Отпусти

      Отблески таинственного камня манили юношу, заставляя его сердце биться чуточку чаще.       «Это оно, это оно, это оно!» — твердило сознание, но Эд все никак не мог понять, что именно это значит. На ум пришла внезапная мысль: этот камень любимого цвета Эми — ярко-малинового, ближе к граням переходящий в красный. Эдвард вновь улыбнулся.       Родные и любимые сердцу воспоминания замельтешили в его голове…       Вот она, Эмилия, хрупкая и прекрасная, как нежный, только распустившийся бутон колокольчика, измазала свои губы в ярко-малиновый цвет, и так соблазнительно улыбается ими. Эд не может противиться и улыбается в ответ.       Вот ее любимые кисти, жутко дорогие, но творящие шедевры в девичьих руках: она тянет за древко, и густота ворсинок оставляет кроваво-красные разводы на холсте. Внезапно Эмилия перестает улыбаться. Эдвард тоже.       Вот по ее пальцам стекают кроваво-красные капли. Это краска?       — Эдвард!       Сердце испуганно замирает, от ряби в глазах и боли в висках хочется выть.       Эми плачет, рыдает, и горькие капли стекают по ее лицу, но на пол капают вовсе не соленые и прозрачные бусины, а алые, с металлическим привкусом и запахом. Эмилия вопит, ей плохо…       А он ничего не может сделать. — Эдвард!       Этот хриплый крик утягивает Эдварда в беспощадную реальность, и сердце, доселе замершее, отныне отстукивает бешеный ритм, собственную адскую чечетку, гоняя обжигающие потоки крови по венам. Стало вдруг жарко и до невозможного страшно.       Он должен что-то сделать. — Эмилия!       Юноша врывается в комнату и видит, как нечто нависает над Эми, над его беззащитной Эми, и руки этого чудовища вцепились в ее хрупкую шею. Гнев застилает взор. — Эмилия, нет!       В темноте блестят лишь аметистовые глаза чудовища, но вскоре вспыхнула и его ужасающая улыбка, от которой бросает в холод.       Но у Эдварда нет выбора.       Юноша хватает чудовище, вцепляется в его длинные темные волосы, и бьет, бьет, бьет, что есть мочи, наносит удары, разбивая костяшки в кровь. Эдварду больно, жутко больно, а еще очень страшно, ведь это животное вопит и хохочет, улюлюкает как будто бы назло. Монстр не пытается ударить в ответ, да и не очень-то защищается.       Он просто смеется над Эдвардом.       И вот перед ним уже мало что напоминающее человека, но все же эти глаза, по-кошачьи хитро взирающие, и ухмылка, не сходящая с лица, сколько не выбивай из него веселье. Эдвард даже не понял, кто это был, девушка или парень, но ему в любом случае плевать. Ведь эта мразь нанесла вред его Эмилии.       Юноша, оставив монстра истекать кровью и посмеиваться в одиночестве, бросился к Эми.       К уже остывающей Эми. — Нет, нет, нет, — шепчет Эдвард, словно умалишенный, оглаживая похолодевшее лицо девушки, ее побелевшие губы, и следы рук монстра, что окольцевали ее тонкую шею. — Эми, девочка моя… Нет, нет. Так не должно быть. Нет. — Да, — хрипло цедит гомункул где-то сбоку, сплевывает кровь, — да, так есть. К тому же, ей в любом случае оставалось недолго. Какая разница?       Безумный, казалось бы, взгляд золотистых глаз метнулся в сторону ухмыляющегося монстра. — Ты… — Она. И так. Умирала. Эдди? — слышится надменный смешок. — Ты что, не знал, Эдди? Не знал? Какая жа-алость…       Хриплый, противный смех вырывается наружу вместе с кровью, но гомункул продолжает улыбаться. — Ложь. Я все исправлю, — шепчет Эдвард, а после голос его срывается на крик, — я все исправлю, я все исправлю…       Непонятно чья именно кровь на руках Эдварда, его собственная или гомункула, но он чертит ею по чужому наитию какой-то круг на полу, знаки, смутно знакомые, но при этом кажущиеся совсем чужими, перекладывает туда тело Эмилии. Замирает на миг, призадумывается. После тащит в круг гомункула. — Я все исправлю, я все исправлю, я все исправлю…       Вокруг море крови, настолько, что стоит коснуться пола, как конечность буквально утопает в кровавых сгустках, а после отлипает от него с хлюпающим звуком. Но Эдварду все равно. Он должен все исправить.       Юноша вновь замирает, судорожно размышляя, что же делать дальше, а после зачем-то хлопает в ладоши и прикладывает их к полу. Далее… ничего.       Очередной поток гаркающего смеха, противное улюлюканье. — Беспомощный! Ничтожный! Это ты виноват! — Нет, нет, нет…       Следующая цель Эдварда, то самое, что заключает в себе его… нет, ее спасение. Философский камень.       Он рыскает в этой тьме и кровавом озере, ведь выронил камень, пока избивал гомункула. Секунды тянулись вечностью, но вот он, прямо у него в руках, пылающе-алый. — У меня есть шанс! Есть шанс, Эми…       Эдвард, невзирая на острую боль в ладонях, сжимает камень крепче, жмурится. Он всем сердцем молит Бога, этот камень, Судьбу, высшие силы. Он просит.       Но все равно… ничего. — Это, — вдруг тише говорит гомункул, и Эдвард замечает, что тот, подобно пеплу на ветру, развивается, растворяется прямо в воздухе, — ты виноват.       Гомункул рассыпается в прах, следом за ним и камень в руках Эдварда. Пепел сыпется меж дрожащих кровавых пальцев, и Элрик чувствует, как он сам весь дрожит, наблюдает за тем, как сквозь пальцы утекает его последний шанс. Затем его обреченный взгляд устремляется к Эми.       К его любимой маленькой Эми. — Нет, нет, постой, — он бросается к ее телу, что вот-вот растворится, рассыпится, исчезая навсегда, — прошу тебя, не надо. Не оставляй меня.       Но она также утекает сквозь его пальцы. Горячие капли падают вниз, слезы смешиваются с темным прахом. — Эмилия, нет, — дрожащими губами шепчет Эдвард, последний раз прикасаясь к ее ледяной щеке. — Прости меня, прошу, прости…       Кучка пепла — все что осталось от его счастливой жизни. В сердце вонзаются острые шипы обреченности, Эдвард рыдает, кричит и воет. Он чувствует, как тьма подступает. Как его утягивает за собой неизбежное.       Перед глазами — полнейший мрак. Хлипкий, тягучий, словно смола, поглотившая юношу, мрачное бездонное болото. И лишь тихий голос не дает ему окончательно закрыть глаза: — Ты ведь не можешь пользоваться алхимией, забыл?       Голос, что не дает ему поддаться и окунуться в пожирающую пучину безысходности и страха. — Не нужно плакать, прошу тебя. Ведь это не в твоих силах.       Эдвард медленно приподнимает голову, лицезрея свет. Он тянется к нему, желая еще раз услышать ее голос. — Ты не виноват, хорошо?

***

      Ему удается дотянуться. До слегка дрожащей руки, до крепкого плеча и родного тела, пахнущего парным молоком и овсяным печеньем.       Ему удается выбраться. — Эдвард, — еле слышно произносит Альфонс, — ты слышишь меня?       Он слышит. Открывает глаза, медленно обводя слегка смазанную округу взглядом. Вокруг знакомая комната, впитавшая в себя пепел и горечь, а сверху на горевшей когда-то древесине — тонкая, почти прозрачная пелена пыли. Знакомые силуэты чужой, но когда-то родной комнаты заставляют в сердце что-то с треском надломиться.       Вокруг снуют люди в белом, похоже, доктора. — Все будет хорошо, Эдвард, слышишь?       Элрик-старший взирает на брата с легким прищуром. Осознание медленно заполняет его голову. Глаза слезятся. Он прикрывает веки.       Эдвард устал.       Он не двигается даже тогда, когда его перекладывают на носилки, не шевелится, пока его везут в больницу. Он так устал.       И, кажется, смирился.

***

      Эдвард молчит. Руки его еще саднят, но ран за белоснежными бинтами не видно.       В палате сыро и слегка прохладно. Перед братом, что сидит рядом с его больничной койкой — очень неловко и весьма неуютно. — Эдвард.       Внезапно в голову Эда приходит ошеломительная идея: Альфонс владеет алхимией и мог бы помочь ему, не правда ли?       Черт, Эдвард, хватит. Прекрати.       Никто уже не поможет. — Эд… — Я слышу.       Голос его теперь такой осипший, еле слышный. Он кричал слишком долго и усердно. — Мне так жаль. Но ты должен помнить, это важно, — тонкие пальцы Альфонса впиваются в бледную ладонь Элрика-старшего — Эмилия Фостер умерла год назад.       Холодные пальцы вздрагивают, а затем поджимаются. — Эд, — казалось, Ал сейчас заплачет, — прошу тебя, услышь меня. Нужно… Нужно жить дальше.       Эдвард молчит. — Эмилия хотела бы, чтобы у тебя все было хорошо.       Эдвард не хочет об этом говорить. — Ты просто устал. Но это пройдет. Все будет хорошо, слышишь?

***

      У обычных людей лекарства хранились в аптечке, у Эмилии Фостер — в мусорном ведре. (Эми не нравилось принимать литий. Ей не нравился этот чертов горьковатый привкус капсулы)       Эмилия никогда не волновалась по поводу пропусков, ведь подруга-медсестра всегда напишет справку из больницы. Благо, бегала она к Лизи не часто, но все походы туда подлежали обязательной конспирации. (Эми хотела, чтобы ее выслушали. К сожалению, это мог сделать только психолог. Но он не нравился Эми, поэтому она ходила к нему крайне редко)       Эми была так расстроена в тот самый день. Год назад. Но Эдвард понял это только сейчас.       Спустя год он понял, что должен был быть рядом с ней всегда.       Но его рядом не оказалось