Schnee

Иван смотрит, как Людвиг ловко ловит падающие с неба снежинки, и улыбается. Немного неверяще, смущённо, но всё равно счастливо. Это первая зима, когда он всё же признался в том, что любит. Невероятно и слишком глубоко любит, так, как способен только он. Как способны они. Людвиг улыбается тоже, желая показать мимолётные творения природы, тающие при касании к остывающей на холоде коже пальцев. Это не расстраивает его, и он всё равно продолжает улыбаться, выглядя очаровательно-мило с покрасневшими от морозца щеками и искрами счастья во взгляде. Брагинский наблюдает за ним со стороны, охраняя его покой в игре с первым в этом году снегом. Они сбежали от дворцовых интриг на самом рассвете, исчезнув окольными путями, чтобы никто не заметил их побега. Пусть после говорят что угодно, это не важно. Да и никто не поверит слухам, разве что дураки и сплетники. И это вновь не важно. Даже если он сделает невозможное на императорском балу, это не изменит ничего, лишь добавит слухов и шепотков. Германия тихо смеётся, встряхивая головой, чтобы смахнуть упавший на волосы — почти такие же белые, как и окружающий мир в зиме — снег. Шерсть шубки покрывается снегом тоже, заменяя привычный тёмно-серый цвет на несколько тонов светлее, и немец вновь встряхивается, чтобы после развернуться к Ивану, и склонить голову к плечу. Россия на это только прикрывает глаза, не переставая улыбаться, будто улыбку прицепили к губам. Но они от этого не болят, наоборот, по телу проходит упоительная и довольная волна счастья. Из мыслей Брагинского выводит лёгкий удар в грудь и холодное прикосновения раздавленного по ней снега, который русский стряхивает с тулупа. Людвиг на это только ухмыляется, пряча руки за спиной. Вот оно как... Что же, Иван принимает игру. Зачерпывает из ближайшего сугроба кусок снега, трамбует его в руках до формы шара и кидает в Германию, который прячется за ближайшей ольхой, спасаясь от снежка, врезающегося в ствол дерева. Следующий снежок от немца не попадает по цели. Брагинский делает шаг в сторону, уклоняясь. Азарт почти сразу вскипает в крови, заставляя сердце забиться из-за двух стимулов. Детская игра веселит, позволяя дать волю всем своим таким же детским чувствам и разрешая смеяться, уворачиваясь и нападая с помощью комочков снега. Людвиг выбирается из-за ольхи, но всё равно ловко перемещается, почти по-волчьи уклоняясь, изредка падая на все четыре конечности, чтобы не получить снегом за шиворот. Иван сносит все попадания, не обращая внимания на холод, забравшийся под тёплый тулуп и холодящий сквозь намокший от этого мех. Активная игра всё равно разогревает намного лучше зимней одежды. И игра, и громкий смех, и сам факт того, что они одни в этой небольшой рощице близ дома Брагинского. Они одни, а значит можно не прятать себя и свой характер в угоду аристократии, которой они являются. — Попался! — восклицает Россия, всё же удачно подкравшись к Людвигу и опрокинув его в снег. Возня заканчивается спустя минуту, когда Германии удаётся сменить их положение и оказаться сверху, начав стряхивать прилипший к шерстинкам снег. — Готов признать поражение? Немец на это только загребает снег, угрожая его использовать. — Ты проиграл, — отвечает Людвиг, высунув кончик языка, несмотря на мороз. Несмотря на него же он весь раскраснелся, даже волосы прилипли ко лбу, а руки уже слишком покраснели, угрожая в скором времени покрыться цыпками. Россия на это только роется в суме, перекинутой через плечо и не спавшей даже от игры, и достаёт муфту, которую протягивает Германии. Тот её принимает, быстро растирая замёрзшие ладони, чтобы после спрятать их в тёплой шерсти. — Спасибо. — Хочешь домой? — немец только дёргает головой, сползая с чужой груди на живот, позволяя приподняться на локтях. — А чего хочешь? — Людвиг только хитро улыбается, а после наклоняется, аккуратно касаясь чужих губ своими в лёгком поцелуе. Иван замирает, но после тает, как и снег под одеждой, сдвигаясь так, чтобы обнять ладонью чужой затылок, а другой создать им обоим опору. Поцелуй он совсем немного углубляет, не позволяя себе перейти за грань между нежностью и страстью. Лишь нежное соприкосновение языков, не более. Губы у Германии чуть шершавые, искусанные и оказываются намного горячее, чем Брагинский предполагал. Именно такие, какие он хотел ощутить, на самом деле. Даже если бы они были иными, это всё равно были бы губы Людвига, а значит они идеальны априори. Они полностью под стать своему хозяину — великолепны. — Ваня, — выдыхает тёплое облачко немец, расплываясь в нежной улыбке, едва они соприкасаются кончиками носов. Они оба холодные, но это даже мило. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Россия, поглаживая всё ещё находящиеся под ладонью чуть взмокшие волосы. Светлые на грани, как окружающий их снег, но всё же темнее. По словам Гила, это от матери им обоим досталось, такая белизна. Невероятная, природная, почти ведьмовская, благо инквизиция не обратила бы внимание на ту нежную и добрую особу, которая была матерью этих двоих. Троих, если быть точнее, но Родерих унаследовал почти полный набор внешности от отца. И выглядел на фоне братьев тёмным пятном благоразумия. У Людвига даже ресницы были светлыми-светлыми, как мягкий пушок перьев у птиц. Людвиг весь был похож на снег. На зиму. Внешне неприступный и убийственный, а на деле необходимый до дрожи в груди. Нежный и мягкий, несмотря на свою почти юношескую угловатость. Дорастёт, как смеялся Иван, несмотря на тычки под рёбра. — Люблю, — повторяет Брагинский, вновь целуя чужие губы. Германия фыркает в поцелуй, прикрыв глаза. На его ресницах остаются крошечные снежинки, такие же неповторимые, как и сам немец. России плевать, что его обожание выходит за рамки и превращается в что-то странное и непонятное. Он не знает, как уместить всю силу его любви в какие-то слова и поступки, ему необходимо что-то большее, и это обожание превращается в отдушину. Ну или Иван готов возложить первый камень для алтаря поклонения Людвигу. Оба эти варианты ему кажутся приемлемыми. — Я замёрз, — по-детски шепчет Людвиг, пряча лицо в воротнике тулупа. Ещё немного и у него заложит нос. Неприятно. — Тогда пойдём домой. Там чай, камин и книги. — Чай с плюшками? — Да. — Тогда пойдём, — соглашается Германия, но не двигается. Иван не хочет двигаться тоже. Но ему приходится, а потому он встаёт, аккуратно придерживая Людвига, и уносит его в сторону дома, чьё местоположение выдаёт совсем незаметный запах... Запах жизни, как кажется Брагинскому. Иначе его описать не получается. От Германии тянет можжевельником и теплом молока. Очаровательно. — Ich habe keine Ahnung, was ich ohne dich tun würde, — шепчет немец, заставляя сердце в груди Ивана резко забиться чуть чаще, ударяя теплом по всему телу. — Ich habe keine Ahnung, wie ich ohne dich leben würde, — Людвиг на это отнимает лицо от воротника и улыбается довольно, по-детски лизнув Брагинского в щеку кончиком языка. Ну точно маленький волчонок. Казалось бы, могучий и опасный зверь, а на деле преданное и умное создание, которое готово будет загрызть любого, кто тронет для него самое ценное в жизни. Тут они оба схожи в своём обозначении необходимого. Дома Германия перелезает со своего кресла на чужие колени, уложив голову на чужое плечо и долго слушает чтение какой-то книги, чьё название он забывает спросить. Тепло камина и чужого тела расслабляет, и Людвиг засыпает, тихо посапывая. Иван не смеет его переносить в постель. Не смеет и не хочет, наслаждаясь весом чужого тела и размеренным дыханием в шею. В такие моменты ему кажется, что он не зря не признался сразу, иначе бы таких нежностей могло бы и не быть вовсе. Или бы они были совершенно иными, не вызывающими такого отклика в душе русского. Но это и не важно, прошлое не важно, важно лишь настоящее и это очаровательное создание, которое он невероятно любит. Вылезшие из логова близ камина котята, которые Людвиг принёс пару дней назад, с ним согласны.