал другие институты?  — Что за вопрос такой? — не понял Мин. — Конечно нет, у меня ведь интерес ни к чему не лежит. — А как же музыкалка? — напомнил рыжий.  — Боже, только не это: она ведь убивает все нервы, — поморщился Юнги. — Там, как правило, к музыке выгорают из-за её обилия и кислых лиц преподов.  — Понял, может быть, ты и прав, — задумался Чимин. — А куда поступает Хосок?  — Без понятия.  — Как? — воскликнул Чимин. — Вы встречаетесь, и ты не в курсе, куда он поступает? Ну и смех.  — До учёбы как-то руки не доходят, знаешь ли, — ухмыльнулся Мин. — Фу, — засмеялся рыжий.  — Ну, это точно не музыкалка, — припомнил парень. — Как-то раз он заикнулся об этом.  — Знаешь, в любых универах клубам уделяют очень большое внимание, особенно на первом курсе, — рассуждал Пак. — Если нет интереса к специальности, то надо выбрать такую, чтоб время на доп. занятия были, Фирштейн? — И что же это может быть?  — Поинтересуйся у Хосока, но с языками ты точно пролетаешь… — вздохнул Чимин. — Там разве что в кружок полиглотов сможешь вступить, тогда тебя по-настоящему признают.  — Охуительно, — поднялся с постели Юнги, собираясь выключить настольную лампу. — Ты меня только больше запутал.  — Умоляю, — усмехнулся Пак. — Я тебе совет дал! Успокойся, Ю, подумай… Если ты выберешь простую специальность, то она не будет стоить больших денег и времени. Ты сможешь заниматься любимым делом и получать при этом образование. Ну, не здорово ли? — Надо переварить это, — зевнул Юнги.  — Ты этим голову сегодня не забивай, завтра мы будем держать за тебя кулачки!  — Не обязательно с чирлидерскими помпонами приходить, — прилёг вновь Мин, забираясь под одеяло. — Просто послушайте. — Обязательно, — кивнул себе Чимин. — Отоспись, завтрашний день всё покажет.  — Спасибо, что выслушал, — хрипло произнёс Юнги в трубку. Чимину этого было достаточно: лучший друг впервые, по-моему, его поблагодарил, а ещё вылил душу — наверняка, ему это далось с превеликим трудом. — Спокойной ночи. — Удачи, Мин.  *** Подойдя к школьному двору, Юнги в первую очередь заприметил Чонгука, и это было вовсе неудивительно. Ранние пташки должны были готовиться к конкурсу: подготавливать декорации, расставлять стулья, прихорашиваться — с последним Мин точно не промазал. Впервые парень посетил школу, наряжаясь в белоснежную рубашку с длинным рукавом, вешая на неё галстук глиняного цвета. Волосы он слегка завил и попшикал маминым лаком: казалось, словно он идёт на какую-то богом забытую встречу выпускников. В общем и целом, учителя были обязаны оценить такое рвение и выдать ему десять баллов за один только образ приличного ученика. Чонгук выглядел не менее статно: узкие чёрные брюки облегали крупные бёдра, сверху белой футболки был накинут бордовый пиджак нараспашку, а уши, как обычно, украшали массивные «цацки» — на этот раз были какие-то золотые с цепочкой. Гук сидел на скамейке, отрывая целлофан от новой упаковки сигарет, и подпирал ногой холст, окинутый какой-то тряпкой, чтобы не запачкать. Юнги, поздоровавшись, присел рядом и тоже достал портсигар, намереваясь пропустить с товарищем несколько нервных затяжек перед мероприятием — посмолить напоследок, так сказать.  — Как думаешь, мы что-то займём? — решил заговорить Чон, жмурясь от пекущего солнца.  — Поебать, если честно, — Мин находился в какой-то отключке: слышался только тлеющий звук сигареты и потрескивания ветки рядом стоящего дерева. — Здесь нельзя курить, кстати.  — Поебать, если честно, — усмехнулся Чонгук, глядя боковым зрением на нахмурившегося Юнги. — Запретный плод сладок.  — Я, по-моему, кайфовую словил, — всё же расслабился парень, делая очередную затяжку: раскуриваться на пару с Чонгуком стало каким-то определённым кредо, хоть и вдогонку с нетипичными диалогами.  — Что это значит? — всё ещё улыбался Чонгук: видимо, прибывал в хорошем настроении, а прямота Юнги, как обычно, вызывала в нём только смех. — Знаешь, когда куришь, всегда существует два состояния, — начал пояснять Мин, как премудрый философ.  — Какие же? — Когда хочешь сдохнуть, появляется чаще всего, — Юнги повернулся в сторону Чонгука. — Ну, типа, тебе хуёво, думаешь, вот, ща как накурюсь, буду на седьмом небе от счастья.  — А в итоге? — увлечённо слушал Гук. — А по итогу осознаешь, что это не та самая, — кивал Мин. — Никудышная, ну.  — И что же делать? — Не сдаваться, Чонгук, — похлопал соседа по плечу Юнги, приподнимаясь. — Не сдаваться.  Долго рассиживаться в зоне «не для курения», к сожалению, было нельзя: подготовка вновь напомнила о себе. Добротные полтора часа парни помогали перетаскивать сиденья и снимать со сцены старый декор. Создавалось ощущение, что актовый зал в школе был заброшен уборщиками на несколько месяцев: повсюду валялись сдувшиеся шары, а также что-то вроде конфетти и атласных разноцветных лент, запутанных между собой. Вот так, по-видимому, каждый раз и задумывалось: учителя во всю пользовались бесплатным трудом ни в чём не повинных подростков, приписывая, что ради них всё это и делается. Только вот к чему — Юнги так и не понял. Ну, выступление и выступление, а вопрос: «Зачем губы тальком каждый раз обмазывать и развешивать кучу вырвиглазного месива на занавес» всё также висел в воздухе.  С другой стороны, спустя запыхавшееся алое лицо и хруст в позвоночнике, Юнги смог наконец-таки расслабиться: посторонняя физическая работа разгрузила его морально. Единственное, что теперь его заботило, так это скорейшее начало конкурса, потому ждать было просто-напросто невыносимо. Каждому уже хотелось отплясаться, отыграться и от безысходности нажраться после данного мероприятия.  Люди плелись очень медленно, поэтому какое-то время Мин торчал в дальнем углу зала, стараясь настроиться и повторить выученное. На гитаре, конечно же, бренчать он не мог, поэтому просто присел на подоконник и, прикрыв глаза, включил в наушниках нужную мелодию. Чувство тревоги начало отходить на задний план: юноша стал поглядывать за покачивающейся листвой, шёпотом напевая отрывок и отыгрывая пальцами по воздуху. В воспоминаниях собрались пролетать школьные будни: яркие и не очень, тяжёлые и душевные — все они сформировали в нём того, кто он есть сейчас. Речь была не о самой школе: школа умела только съедать, безжалостно угнетать и душить, как ангина. Порой её хотелось выдернуть, словно вживлённый в кожу чип, и размельчить на кусочки. Школа пыталась дать, научить, но многое забирала — по большей части надежду, надежду на то, что ты чего-то стоишь. В пределах бетонных стен ученик становился роботом, пустышкой, старался закачать в себя ту базу, за которую должны похвалить родители. Юнги, как говорилось ранее, не искал похвалы, но очень, до мозга костей, хотел надеяться, получить эту мизерную долю надежды, понять, что он живой и может пытаться. Этого всего он, по сути, и набрался, будучи на «школьном» этапе жизни. Кто же мог подумать, что его школой станут обычные сновидения, забытая на полке гитара и пара перламутровых прядей среди гущи чёрных волос?  Просидев ещё минуту и предавшись в воспоминания, Юнги резко очухался: его вырвали из пригретого его задницей подоконника и пышного райского сада: — Не понял с… — развернулся Мин, выдёргивая с одного уха наушник. Перед парнем привстала Наён, держащая под руку Тэхёна. Оба выглядели бесподобно: на Киме был, как на каком-нибудь дирижёре оркестра, белый статный костюм, а на девушке — чёрное платье с воздушными сетчатыми рукавами — настоящие инь и янь. — Всё ещё не понял, — усмехнулся Юнги, осознавая, что впервые видит своих старших вместе.  — Народ уже подтягивается, ты чего тут сопли развесил? — усмехнулся Тэхён, который, по-видимому, всё это время наблюдал за загруженным Мином.  — Пытаюсь настроиться, — фыркнул Юнги, вынимая второй наушник и запихивая провода в задний карман. — Вы почему вместе?  — Пришли поглазеть на своего непослушного, — с солнечной улыбкой Наён оттянула напротив стоящего Мина за щеку. — Даже интересно, что вы там с Хосоком подготовили! А то он меня в подробности не посвящает: бубнит, мол, Юнги будет против.  — Вот и славно, — краем губ улыбнулся юноша.  — Как-то он слишком о тебе печётся, — хихикала Юнь. — Помню, когда меня обучал, иногда так смотрел проницательно, что я боялась гитару в руки взять.  — Странно, а меня хвалит ежесекундно, — ухмылялся Юнги. — Даже не знаю, чем ему рот заткнуть таким, чтобы остановился.  — Вот оно как, — воскликнула девушка. — Я ему ещё припомню!  — Эй, ты на моего учителя не наезжай, — прикусил губу Мин. — Он душка.  — Чего? — Округлила глаза Наён, посмеиваясь. — Да никто и не спорит! Ты не забывай, кто тебе свободную вакансию отдал!  — Хосок да Хосок, — нахмурился Тэхён, поглядывая на Юнь. — Хватит уже о нём: что-то я его в зале даже не вижу.  — Его вроде звуковики хотели запрячь, — вспоминал Юнги. — Аппаратуру настраивать. Первыми ведь танцоры выходят, там им мощные басы нужны, — усмехнулся парень.  — Главное, чтоб стёкла не вылетели, — огляделся Ким. — Что ж, будем ждать твоего выступления, гитару, самое главное, не забудь. — Очень смешно, — цокнул Мин. — Давайте, валите.  — У тебя получится, Юнги, — махала, оглядываясь через спину, Наён. — Сыграй от души!  *** Всё свободное время Чонгук провёл в гримёрке, если можно было так назвать подобное помещение. Здесь висело пару заляпанных зеркал, стульев и помигивающих с определённым ритмом ламп — такие себе условия для выступающих. В целом, сюда никто и не заходил, разве что пара подростков напарили тут своими электронками и благополучно ретировались, не вынуждая Чона задыхаться. Художники также складировали тут свои картины: у кого-то была даже полутораметровая — Чонгук ахнул, прикинув, сколько на неё ушло красок и времени.  Чимин, спустя муторные поиски, откинул немного занавес и заприметил парня, что сидел на табуретке и пялил в одну точку. Рыжий присел напротив, заставляя обратить на себя внимание, и Гук, как ужаленный, тут же проморгался, не соображая, что парень здесь делает. Пак сомкнул губы и протянул руку вперёд, накрывая своей ладонью соседнюю, покоящуюся на колене. Поначалу он ничего не говорил, просто успокаивающе поглаживал бархатистую кожу и медленно дышал, стараясь передать атмосферу и парню напротив. Чонгук был не из переживательных, но тоже немного волновался, боясь представить своему партнёру картину. Шатен припоминал прошлое: и одноклассников, что над ним издевались, и смерть отца, но всё это не так сильно било по нему, как боязнь того, что любимому человеку не понравится его творение — оттолкнёт или вовсе напугает. Он боялся смутить Чимина тем, что он собирается показать публике — это действительно являлось столь нежным и сокровенным, что даже ему самому было капельку стыдно. Но, в то же время, Чонгук и имел увесистое желание рассказать, дать другим увидеть, что у него получилось, заставить узреть то, что помогло ему вернуться к любимому делу.  — Как себя чувствуешь? — спокойно спросил Пак, заглядывая собеседнику в глаза.  — Неплохо, — облизнул губы Чон. — Скоро выход.  — Уверен? — приподнимаясь, Чимин оставил невесомый поцелуй на лбу парня.  — Я надеюсь, что тебе понравится, — приподнял край губ шатен. Чимин покосился, заново присев.  — А может быть как-то иначе?  — Ну, я давно не рисовал, ты же знаешь, — отвёл взгляд Чонгук.  — Я рад, что ты снова начал, — выдохнул Пак. — Не будь слишком строг к себе.  — Спасибо, — Гук опустил голову вперёд на плечо парня. — Если бы не ты, сомневаюсь, что у меня бы получилось.  — Наше прошлое — не пожизненное заключение, Чонгук, — поглаживал по затылку Пак. — Все мы живём этими зябкими моментами, тащим эту ношу за собой. Порой мы забываем, что в нашей душе есть что-то светлое.  — Ты — что-то светлое, — улыбнулся Чонгук, растворяясь в прикосновениях.  — Я рад, что смог стать для тебя включателем, Гуки, — нежно усмехнулся Чимин. — Я рад.  — А я? — поднял голову парень, уставившись на собеседника.  — Что? — проморгался Чимин.  — Я — включатель для тебя?  — Ты моя зажигалка, — прикусил нижнюю губу Пак.  — С колёсиком? — столкнулся с соседним лбом Чонгук.  — С колёсиком, — Чимин аккуратно накрыл своими рядом поблёскивающие губы.  *** Юнги размеренно дышал, смотря на выступающих, и провожал взглядом каждого удаляющегося со сцены человека. Выступления были здоровскими: танцоры зажгли в зале атмосферу, раззадорили толпу и, под шумные хлопки, низко кланялись друг за другом. Незнакомые лица также зачитывали стихи или ставили «стёбные» пьесы — Мин, конечно, с них не гоготал, как остальные: уж больно далёкие у них были представления о юморе. Художники также продемонстрировали свои работы: Чонгук был вторым. И вот ведь Мина захлестнуло удивление, когда он наконец-таки понял, к чему была приспособлена та самая фотография из зимнего сада, выпытанная с великим трудом. Работа была действительно потрясная: Юнги ничего не смыслил в рисовании, но впервые картина показалась ему действительно живой, выполненной от самого сердца; мазки были плотными и поблёскивающими, цвета сочными и в каких-то местах глубокими — было видно, что Чонгук действительно постарался. Когда он презентовал свою работу и поблагодарил комиссию за возможность поучаствовать, Пак даже пустил слезу и начал на месте прихлопывать, проговаривая то, какой у него парень молодец и что картину повесит себе прямо напротив кровати — Юнги поперхнулся. Хосок распрощался со звуковиками, проговаривая то, что на этом его полномочия закончились. Он присел рядом с Мином, поздоровавшись, и скромно меж стульев переплетая пальцы, чтоб никто не заметил: гомофобов в школе никто не отменял. Эмоций Юнги никаких не выражал, но ладонь была потная и холодная — видимо, тело само давало блондину понять, что переживания в парне не утихли. Повернувшись в сторону уха, он тёплым шёпотом озвучил Мину следующее, в надежде, что тому немного полегчает:  — Каким бы не был исход, ты просияешь лучше всех.  — Слащаво, — цокнул Юнги, приподняв краешки губ, всё ещё сверля глазами сцену.  — У меня есть для тебя награда, — улыбнулся Хосок.  — Какая?  — Выступишь — узнаешь, — Чон тоже вернул свой взор к художникам.  — Ты такое клише, Хосок, — покачал головой Мин. — Надеюсь, это не ужин при свечах.  — Блин, придётся отменять бронь, — усмехнулся блондин.  — Дебил, — прикусывал губу Юнги.  — Итак, попрошу внимания! — женщина в форме громко оттараторила в микрофон, приманивая на себя взгляды всех присутствующих. — Хочу поблагодарить членов художественной секции за чудесные представленные работы и тихую паузу на размышления! Напоминаю, что в каждом секторе участвующих три номинации! — Да ну, нахуй, — прошептал в сторону Чимина Юнги. — Мы же впервые об этом конкурсе слышим.  — Теперь мы снова можем вернуться к бодрой обстановке и услышать, что же нам подготовили участники музыкального клуба вместе со своими наставниками, — прокашлялась женщина. — Первым выступит Мин Юнги, выпускник нашей школы, с песней под названием «Моё забвение», — продолжила брюнетка.  — Срань господня, — выругался Юнги, вжавшись в стул. — Давай, бро, — подтолкнул в плечо Чимин. — Поднимай задницу.  — Удачи, — одними движениями губ показал Хосок, отпуская соседнюю ладонь.  Юнги грузно начал подниматься по лестнице, взяв с подставки гитару и намереваясь сесть в положенное место — одинокий чёрный стул с микрофоном и скрипучим полом под ногами. Присаживаясь и проверяя правильность работы микрофона, он начал приветственную речь, заученную от зубов и даже поразился тому, как ни разу за неё не запнулся:  — Здравствуйте, уважаемые члены комиссии, сегодня я исполню короткую композицию на акустической гитаре, подготовленную вместе со своим наставником по обмену, — отчеканил Юнги. — Было достаточно трудно выбрать, что же конкретно хочет услышать публика, но… — затянул Мин, начиная немного теряться. Он быстро нашёл глазами Хосока, который мимолётно показал палец вверх и ободряюще кивал, стараясь помочь Юнги справиться с боязнью сцены — парню мгновенно полегчало. — В общем, — громко вдохнул Юнги, отворачиваясь на секунды от микрофона. — В общем, я хочу, чтобы вы просто услышали, без лишних слов. Я могу начать? — парень развернулся к жюри, на что те скоротечно кивнули и принялись вновь очерчивать что-то в журнале.  Исполнив небольшой проигрыш, чтобы убедится в исправности работы гитары, Юнги медленно поднёс губы к микрофону. При боязни сцены друзья посоветовали ему прикрыть глаза, чтобы прочувствовать себя в помещении одному, но он не мог: пальцы до конца всё ещё не привыкли к гитаре, поэтому нужно было наблюдать за правильностью движений. Вокал был самым последним, на что он надеялся, но это являлось частью выступления, поэтому начинать петь всё-таки было нужно. Мин, просто опустив глаза на струны и разрабатывая мокрые пальцы, аккуратно опустил ладонь:  — Полночи смеялся, полночи плакал, полночи ловил стрекоз… — секундная пауза: Хосок точно смотрит на него? Он слушает? Мин играл эту песню ему далеко не в первый раз, но крайне надеялся, что именно сейчас Чон его услышит. Всё, что происходит на сцене, посвящено им обоим: их истории, их воспоминаниям и переживаниям, той необъятной дороге, по которой они шли друг к другу.  — Я так испугался, что ты исчезнешь, и снова к тебе приполз, — каждый раз он возвращался к нему, снова и снова. Юнги впервые испытывал страх к потере — потере к надежде, желаниям, чувствам. — Полночи вертелся, полночи хлопал, полночи ловил стрекоз, — опять короткий незаметный выдох: тонкой струйкой происходящее высасывало из Мина последний кислород. Он был максимально сосредоточен, но с той же силой и подавлен. Впервые он чувствовал себя настолько обнаженным, но продолжать было нужно: он готовился к этому сильнее всех на свете.  — В панике я открывал окна, а вдруг там запах… твоих волос? — волосы Чона пахли солнцем, они обжигали, передавая своё тепло в толстом слое мглы. Они были и молоком: смягчали, когда это было действительно нужно, давали покой и лёгкость. Прямо сейчас Юнги захотелось поцеловать его в макушку и начать перебирать их пальцами: ему хотелось погреться.  — В сердце слякотно, в уши просятся звуки ночных причуд, — немного громче пропел Мин, стараясь передать атмосферу бури эмоций, что он испытывал. — Точно знаю, сейчас бы плакал, если б сидел тут…  — Ветер бесится, гонит облако, где-то ливнем хлестать, — напряг пальцы Юнги: самые сильные строчки, душераздирающие и больные. — С утра, мне без тебя, моя прелестница… — парень приподнял взгляд: виделось, что Хосок пустил слезу, прикрывая рот ладонью: всё-таки композиция сильно растрогала и его тоже. — Пол, потолок, кровать — тюрьма.  Проиграв в последний раз, Юнги приподнялся, собираясь покланяться. Все товарищи тоже приподнялись, начиная в поддержке прихлопывать — даже кто-то из зала подтянулся. Аншлага не было — Мин о нём и не надеялся, но некоторым, было видно, что действительно понравилось и задело за живое, и это было действительно приятно. Одноклассники вовсе были удивлены тому, что парень умеет играть на гитаре: девчонки в недоумении захлопали ресницами, перешептываясь между собой и перемывая Юнги все кости.  Ретировавшись со сцены, парень вернулся на положенное место зрителя. В голове была полнейшая каша, а в руках железные опилки: он понимал, что запорол несколько моментов, пока играл: где-то поторопился, где-то не дожал. Ни то что бы Юнги сильно корил себя за это, но те, кто сидели поблизости, что-то говорили, а он не слушал: пребывал в прострации, чувствовал только жужжание со всех сторон и вибрацию от музыки под полом — следующие участники начали что-то исполнять.  *** Промучавшись в ожидании битый час, ведущие наконец-таки начали озвучивать результаты: Юнги и Чонгук совсем ничего не заняли. Никто и не был удивлён: целая куча талантливых подростков метили на награду, но эти «два сапога — пара» только вклинились в секции, соответственно ни на что и не рассчитывали. Конвульсии уже перестали опоясывать рассудок Мина, поэтому он просто сидел и впитывал, как губка, ободряющие слова Чимина и лёгкие поглаживания по бедру Хосока. Чонгук вовсе перестал париться: Пак всем видом показывал, насколько ему в душу запал рисунок и сто часов расспрашивал, как ему удалось такое притаить. Все скоротечно решили, что после конкурса каждому требовалась вылазка за пивом, а особенно Юнги: если он не вольёт в себя литр холодного разливного, находясь и дальше в пределах душного актового зала, то, ей-богу, распилится пополам. Соответственно, на благодарственную речь они не остались. Хосок, как самый прошаренный путеводитель по Тэгу, решил провести ребят в один забавный ресторан. Как он рассказывал, ранее в нём они выпивали с сестрой, когда Чон ещё сам не мог покупать себе алкоголь.  Добравшись до пункта назначения, Чонгук на пару с Юнги довольно хмыкнули, посмотрев друг на друга: два любителя хмельного в очередной раз встретились, так ещё и на свежем воздухе. Местечко было достаточно симпатичное: своеобразная веранда в морском стиле. Второй этаж, на котором сидели товарищи, напоминал нос корабля, обтянутый по бокам канатами и включёнными золотистыми гирляндами; несколько деревянных столиков были расположены по периметру так, чтоб со всех сторон можно было разглядеть просторную гладь перламутрового неба. На некоторых стульях также были вывешены оранжевые спасательные круги с надписями «Полный вперёд!» и «Так точно, капитан!». Юнги усмехнулся, когда названия разных блюд и напитков тоже соответствовали концепции, поэтому предложил друзьям выхватить сет «Свистать всех за пивом!», в который в подарок шли разного рода закуски.  Откинувшись на спинку стула, Чонгук довольно промычал: тёплый ветер мягко обдувал затылок, а ноги наконец можно было немного вытянуть вперёд. Музыка приглушённо играла, более не тяготя разум, а птицы щебетали, останавливались на поручнях, стараясь подобрать кусочки хлеба с соседнего стола. Чимин прогнал одну такую непоседу ладонью, на что птица снова вернулась на краешек его плеча и маленькими чёрными глазками уставилась в недоумении на всё ещё пустующий центр. Хосок усмехнулся и вновь рукой позвал к себе официанта, чтобы расследовать, почему их напитки всё ещё находятся не на заветных местах. Официант извинился и озвучил, что с минуты на минуту принесёт им всё, что полагается: была небольшая загруженность с заказами на первом этаже.  Юнги скрестил руки и посмотрел вдаль, стараясь отвлечься и унестись вместе с линией следующих друг за другом облаков: небо в этот вечер было просто сказочным. Свет, тепло, наконец развязанные из узла нервы и приятная компания были совсем близко — всё сияло и согревало, но глаза не хотелось жмурить вовсе. — Юнги, — обратился Хосок, делая первый глоток из деревянной пивной кружки. — Касательно подарка.  — М? — вышел из раздумий Мин, поведя головой к собеседнику. — Я же не победил, что ты там уготовил?  — Да мы тут с Чимином утром разговорились, — почесал затылок Чонгук. — Я предложил и Хосоку об этом сообщить.  — Вы о чём? — не понял Юнги, нахмурившись.  — Я и говорю, что он тугодум, — усмехнулся Пак.  — В общем, это касается универа… — начал блондин.  — Боже, давайте не будем говорить об этом, я только откисать начал, — выдохнул Юнги.  — Так ты послушай! — воскликнул Чимин. — Мы для тебя это организовали!  — Мать ведь меня хотела в другой город увезти, ты же знаешь, — напомнил Хосок. — Сначала из-за переезда, потом из-за учёбы: не нравится ей Тэгу, говорит, бесперспективный.  — Ещё бы, мне вообще учиться не нравится, но я же молчу, — цокнул Юнги. — Ты ведь знаешь, что можешь остаться здесь. Пиздец, я ей такую взбучку устрою, если она тебя заберёт! — Ты слушать умеешь вообще? — усмехнулся Чонгук. — Помалкивай пока, тигр.  — В общем, что вокруг да около, — ударился ногой об стол Пак. — Ау! Ай-я, чёрт, в Сеул мы едем, в Сеул!  — Съебаться решили?! — округлил глаза Юнги, отставив пиво на край стола. — Все разом? — Убейте меня, — прыснул Чонгук, собираясь подкурить.  — Да нет же, — оспорил Хосок. — Мы все там будем учиться.  — Чего?  — То самое! — скукурузился от боли Пак. — Я ведь туда поступаю. С Чонгуком мы уже давно обговорили: он тут дом планирует продать, да и на дизайн поступить. Вот и Хосок матери предложил вариант, куда получше ретироваться! Она эту затею сразу одобрила: столица, как-никак.  — А я-то каким боком тут? — не соображал Юнги. — Я ведь поступать так и не решил куда.  — Свободных мест на туризме уйма, — улыбнулся Чон. — Я сам гадал, если честно, с чем свою жизнь в дальнейшем связать, а тут вспомнил про море и пальмы, — прикусил губу блондин. — Туризм? — почесал за ухом Мин, задумавшись. — Даже не знаю… Я об этом как-то не думал.  — Да ты в принципе ничего не рассматривал! — возникал Чимин.  — Ты представь, какие путёвки дешманские будут, если мы в этой сфере работать начнём, — пояснял Хосок. — Запариваться вообще не будем! Работа несложная, только зарплата не шибко высокая, конечно…  — А кому сейчас легко? — сделал затяжку Гук. — У меня денег на уник кот наплакал, приходится расплачиваться имуществом.  — Во-во, — поддакивал Пак. — Мы, наверное, квартиру вместе будем снимать там.  — Ну, ребят, вы и загнули с этим Сеулом, — отхлебнул Юнги. — Хуй его знает.  — Я тебя не принуждаю, — мягко улыбнулся Хосок. — У нас в любом случае есть вариант заочного обучения, если ты не хочешь переезжать.  — Я-то хочу, но вот родители, — прокашлялся Мин.  — Мы что-нибудь обязательно придумаем, — пожамкал плечо друга Чимин. — Не парься.  — Да я и не парюсь, — усмехнулся Юнги, направляя взгляд к Хосоку. — А подарок-то где?  — Здесь, — заржал Чонгук, показывая вперёд. Чимин также вытянул палец, начиная указывать на Хосока.  — Вы серьёзно? — улыбнулся Юнги, уваливаясь лбом в ладонь.  — Денег нет, — развёл руками в стороны Чон. — Но есть пара бродячих музыкантов из Тэгу!  — Придурки, — под звонкий стук бокалов посмеивался Мин. — Ещё какие, — тоже улыбался блондин. — До дна!  Даже если ты существуешь,  даже если я знаю тебя вдоль и поперёк, даже если могу к тебе прикоснуться.  Я — твоя муза.  Ты — моя музыка.  Можешь присниться ещё разок?