Больше любви, больше доверия

      Ло Бинхэ прикрывает глаза, чуть наклоняет буйную голову и прижимается щекой к ладони Шэнь Цинцю, а у последнего мурашки по коже от одного этого простого действия. Чужие губы на коже — теплые, дыхание — отдает слабым запахом апельсинов.       Нынешний хозяин пика Цинцзин — он же Шэнь Юань, он же на самом деле Шэнь Цзю в «прошлой» жизни, что выяснилось внезапно, кто бы мог подумать, да? — в самом деле не может поверить, что Самолет собрал в свой дрянной роман даже это: в родном мире Шэнь Юаня есть легенда, будто от апельсинового сока пьянеют девятихвостые лисицы, здесь же это явно не легенда и распространяется на всех демонов поголовно. Так, что ли? Или лишь на Небесных? Или лишь на его непутевого ученика?..       — Учитель? — мурлычет это бесстыдное создание, пытаясь поймать взгляд острых зеленых глаз, которые старательно смотрят во все стороны, только не на него.       — Кто тут твой «учитель»? — Шэнь Цинцю вспыхивает, когда все же не удается избежать этой темной ищущей «бездны», недовольно сводит брови к переносице и резко убирает руку. Вместо этого цепко цепляет чужой подбородок и задирает вверх. — Больше уважения?       Повелитель демонов покорно приподнимает голову, глаза при этом виновато опуская и всем своим видом демонстрируя сожаление. «Какая блестящая игра».       — Неужели… этот ученик не заслужил обращаться к вам подобным образом? Теперь, после одного маленького проступка? Учитель, это ведь вовсе не алкоголь был. Никакого вреда, вы ведь сами знаете. На что же вы злитесь?       Кончик чужого языка проводит по сухим губам, и те становятся влажными, блестя в дрожащем свете множества свечей, уставляющих спальню в бамбуковом домике. Хотя «спальня» — весьма условное определение: от главной комнаты ее отделяют не стены и дверь, а лишь тонкие разрисованные панели, больше напоминающие ширму и редко смыкающиеся до конца.       — Этот ученик… сам прекрасно осознает свою вину, — Шэнь Цинцю медленно достает из складок одежд веер и задумчиво прикладывает край к губам, чуть щурится, прослеживая взглядом это чудесное «виноватое» выражение, стараясь сохранять беспристрастность. — А если бы тебя пытались опоить с целью причинить вред? Что тогда? Ученик беспечен. Этот мастер учил его не этому…       На самом деле, Шэнь Юань — нет. Шэнь Цзю — учил. В своей странной жесткой манере человека, который считает наивность — самой непростительной слабостью. Кто теперь виноват, что нынешний Шэнь Цинцю путается в словах? Его память — сложена из двух жизней, будто паззл, а по факту напоминает мокрую бумагу, сквозь которую просвечивает все и вся.       — …и, кроме того, этот мастер не был в курсе таких особенностей организма ученика. О Небесных демонах не так много информации, как тот думает. Самоуверенный.       — О, вот как? — Ло Бинхэ моргает, в его взгляде на мгновение — красные искры. — Значит, Учитель узнал что-то новое? Он теперь впишет эту информацию в свою энциклопедию по Небесным демонам, которую так старательно пишет?       Шэнь Цинцю неизбежно заливается краской, благо, что рука с веером — такая же непреклонная, как всегда; щелчок, чтобы раскрыть, и тот движется с привычной механической точностью. Красиво-разрисованный край бумаги — скрывает выражение лица до глаз. Но почему-то у Шэнь Цинцю все равно такое чувство, будто…       — У-чи-тель, — медленно, буквально смакуя каждый слог. Сейчас, в отличие от появления ученика буквально две палочки благовоний назад, тот почти не выглядит опьяневшим, не путается в словах и движениях. Хотя даже будучи в таком состоянии главный герой все равно остается главным героем. Неестественно привлекательным и обманчиво-уязвимым, когда у него расфокусирован взгляд и горит лицо, словно от лихорадки. Так несправедливо по отношению к обычным людям. У Шэнь Цинцю ладонь буквально горит от желания найти и ударить Самолета.       — Вы волновались, Учитель?       — Ты быстро оправился. Очень хорошо, кровь Небесных демонов устойчива и к такому, в отличие от обычных демонов.       — Значит, этот ученик вновь «принят» в качестве ученика? Учитель его простил? — лицо Ло Бинхэ мгновенно озаряется, прежняя радостная улыбка возвращается, и он вновь ловит чужую руку, на этот раз тут же прижимаясь к запястью губами, жмурясь от наслаждения. — Учи-итель… — тянет…       …в который уже раз?       — Разве я разрешил тебе самому меня касаться? — веер вновь щелкает, закрываясь, чтобы коротко ударить по черноволосой макушке («этот мастер тебе что, игрушка-антистресс?»), а потом вновь раскрывается и прикрывает нижнюю половину лица; тем не менее ладонь — пальцы, чуть дрогнувшие от прикосновения чужих губ — Шэнь Цинцю не убирает, пульс ускоряется. — Как будто ты слушал меня раньше и прекратил свой восторженный писк «учитель-учитель-учитель» хоть на миг. О чем ты спрашиваешь столь бесстыдно и нахально?       — Учитель, — вновь вместо ответа. Ло Бинхэ виновато опускает взгляд, но даже и не думает отстраняться — его глаза мягко вспыхивают алыми искрами из-под полуприкрытых век, будто угли, — мягко прижимается губами к тыльной стороне руки, потом переходит на острые костяшки и медленно целует каждую. — Простите этого ученика за дерзость. Учитель всегда столь прекрасен, холоден и манящ, я совсем теряю голову…       — Лести ты научился, пока был в Бездне? Потому что этот мастер тебя такому точно не учил, — изгибает бровь, сохраняя невозмутимое лицо (слова о Бездне срываются сами собой, немного жесткие, немного отдающие черным юмором, и глаза его ученика вспыхивают в ответ точно так же ярче на мгновение), к счастью, веер очень помогает в этом деле, даже когда поцелуй скользит от костяшек вверх по ладони, превращая действие в вежливо-интимное; Шэнь Цинцю прижимается к бумажному краю губами и делает вдох, сгибает чуть пальцы, в чужую кожу впиваясь длинноватыми ногтями. — Может, мне стоит наказать тебя тогда, чтобы научить сдержанности? Как насчет нескольких десятков кругов вокруг пика?       Улыбка Шэнь Цинцю при этом — самая «добрая и светлая» из его арсенала. Ло Бинхэ ловит ее и пьет, как воду, жадно. И лишь спустя долгое мгновение, будто очнувшись, выдыхает.       — Но этот ученик говорит искренне, Учитель. В моих глазах вы всегда самый лучший. И этот Бинхэ примет любое наказание, что дарует ему Учитель. Лишь позвольте мне насладиться вами еще немного, — негромко. Произносит и в этот раз целует полноценно (не обращая внимания на легкую боль от царапающих ногтей) с открытым ртом, настойчивее и торопливее, прихватывает губами нежную бледную кожу с тонкими линиями вен. И улыбается при этом тоже.       Улыбка Ло Бинхэ — опаснее любого меча своей искренностью.       Бессмертный «хладнокровный» меч Сюя слаб перед ней ужасающе.       — Этот ученик… может еще немного..? Кхм, — Шэнь Цинцю отводит взгляд, скулы горят, вдох-выдох, но тут же заставляет себя собраться, вновь распрямить плечи. Ладонь поворачивается в чужой хватке, пока ее пытаются цепко удержать — хотя попытка и несерьезная, ох, если бы она была серьезной… — вместо этого Цинцю кладет пальцы поверх чужих губ и надавливает на нижнюю самыми кончиками. — Примешь все что угодно, говоришь?       Слепое восхищение в потемневших, вспыхивающих и гаснущих алым глазах словно падает прямиком в душу семенами, заставляя что-то внутри согреваться и трепетать сладко.       — Да, все что угодно… — завороженно, прижимаясь губами к подушечкам пальцев, после податливо приоткрывая рот, следуя легкому давлению на нижней губе. — Я приму все, что даст мне Учитель. Сделаю все, что Учитель захочет, — граничащее с абсолютным поклонением благоговение.       Шэнь Цинцю усмехается и сглатывает одновременно — веер скрывает выражение, а может (скорее всего) и нет, — опускает преграду сам, чтобы позволить видеть свое лицо (это и сложно, и легко, смешанное чувство). А чужие губы чуть сухие и теплые, завораживают и заставляют задержать дыхание, когда Шэнь Цинцю чуть вводит палец внутрь рта.       — Такой послушный ученик… Прикуси.       Алый настойчивый взгляд — будто со дна бездны смотрит — щекочет под кожей и черепной коробкой. Так кажется. В нем Шэнь Цинцю видит нежность, голод, желание прижаться к его коже языком сильнее и ощутить ее вкус — теплый, становящийся тем горячее, чем быстрее разгоняется пульс, — но вместо этого известный буквально по всей Поднебесной Повелитель демонов лишь послушно смыкает зубы, не прикусывая слишком сильно.       — Очень хорошо. Хороший ученик, — все-таки закрывает веер, чтобы вместо этого иметь возможность погладить чужую макушку, толкает пальцы чуть глубже, в воздухе слышится слабый мокрый звук. — Нравятся ощущения? — риторический вопрос.       И Ло Бинхэ отвечает лишь коротким невнятным звуком, и слабо дергает головой, по телу ученика от прикосновения — дрожь. Стоит пальцам коснуться языка, и Ло Бинхэ не удерживается: скользит им по кончикам, с каким-то восторженным лепетом пробуя солоноватый вкус кожи и аккуратные острые ноготки, нарочно слегка царапая язык о них — что Шэнь Цинцю приходится потянуть его за волосы, чтобы осадить.       Глухое поскуливание.       — Спокойнее. Теперь оближи, — приказ, улыбка скользящая, чуть жесткая, но внутри — довольство; у самого «Учителя» мурашки по коже. — Тщательно.       Схватиться и удержать скользкий язычок — трудно.       Вроде давно «отошедший» от своей липкой юной манеры поведения и успевший потемнеть «ученик» будто только этого и ждал, как послушный щеночек с энтузиазмом принимаясь вылизывать подушечки пальцев и между ними. Не отводит взгляд, хотя тот и плывет заметно, втягивает с шумом воздух и в следующее мгновение вбирает глубже, настойчиво перехватывая руку за запястье (немного крепче, чем это могло бы считаться комфортным, но Шэнь Цинцю игнорирует), направляя, прихватывает до второй фаланги и иступленно ласкает кожу.       — Ох… — Шэнь Цинцю выдыхает едва слышно, кончики зубов впиваются в нижнюю губу.       Выражение лорда Цинцзин откровенно жадное на фоне мокрых звуков и тихих поскуливаний, но он сам не хочет его признавать, чтобы не замкнуться внезапно от смущения. Вместо этого Шэнь Цинцю все же удается на мгновение прихватить чужой юркий язык, проводит по его спинке, надавливая, оглаживает близко к корню, где давление опасно граничит с рвотным рефлексом. В уголках чужих губ выступает слюна.       Ло Бинхэ не сопротивляется ничуть, язык его покладисто расслабляется, а гортань лишь слабо содрогается в рефлекторных спазмах, но он выглядит довольным, опьяненным — даже более, чем был палочку благовоний назад. Алые глаза подергиваются поволокой, прикрываясь, наконец.       Шэнь Цинцю чувствует себя жарко и стыдно. Так мучительно стыдно, как бы ни старался отрешиться от этой мысли. Лицо нагревается.       Вдох.       Тлеющие в окружающем полумраке, будто угли, глаза вновь распахиваются, но зрачок в них так и остается расширенным и пульсирующим. С последним движением языка Ло Бинхэ неохотно выпускает пальцы изо рта и немного охрипшим голосом спрашивает вдруг:       — Учителю неприятно видеть этого ученика таким?       А Шэнь Цинцю опускает руку и прячет в складках одежды, где не видно, как судорожно сжимаются пальцы, подрагивая от все еще фантомного ощущения «плена».       — Что же это? — вышколенная и отработавшая невозмутимое выражение лица до идеала часть Шэнь Цинцю усмехается, ничуть не отступая. Вторая ладонь высвобождает мягкие волосы и вместо этого гладит чужое горло, надавливая на кадык коротко. — Это попытка воздействовать на своего учителя? Пытаешься мной манипулировать?       — Учитель? — Повелитель-демонов-который-в-этот-раз-не-стал-Императором резко выдыхает, когда горячее прикосновение пальцев сменяется грубым краем веера под челюстью, где неистово шумит пульс, покорно приподнимает голову и встречает взгляд, глядя внимательно. — Этот ученик никогда не осмелился бы на что-то подобное.       Ло Бинхэ мажет языком по влажным губам и делает короткий шаг вперед — давление на горло болезненно усиливается, — его грудь почти касается чужой. От нее исходит — тепло.       Шэнь Цинцю втягивает воздух и поднимает нечитаемый тяжелый взгляд.       — Вот как? — мысль вдруг мелькает в голове такая смелая, до неприличия почти, что внутри скручивает, отдаваясь сладкой истомой. Шэнь Цинцю не сдвигается с места, но буквально через мгновение убирает руку, раскрывает веер и вновь прикрывает лицо. — А на что бы этот ученик осмелился?       В таком голодном выражении чужих глаз можно сгореть дотла.       Веер как преграда, на которую Бинхэ взирает с неудовольствием.       — Учитель, почему вы всегда скрываете свое лицо от этого ученика? — почти по-детски плаксиво, но быстрее, чем мог бы получить ответ, он выпрямляет спину, и в буйной непослушной голове буквально можно увидеть, как проносится вихрь всевозможных идей и желаний, которые хочется начать бездумно озвучивать, но вместо этого Бинхэ лишь негромко произносит:       — Возможно, Учитель хочет, чтобы этот ученик продемонстрировал наглядно?       Тук-тук… туктуктук. Шэнь Цинцю сглатывает.       Внутри у Шэнь Цинцю настоящий пожар, снаружи он проводит мимолетно по своим одеждам, расправляя несуществующие складки — пример невероятной утонченности, почти недосягаемости.       — Возможно, что хочет, — пристальный взгляд из-за края бумажного «крыла» и изогнутая тонкая бровь. — Я немного устал. Почему бы не присесть? Уверен, этот ученик тоже устал. На колени.       Впрочем, он сегодня ночью еще не скоро уснет.