никуда ты не поедешь, пока мы не договорим

У Шастуна раздуваются ноздри, и Арсений знает, что пиздец нагрянет к нему в гости в ближайшее время: Антон нетерпим, в нем плещется маскулинность, он эмоционален и упрям, как все представители его знака зодиака. Хуево, конечно, опираться на астрологию, оправдывая ссоры с любимым человеком, но что есть — того не отнять, как смог — так смог. Арс, в целом, к такому Антону давно привык: они давно в отношениях, какими бы странными эти отношения ни были, они не только партнеры, но и друзья, причём, наверное, их можно было бы назвать даже ‘лучшими друзьями’, — если бы у Антона не было Макарова, Позова, Оксаны, Стаса, Дарины, Иры… Факт наличия в жизни Шастуна всех этих людей Попова бесит даже больше, чем Антонова несдержанность, как минимум потому, что Арсу в какой-то момент пришлось очень долго продираться через все эти братско-сестринские узы, лишь бы оказаться ‘ближе к телу’, в прямом и переносном. У него-то после развода никого особенно близкого и нет: Серёжа в Москве, Осипчук со своими стрижками-хуижками (тот факт, что он лысый, заставляет Арсения придумывать миллион шуток, в том числе и про озеро надежды, но других людей от шаловливых ручек Леши не спасает) все время занят, к тому же, не любит он вот это все, что Арсению нужно, Виталик весь в семье своей, обеспечивать нужно же. Получается, у Арсения сейчас есть только Антон, и хочется, чтобы у Антона был только Арсений, но. Ебучее, сука, но. — Арс, какого, собственного, хуя? А че тебе ответить, родной? Мне хочется, чтобы ты уважал мое мнение чуть сильнее, чем мнение всех своих друзей? Мне нужно, чтобы ты мне первому звонил поделиться успехами? Мне хочется быть в твоей жизни номер один, а не номер сто пятьдесят восемь, после всей воронежской тусовки, Воли, участников Команд и Олечки Бузовой? Что из этого тебя, сука, устроит, Антон? — Никакого. Ничьего даже, Шаст, просто, блять, прибило меня, как ты говоришь. Арс фыркает, произнося это, хотя ему и хочется обо всем вообще рассказать, надавить, устроить скандал (а он, собственно, уже), наорать на Шастуна и больше никогда не быть ‘онлайн’ (потому что этот самый Шастун его убьёт нахуй в порыве гнева). Его колотит, руки трясутся, глаза в глаза упираются взглядом: синее в зелёное, вода в землю, а это, вроде как, ничего хорошего. — Арс, че ты бесишься? Антон неожиданно сдувается: опускает плечи, выдыхает, садится на диван, скрещивает ноги в щиколотках, откидывается на спину, снизу вверх смотрит. В нем по-прежнему плещется сила, властность и желание весь мир покорить (Арс иногда ржёт про себя, что своей поддержкой воспитал из неуверенного Антошки монстра), но теперь это уже не яркий всепоглощающий пожар, а спокойный и ровный костёр — всё ещё может выйти за рамки, но пока ничего страшного случиться не должно. Если бы Арсений знал, что Антону ответить, он бы ответил, — но знание это к нему не приходило. Попову просто сложно принять, что они оба — сильные, самодостаточные и независимые, в целом, что никто никому не должен принадлежать, что никто никого не должен спасать. Ему хочется иногда спрятать Антона от всех, чтоб все эти люди на него не глазели, укутать в одеялко, гладить по голове и говорить ‘Моё! ’, но его сознательная часть считает, что это немножечко (совсем капельку прям) неадекватное поведение. Бессознательное же убеждает, что нахуй нужно послать сознательное, и — абъюз в студию, господа! У него, наверное, проблемы с личными границами, и это убивает их отношения уже не первый день: они ссорятся по хуйне, постоянно, сейчас, например, Арсений выбесился из-за того, что сторис Антон снимал, акцентируя внимание на Серёже. Он головой прекрасно понимает, что повод для разборок раздут, как мыльный пузырь, но иногда его перехлестывает, не спасает даже мысль ‘Попов, ты ведёшь себя как тупая тёлка в ПМС’. Его уже вообще ничего не спасёт, кажется, все идёт по пизде, и хочется мерзко шутить, что Кузнецова тут при чём. — Все в порядке, Антош, я поеду. Он разворачивается на пятках, хватает сумку, скидывает ‘съёмочную’ обувь — потому что в павильоне так удобнее, она не такая жаркая, как все эти зимние кроссовки (которых нет в природе, но): — Никуда ты не поедешь, пока мы не договорим. Антон больше ничего не спрашивает. Голос ровный, уверенный, тихий, он, вроде как, даже не двигается, но у Арсения внутри что-то лопается: он здесь больше не главный (если хоть когда-то был), он больше парадом не командует, его мнением сейчас не особо интересуются. Арс поворачивается медленно, ему страшно: орущий Шастун привычен, спокойный, собранный и властный — нет. — Ты никуда не едешь, но идёшь сюда и объясняешь, что, блять, происходит. Попову кажется, что это гипноз: ноги идут сами, он садится в кресло напротив Антона, выпрямляется, натягивается как струна. — Ничего не происходит, Антон, я просто заебался быть не на первом месте. Претензия, конечно, так себе: говорить что-то подобное человеку, у которого в тридцать лет даже не пик карьеры ещё, у которого впереди весь мир — и он уже падает к его ногам, как минимум странно. Максимум — есть опасность этого человека потерять. Но Арсению кажется, что он рекой собственных истерик уже достаточно подточил камень шастуновского терпения, и терять уже особенно нечего и — некого. — Скажи, пожалуйста, в каком отделе мозга ты генерируешь эту хуйню про ‘места’, Арсений? Я тебе его отключу нахуй. Антон не злится. Это немного для Арсения странно, он-то ждал другого, он вообще, кроме гнева, уже ничего не ждал, думал, что сегодня-то все и закончится: они разойдутся, как в море корабли, никогда больше вместе не будут, а как им новый сезон доснимать — Бог знает. Или Стас, в их случае, это одно и то же. — Ты что-то себе там выдумал, Арс, и со мной не поделился. Так взрослые люди не делают, ты в курсе? Да он в курсе, конечно, ему уже много лет, хоть детство в жопе и играет, но. У него шестилетняя дочь, и бывшая жена, и даже роли в кино, всё у него есть, вот, любимый человек даже, счастье, радость, восторг. Че так хуево-то тогда? Арс ни о чем не думает: его за пару минут заебало смотреть в пол, обдумывать весь этот странный день и жизнь, ожидать от Антона одного — и получать другое. Ему кажется, что идея, которую он ловит в своей особенной голове, — гениальна. Пересаживается с кресла Антону на колени, так, чтобы Шастун не успел среагировать — быстро, прижимая его своим телом к дивану, который Ярушин назвал ‘гомо’, как угадал — удивительно, — тянется целовать шею, но: — Охуительный способ поговорить, Арсений, главное: язык задействован, — Антон хватает его одной рукой за волосы на затылке, оттягивает голову назад, не давая прикоснуться к себе губами. Вторую руку кладёт на шею, большим пальцем задевает нижнюю губу. — Тебе если хуево внутри — ну я же вот он, че ты сам себя-то жрешь, а потом и меня начинаешь? Рот тебе не только для минетов — хотя они охуительны, конечно. Антон смеётся, светлеет понемногу, костёр превращается в каминный, домашний, запертый в четкие рамки огонь, которые если и сможет что-то сжечь дотла, то только по большой неосторожности. Арсений мычит, потому что его все ещё держат за волосы, и это немного больно всё-таки. — Прости. Но, может, мы всё-таки поговорим? Арс мотает головой, опять тянется целовать Антону шею: Шастун прав, рот у него есть, и он не только для оральных ласк — хотя поцелуи, по факту, тоже оральные ласки. С разговорами у рта Арсения немножко (нет) проблемы, но он — вообще-то! — старается. — Ладно, я понял, говорить ты не хочешь. Антон убирает руки с головы и шеи наконец, обхватывает Арсения за талию, сжимает, ныряет под футболку, правой рукой ведёт по позвоночнику вверх, прижимает к себе ближе, левой — расстёгивает ширинку на джинсах сначала у себя, потом у Арсения (как в самолете с кислородными масками, думает Арс: сначала родитель, потом ребёнок, ассоциация тупая, но к действительности близкая). Попов пытается не стонать: если к их крикам и ссорам все более-менее привыкли, то трахаться в павильоне — так себе идея, пока за дверью ходит вся съёмочная команда и Дима с Серёжей. Никто, конечно, не удивится, но застебут до смерти. Антон убирает правую руку со спины, засовывает в трусы — все знает сам, ничего человеку говорить не нужно, у Арсения перед глазами лопаются радужные мыльные пузыри, пока Шастун ему дрочит, левой рукой придерживая за подбородок и целуя. Арсу очень хочется сделать для Антона хоть что-то тоже, он сам тянет руки, но получает только шипение в ответ ‘Не лезь’. Антон дрочит себе сам, пока Арсений восстанавливает дыхание и силы после оргазма, все также сидя у Шастуна на коленях, кончает, вытаскивает из стоящей на этом же диване сумки влажные салфетки, вытирает руки, животы, трёт футболку на себе — сперма, оказывается, отлично оттирается с чёрного обычными влажными салфетками, удивительно. Целует Арсения в висок, когда тот кладёт голову ему на плечо. — Арс, тебе если помощь нужна, ты запишись к психологу, или с Димой поговори: он денег не возьмёт, но пиздюлей вставит. Только не еби себе голову, ладно? А меня еби, это у тебя лучше получается. Арс смеётся. Да уж, главный его талант.