хлопок

Время — поток. Его нельзя остановить, нельзя замедлить. Речное русло заваливают камнями, но от камней течение не замирает — вода продолжает биться о преграду, будто она способна сломаться. Яростный поток, подхватывающий всё, что встанет на его пути. От него нельзя спрятаться, нельзя убежать — вода в любом случае настигнет и ударит с большей силой. Сдаться и погрузиться в глубину или научиться плавать и оседлать течение — есть лишь один выбор, но от него зависит абсолютно всё. Долгое время Корекиё чувствовал, как тонул: как лёгкие сжимались от недостатка воздуха, как перед глазами расплывались тёмные пятна, как чистое небо становилось мутнее и мутнее под водой. И он заставил себя поверить, что на дне не так уж и плохо, в удушающей темноте можно найти спокойствие, а укусы пираний на самом деле ни капли не болят. Он старался забыть о потоке — поток же не ждал его, продолжая бессознательно нестись вперёд. Но однажды его вытянула на поверхность рука. И рука эта была осыпана серебряными кольцами. Рантаро Амами пахнет чёрным кофе и мускусом; он небрежно взлохмачивает копну своих золотых с оливковым отливом волос, когда смущается; в его бархатном голосе прорывается особая хрипотца, когда он говорит о чём-то важном для него. Его окружает таинственная аура, некий газ, который, если вдохнуть, заставит твоё сердце биться в разы чаще, как у школьницы, только начинающей познавать любовь. И Корекиё хотел бы думать, что он взрослее всего этого и он не поддастся томным двусмысленным взглядам и мимолётным движениям губ. Но он поддаётся. И с большим, большим удовольствием. Рантаро внимательно слушает Корекиё, когда тот рассказывает свои истории, терпеливо ждёт его, когда он раздражительно долго собирается утром, каждый день закидывает его сообщениями, когда уезжает в очередное путешествие, — всегда рядом, всегда близко. Он по-настоящему чувствует Корекиё: его слова, прикосновения, движения, — всё такое правильное, словно парень читает его мысли. Рантаро видит в нём то, чего не видят другие, а иногда и то, чего не видит он сам. Он не понимает, чем заслужил такого человека, как Рантаро Амами. В мире столько прекрасных людей, у которых эмоциональный багаж гораздо меньше и с которыми жить гораздо проще, но он выбрал его. Корекиё с трудом выражает привязанность к людям, часто теряется в мыслях, забывая о своем окружении, легко поддаётся приступам паники, не может контролировать собственное настроение, но, что самое главное, до смерти боится себя. Боится повторить ту же ошибку, что и год назад. Но Рантаро не бросает его. Когда он бессознательно царапает покрытую шрамами кожу, когда он в холодном поту просыпается посреди ночи, когда он не может найти в себе силы, чтобы выйти из комнаты, когда он кричит до потери голоса от ужаса и злости. Рантаро не убегает. Он остаётся, чтобы помочь. Рядом с Рантаро он забывает об опасности. И иногда — совсем-совсем редко, но этого достаточно — он ненавидит себя за это.

***

Той ночью он ходил по лесу. Высокие столетние дубы угрожающе нависали над ним: он знал, что был чужаком в их царстве, поэтому с каждым шагом нервно оглядывался вокруг, стараясь не споткнуться об их корни, выступавшие наружу. Под сильным ветром листва неистово шелестела: она шептала ему на ухо проклятья, и, как бы сильно он ни сжимал голову руками, голоса не ослабевали, врезаясь всё глубже и глубже в ткань его разума. С каждой минутой ему становилось холоднее и холоднее: вскоре он перестал чувствовать пальцы на руках и ногах, а каждое движение давалось ему с трудом. Глаза слезились от ветра; он не видел выхода или хотя бы маленького кусочка направляющего света — лишь бесформенную чёрную массу, поглощающую его, чтобы затем выплюнуть. Он думал о своем финале. Сколько раз он был на волоске от смерти — сколько раз судьба ему отказывала в ней. Он вспоминал, как пылала его кожа от ударов, как кипящая кровь покидала его тело, и все эти ощущения возвращались к нему с новой силой. Быть может, думал он, моё предназначение — не сгореть изнутри, а окоченеть, превратиться в статую. Тогда вот какую концовку мне подготовила жизнь — ожидаемо разочаровывающую. Он не сразу заметил, что густой лес перед ним сменился огромным пустым полем. Ветер не стихал, а ночь не заканчивалась, поэтому он не почувствовал особой разницы. Вымотанный, он упал на колени, погрузившись в океан высокой травы, и закрыл глаза с уверенностью, что больше никогда их не откроет. — Корекиё. К сожалению, ему пришлось их открыть снова. Над ним возвышался один-единственный дуб с абсолютно голыми ветвями; в самом центре его красовалась огромная трещина, раскрывавшая сердце дерева — иссохшее, гниющее сердце. И перед дубом стояла она. В её чёрные, как смола, волосы были вплетены обломки ветвей; она была полностью обнажена, и он сразу обратил внимание на её ребра, выступающие под бледной кожей, тончайшие запястья и осунувшееся лицо, из которого высосали последние капли жизни. Она обхватывала себя руками, словно её полумертвое тело могло подарить ей хоть какое-то тепло, и смотрела вниз, наблюдая, как трава под порывами ветра обхватывает её бедра, слегка царапая их. Она стояла, не шевелившись; да и он сам не мог сделать ни единого движения, потому что как разум ни просил бы встать и бежать без оглядки, ноги не слушались. Приросший к земле намертво, он не отводил взгляда от её опустошённых глаз, надеясь, что всё закончится быстро. — Это всё твоя вина, Корекиё. Он на последнем издыхании крикнул «нет», но ни единого звука не последовало. Это слово не покинуло его тела — оно осталось на его дрожащих губах. — Почему ты бросил меня? Её монотонный голос барабанной дробью раздавался в его голове. Она не говорила — она шипела, шуршала, шелестела; и всё те же жестокие, злые слова. Злые, и в то же время правдивые, слова. Я ничего не мог сделать, думал он. Я отдал тебе всё, что у меня было. Мне хотелось бы изменить исход, но ни один человек в мире не способен на подобное. Мне очень жаль. — Ты врёшь. Ты окружил свой разум стенами лжи, думая, что спасаешься, но в реальности ты обрёк себя на вечное заключение. Ты нашёл людей, которые подпитывают твои иллюзии, дарят тебе фальшивое чувство комфорта, и забываешь о правде. Но ведь ты был так близок к освобождению! Она протянула свои руки к нему: тонкую фарфоровую кожу рассекали две глубокие раны, откуда текла мрачная субстанция — сок гниющего дерева. Тёмная жидкость медленно стекала и пропадала в траве. И он видел — он клянётся, что видел, — как каждая капля создавала на поверхности земли рябь. Дыхание учащалось: он вдыхал через нос, выдыхал через рот, чувствуя, как воздух панически дрожал в грудной клетке. Он поднёс собственные руки как можно ближе к лицу: пальцы его тряслись, их форма искажалась, а линии на ладони казались глубокими черными ранами. — Мне нужны лишь извинения, Корекиё. Проси прощения за то, что оставил меня умирать. Земля пропала под ногами. Он ощущал, как его окунали в почву с головой; а она становилась всё выше, всё больше, смотрела на него сверху вниз. Он мог только кричать. Он не мог извиниться за то, чего не делал, потому что он ничего не мог сделать, он был слаб, был бессилен, и во всём этом не было его вины, но она продолжает что-то требовать от него, но он ничего не может ей дать, ничего, ему не за что извиняться, он не виноват, не виноват, не виноват… — Киё! Лес исчезает. Корекиё открывает глаза. Он лежит в своей постели, крепко сжимая в руках простынь. Пока он спал, одеяло сместилось на другую сторону кровати, оставляя его полностью нагим: проснувшись, он начинает чувствовать всем телом прохладу комнаты. Снаружи тихо сверкает ночь: тонкая полоса лунного света, сумевшего найти лазейку в закрытых шторах, падает на постельное бельё, выделяя складки на ткани. Рантаро с тревогой смотрит на него, мертвой хваткой держа его за плечи. — Ты меня слышишь? Ты со мной? Корекиё не может произнести ни единого слова — он чувствует сухость в горле, — поэтому просто кивает «да». Он приподнимается на локтях, невольно касаясь одной рукой шеи. Рантаро замечает его движение и резко встаёт. — Секунду, — Корекиё провожает его взглядом, когда тот покидает спальню. Оставшись наедине, он заворожённо смотрит на свои руки. На них нет крови — это одно облегчение, думает он. Пальцы проводят дорожки по коже: начинают с линий на ладонях и заканчивают на шрамах, обрывающихся прямо перед локтями. Они уже не такие яркие, как прежде, но для Корекиё они до сих пор горят багрово-красным. Он не сразу замечает, что пальцы, как, впрочем, и остальное его тело, не перестают дрожать. Он натягивает на себя одеяло и обхватывает руками колени, пытаясь быстрее привыкнуть к комфорту собственной спальни. Рантаро возвращается со стаканом воды и протягивает его Корекиё. Тот крепко сжимает его и опустошает содержимое моментально. Стекло быстро нагревается от жара. — Прошу прощения, что разбудил, — откашливаясь, тихо произносит Корекиё. — Я рад, что ты смог проснуться. Ты кричал… очень громко. Рантаро забирает у него пустой стакан и ставит его на пол, а затем изо всех сил обнимает. Корекиё зарывается лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Он чувствует, с какими тяжелыми рывками поднимается и опускается грудь парня, и пытается выровнять собственное дыхание, чтобы наладить ритм. Его ногти впиваются в спину Рантаро, возможно, чересчур сильно — он понимает, что останутся следы. Но только так он может быть ещё ближе к нему. Уничтожить любое пустое пространство между ними, раствориться в контакте, слиться воедино — только так он забывает о пугающих деревьях, проклинающих его. Дыхание Рантаро согревают его шею, волосы нежно щекочут лицо, и Корекиё набирается смелости, чтобы закрыть глаза. Он совсем теряет ощущение времени: ему кажется, что в такой позиции он может находиться вечно. Однако вскоре Рантаро разрывает объятия, оставляя легкий поцелуй на лбу. — Пора спать, — он шепчет, а после этого нагибается к полу, что-то оттуда поднимая. Футболка, с любовью изношенная Рантаро. Корекиё сжимает её, полной грудью вдыхая запах: тандем кожи, цитруса и петрикора, который на удивление успокаивает его. Оба ложатся под покрывала: Рантаро обнимает Корекиё за талию, дыша ему в затылок; Корекиё подтягивает колени к туловищу и не выпускает из рук футболку. Мягкий хлопок приятно касается носа.

***

Его зеркало сломано. Оно должно быть сломано, потому что каждый день его отражение по-новому искажается. Иногда сужаются черты лица; иногда туловище, не имеющее особых изгибов, принимает форму песочных часов; иногда от природы прямые волосы начинают волнами окутывать его. Иногда ресницы кажутся пышнее, ногти на пальцах рук — длиннее, а адамово яблоко, обычно откидывающее чёткую тень на шее, исчезает. Он собирается на учёбу, когда замечает очередное искажение. Рантаро ждёт его, прислонившись к дверному проёму; он чувствует его взгляд на своей спине. Сам он застёгивает пуговицы на рубашке, запутываясь в собственных забинтованных пальцах. Закончив, он поправляет воротник и ощупывает кожу на шее, убедившись, что чувствует движение кадыка. Он надевает пиджак и старается не смотреть на своё тревожное выражение лица. На улице достаточно жарко, думает он. Ему не нужно носить это. Но с другой стороны, он обязан. Именно в этот момент он совершает большую ошибку и поднимает взгляд на отражение. Детали не сразу бросаются в глаза, но, как только аномалия обнаруживается, остальной мир меркнет. Его губы. Сегодня они поразительно красные. Обрамлённые тонкой алой линией, гладкие и неестественно блестящие. Подушечки пальцев осторожно касаются их. И он видит — уверен, что видит, — как на них остаётся яркий кроваво-красный след. Дыхание прерывается. Тревога, ранее ползавшая под слоями ткани, трансформируется в огромную кипящую волну паники, из-за которой ему хочется содрать с себя весь покров. Тыльной стороной ладони он пытается стереть цвет — алый контур не исчезает, продолжая выжигать ему глаза. Он прилагает усилия: быстрее, больше, жестче, — он замечает, как сдирает с губ маленькие хлопья кожи, — а красный не пропадает. И всё в его поле зрения: лицо, тело, зеркало, пол, стены, — приобретает один и тот же до боли знакомый оттенок. Он закрывает рукой рот и зажмуривается, пытаясь не кричать, потому что, может, если он будет вести себя тише, она уйдёт. Всё пройдёт. Он будет в порядке. Он чувствует, как две чужие руки крепко хватают его запястья. — Скажи мне, Киё, — в глубоком голосе Рантаро еле различима нота беспокойства. — Ты всё ещё… видишь её? Он кивает. Он не может произнести вслух «да», потому что таким образом ему придётся признать поражение. Она не покидает его — он её не отпускает. Он нашел человека, познакомившего его с комфортом, заботой, любовью, но при этом, как неблагодарный, рвётся обратно к холоду, страху, безразличию. Это заслуженно, думает он. Я заслужил. Тёплый лоб Рантаро касается его собственного. — Ты теряешь меня, — шепчет он. — Пожалуйста, не теряй меня. По щеке его медленно течёт одинокая слеза — но чуткие губы останавливают поток, нежно целуя влажную кожу. — Я здесь. Я с тобой. Тебя никто не тронет, пока я рядом. Светлые локоны переплетаются с иссиня-черными. Корекиё приоткрывает глаза — его встречают трепещущиеся ресницы и нахмурившиеся брови Рантаро. Его зрение замутнено, он не может фокусироваться на окружающем его мире, но ему, кажется, и не хочется. Больше ничего не существует — только его прикосновения, его слова, его сердцебиение. Рантаро задерживает дыхание. По его телу пробегают мурашки, и Корекиё вместе с ним ощущает каждую вспышку электричества внутри. Ему тоже страшно. Иногда Корекиё об этом забывает. — Мы можем остаться. Если хочешь. — Мне… лучше. Нет необходимости. Рантаро поднимает на него глаза, и Корекиё резко чувствует себя нагим, словно с него одним движением сорвали все покровы: две малахитовых радужки устремлены прямо на потаённые уголки его разума в поисках малейшего намёка на ложь. — Хорошо. Рантаро делает осторожный шаг назад. Корекиё тянется к своей наплечной сумке и достаёт оттуда чёрную маску. Надев её, он осмеливается бросить быстрый взгляд в сторону зеркала. И в этот момент пуговицы на его пиджаке расстёгиваются. Они расстёгиваются, а затем толстый слой ткани за долю секунды падает с его плеч. Рантаро прижимает пиджак к груди, осматривая Корекиё, — тот не может пошевелиться, как запуганное животное, которое отпустили на волю. Его взгляд сосредоточен на объекте в руках парня. Он же хотел этого, нет? Теперь лишь тонкий хлопок рубашки отделяет его от тёплого влажного воздуха в комнате. Пальцами рук он ощупывает плечи, локти, запястья, пытаясь разобраться, как ему нужно сейчас реагировать. — На улице же тепло. Сегодня можно и без пиджака. Нет, нельзя, говорит ему кто-то из глубин. Суть не в самой одежде — суть в том, что она символизирует. Его пиджак — это не предмет гардероба; это знак верности, принадлежности к чему-то, принадлежности к кому-то. Просто «оставить» его, как неверные супруги «забывают» в номерах отелей обручальные кольца, как неудавшиеся любовники «теряют» парные кулоны, как неблагодарные братья… — Ты прав, да. Корекиё давно для себя всё решил. И его голос принадлежит ему одному. Отражение в зеркале внимательно рассматривает самого себя. Белый цвет на нём выглядит довольно неплохо, думает он, но ещё лучше ему было бы в зеленом. Воротник непривычно свободно окружает шею. Корекиё охватывает её руками и чешет обнажившуюся кожу. Рантаро, который в это время стоит рядом со шкафом и надевает пиджак на свободную вешалку, отмечает его, кажется, естественное движение. Он начинает что-то искать на полках, а затем, удовлетворённый найденным, подходит ближе к Корекиё. Мягкое полотно шарфа сначала окутывает заднюю часть шеи; потом два его конца соединяются спереди и переплетаются в простом узле, покоясь на груди. Приятный на ощупь бязевый шарф богатого изумрудного цвета, который полностью скрывает уязвимое место. — Тебе идёт. Рантаро не отдаляется от Корекиё — он следит за выражением его лица, перебирая между пальцами ткань. Сам парень не способен произнести ни слова; он повержен насмерть, покорён этими драгоценными камнями в его глазах, заворожён этими пальцами, которые так заботятся о нём. И руки сами тянутся, чтобы снять маску, и губы сами схватываются в поцелуе. И он забывает о самом концепте мысли — он знает и помнит только чувство. И он благодарит все высшие силы за Рантаро Амами.

***

Его жизнь наполнена ритуалами. Он всегда восхищался привязанностью человека к рутине: как мизерные детали возводятся людьми в статус сакрального и как легко люди позволяют им контролировать все аспекты жизни. И оболочка ритуала не имеет значения; от молитвы перед приёмом пищи до утренней пробежки — всё это служит одной цели — дать человеку чувство комфорта. На протяжение его относительно недолгого существования он сменил множество ритуалов. Некоторые из них в ретроспективе оказались довольно болезненные; некоторые с долей успеха сдерживали обломки его крошившегося разума. Но ритуалы, которые он разделяет с Рантаро, — они особенные. Он вкушает такие моменты неторопливо: прислушивается, рассматривает, запоминает малейшее касание — растворяется в застывшей минуте, которую он будет переживать снова и снова в своей памяти. Иногда ему кажется, что он познаёт собственное Откровение, потому что не должны такие незначительные детали приносить ему такое блаженство, не способен человек на такое чудо. Если это — счастье, думает он, то что тогда он испытывал в прошлом? — Закрой глаза, — шепчет ему на ухо Рантаро. Корекиё возвращается в реальность и бросает один быстрый взгляд на свое окружение, прежде чем погрузиться в темноту. На чёрном полотне он вырисовывает их позы. Они сидят на кровати: согнутые в коленях ноги Рантаро обнимают его талию; сам он скрещивает свои, соединяя ступни. Он, наверное, испытывал бы дискомфорт, если бы бёдра Рантаро так приятно не грели его. Пальцы невольно тянутся, чтобы дотронуться до деликатной кожи: под тонкой тканью пижамных штанин ощущаются лёгкие шероховатости. Вокруг них разбросаны кисти, тюбики, флаконы. Рантаро делает его макияж; да, точно, он делает его макияж, потому что Рантаро любит практиковаться в этом, а Корекиё всегда любопытен результат. В руке парня находится чёрная подводка; он наклоняется ещё ближе к лицу, уничтожая последнее свободное пространство между обоими, и упирается свободной рукой в матрац, чтобы сохранить баланс. Ворс кисточки щекочет веко. Чернила тут же начинают засыхать, слегка стягивая кожу. Корекиё застывает в позиции: он знает, что стоит вздрогнуть — и идеально ровная линия искривится. Сейчас их комната кажется особо тихой: он представляет сконцентрированное выражение лица Рантаро, задержавшего дыхание. Резкий выдох: судя по всему, не удалось получить идеального мазка. Рантаро отдаляется, а затем влажная ткань прижимается ко внешней части века. Небольшая коррекция, финальные штрихи. — Можешь смотреть, — говорит Рантаро, и Корекиё чуть ли не сразу же открывает глаза, быстро моргая от резкой смены планов. Его встречает собственное отражение; парень держит для него зеркало, улыбаясь. Корекиё наклоняется ближе, чтобы осмотреть подробнее. Чёрная толстая линия огибает весь его глаз: начинается во внутреннем уголке, тесно касается ресниц и завершается драматичной стрелкой, которая вот-вот дотронется до брови. Почти никогда он не делает свои стрелки таким образом: он предпочитает что-то более скромное и утончённое; ему нравится, когда макияж является едва заметным дополнением, а не главным объектом для привлечения внимания. Но у Рантаро совсем другой стиль: он небрежно растушёвывает чёрные тени на глазах, наносит блёстки всех цветов радуги куда ему захочется и развлекается с разными формами модификации лица. В основном он не утруждает себя длинными процедурами нанесения макияжа, но, когда он его носит, это действительно видно. И Корекиё не может перестать восхищаться им. — Мне кажется, тебе нужно чаще носить такие стрелки. — Я мог бы, если бы у меня был такой хороший визажист. Щёки Рантаро покрываются очаровательным румянцем, и Корекиё так доволен собой в этот момент: ему нравится, когда Рантаро чувствует себя особенным, потому что он по-настоящему особенный, и парень старается не упускать возможности, чтобы напомнить ему об этом. — Что-нибудь яркое сегодня? — в руках Рантаро лежит несколько помад. Глубокий сливовый, огненный оранжевый, шоколадный — взгляд нервно останавливается на алом, но цвет почти моментально откладывается в сторону. — Фиолетовый, может? — Мне нравится, как ты мыслишь. Рантаро аккуратно наносит помаду, и Корекиё собирает всю волю в кулак, чтобы не оставить множество ярких фиолетовых следов на его щеках, шее, ключицах. Но он не хочет прерывать ритуал, поэтому просто наблюдает, как красиво подрагивают его ресницы. Закончив работу, парень проводит указательным пальцем по контуру губ, убирая изъяны. Они сидят, замерев, на мгновение и купаются в собственной красоте. — Выберемся куда-нибудь на ужин? — Не пропадать же твоей работе. Рантаро берёт руки Корекиё в свои и поглаживает их. Когда они собираются, Корекиё неизменно надевает маску. И когда они выбираются на улицу, чтобы пойти в кафе, он улыбается. Эта улыбка, думает он, эти губы — секрет для всего мира, который знает лишь Рантаро. И этим вечером он — его Творение.

***

Его Творение. Слеплено из глины, создано по Его образу и подобию. Кажется, после неё он должен был вынести урок: ради любви не нужно отвергать себя, он не является чьим-либо объектом, его разум принадлежит лишь ему. И он понимает это, и порой Рантаро напоминает ему об этом. Но если бы не Рантаро, смог бы ли он навсегда отпустить её? Настал ли бы в его жизни момент, когда он смог бы без страха взглянуть в зеркало и произнести: «Я вижу себя»? Весь этот год он провёл в поисках вещей, несомненно относившихся к нему, а не к ней; распутывал нити, пытаясь выяснить, чего действительно хочет. Он понял, что хочет больше открываться людям, хочет написать книгу, хочет переехать, постричься, купить новую одежду. И он понял самое важное: он хочет чувствовать себя любимым. Чтобы кто-то осторожно переносил его в кровать, когда он случайно засыпал за рабочим столом, или стремглав бежал к нему, когда наступала тревога. Чтобы кто-то шептал ему на ухо «Я никогда тебя не отпущу», «Со мной тебе ничто не грозит», тесно прижимая к груди, как самое дорогое сокровище. Он хочет чувствовать себя самым роскошным бриллиантом на планете; ловить на себе чужие взгляды восхищения и зависти, показать всему миру свою уникальную гравировку, чтобы каждый понял: эта драгоценность предназначена лишь для частной коллекции. Поэтому он проявляет инициативу и просит Рантаро подобрать ему новый образ. Тот безмерно радуется. — Ты хочешь что-то совсем новое или сохранить какие-то черты из старого? — Рантаро спрашивает, зарываясь головой в шкаф, с несколькими парами брюк в руках. — С чистого листа, — Корекиё обнимает его сзади, глубоко вдыхая запах волос. — Дай своему «я» выплеснуться наружу. Лёгкий смешок. — Очень мило. Но мы же всё-таки о тебе говорим. Как тебе хочется? — Поверь, — тело охватывает волна тепла, — именно этого мне и хочется. Рантаро разворачивается, чтобы одарить Корекиё самой широкой улыбкой, на которую способен. — Тогда достанешь подводку?

***

Ещё никогда Корекиё не чувствовал себя таким оголённым. Необычное ощущение: он видит одежду, кажется, даже осязает, однако каким-то образом воздух умудряется проникнуть под слои ткани и пощекотать каждый волосок на коже, что изначально бросило его в дрожь. Оливковая водолазка Рантаро на нём неестественно большая: рукава настолько длинные, что их нужно подворачивать, чтобы увидеть ладони; она закутана в чёрные джинсы, которые для него слегка широковаты, поэтому дополнительно закреплены чёрным ремнём. По сравнению с привычной формой, на нём гораздо меньше вещей в банальном количестве, и пока он не знает, что чувствует по этому поводу. У разума большое желание включить режим паники, но он подавляет рефлекс. В конце концов, это проект Рантаро, а он служит лишь манекеном. Белым полотном, пространством для творчества. Да, разуму так спокойнее. Рантаро стоит в миллиметрах от него и держит его запястье. Множество тонких браслетов из чёрной кожи скатываются вниз и поднимаются вверх по руке; под ними проглядываются шрамы — неровности, недочёты, уязвимости, когда-то кричавшие красным цветом под плотными бинтами. Позолоченные кольца один за одним появляются на каждом его пальце; Корекиё думает про себя, что, возможно, примерно так себя чувствует девушка, которой только что сделали предложение. Какая глупая мысль, думает он, не сдерживая небольшой усмешки. Рантаро устремляет на него свой взгляд, поднимает ладонь к губам и, не разрывая зрительного контакта, целует её. Корекиё невольно краснеет, чувствуя, как тёплое дыхание нагревает холодный металл на его пальцах. Довольный полученной реакцией, Рантаро улыбается и тихо произносит: — Можешь смотреть. И Корекиё поворачивается к зеркалу. И смотрит. Его отражение, — нет, он, — он сегодня выглядит неплохо: длинные волосы собраны в хвост, и лишь две большие пряди обрамляют его лицо; чёрная линия подводки продлена до внутренних уголков глаза, а сами стрелки кажутся крупнее обычного; однотонная водолазка, которая с трудом закрывает шею, сидит на нём достаточно свободно, так, что он не видит контуров своего туловища; множество колец и браслетов покрывает его незабинтованные руки под водолазкой, и при любом движении можно заметить текстуру кожи или золотой блеск. Он одет удивительно обычно; словно он живёт, как нормальный человек, и не носит одну и ту же униформу на протяжение нескольких лет, словно он ничего не скрывает под этими тряпками, потому что ему попросту нечего скрывать. Для него такой облик одновременно и чуждый, и знакомый, однако он не может разобраться, откуда появилось это чувство. Корекиё вдыхает запах Рантаро через водолазку и расплывается в улыбке. Ах, да, вот они, думает он, те самые знакомые ощущения. Тепла, близости. Дома? Любви? — Сочту эту реакцию за позитивную, — пожимает плечами Рантаро. Корекиё не может найти подходящих слов, чтобы описать свое состояние в данный момент, поэтому он просто сжимает парня в крепких объятиях и шепчет: — Спасибо.

***

Его Творение. Слеплен из глины, создан по образу и подобию. Они оба заходят в аудиторию, и, переступая порог, он по-настоящему осознаёт, что люди действительно видят его. Мало кто из присутствующих знает о них, более того, мало кого это волнует. И всё равно взгляды некоторых, обычно незаинтересованные, при виде Корекиё сегодня меняются на удивлённые. Рантаро находит среди кучи людей место, где сидит Сайхара, и направляется туда, а Корекиё следует за ним. Странно: он чувствует чужие глаза на себе, он знает, что на время перестаёт быть наблюдателем и принимает роль актера, когда на него начинают обращать внимание, но он не переживает по этому поводу. Нет ни тревоги, ни напряжённости. Он проходит мимо множества рядов, заполненных людьми, и представляет, что является скульптурой в огромной галерее: посетители задумчиво рассматривают его и хвалят скульптора за выполненную работу. Он ощущает себя дорогим экспонатом, вырезанным из мрамора, до блеска отполированным, навсегда застывшим в состоянии того, что другие называют «красотой». Он — творение. Он — Галатея, а Рантаро — его Пигмалион. Пусть смотрят, думает он. Они выражают благодарность художнику, сами того не осознавая. — Хорошо выглядишь, Киё! Они садятся прямо за Сайхарой и его небольшой компанией. Один парень из этой компании — чересчур энергичный и чересчур дружелюбный будущий астронавт по имени Кайто Момота — громко приветствует Корекиё, подняв большой палец вверх. — Тебе тоже доброе утро, Кайто. Низкий парень с яркими фиолетовыми волосами, сидящий рядом с Момотой, разворачивается к нему, чтобы сделать шокированную гримасу: — О-о-о нет, Шингуджи-чан, что случилось с твоей униформой? Её украли? Сожгли? Затем его лицо резко принимает безэмоциональное выражение: — Очень жаль, потому что так тебе гораздо хуже — Ай! — и он получает удар локтём в бок. — Заткнись, Ома, никто твоего мнения не спрашивал. — Момота-чан, ты такой жестокий! Бить людей за то, что они высказывают свое мнение, — не самая справедливая тактика, знаешь? Пока Момота и Ома обмениваются оскорблениями, Сайхара машет ладонью Рантаро и Корекиё в приветствии, внимательно рассматривая их. — Эм, поздравляю, наверное? — спрашивает он, слегка понизив голос. — Поздравлять, на самом деле, не с чем, — Рантаро пожимает плечами. — Мы так живём уже где-то месяцев восемь. — Ах. Понятно. Взгляд Сайхары останавливается на Корекиё. Он о чем-то размышляет, это очевидно, но не может произнести вслух. — В любом случае я рад, — тот улыбается ему. — Тебе, кажется, становится лучше, Киё. — Можно и так сказать, да. Бывают дни, когда он не верит в это. Когда всё тело болит, к разуму возвращаются нежелательные воспоминания, а в голове шумит шелест её проклятий. Но даже в такие дни он не один. И если он постарается, продолжит жить и выживать, то ему больше никогда не придётся быть одному. И не в фигуральном смысле, как он существовал раньше, а в самом что ни на есть буквальном. Его болезненно хрупкую кожу согревает и успокаивает нежный хлопок. И, кажется, впервые он может прикоснуться к слову «любовь».