Венец лжи

      Это было солнечное лето 81-го года, я помню, как находил себя в забвении в пригородных полях Кардиффа. По утрам замерзал от холодного ветра, пока стоял на остановке. Солнце не грело, а лишь освещало своими лучами ещё немного туманную улицу. Помню, как тот же ветер раздувал волосы из открытого окна автобуса, и я наблюдал, как бетонные городские пейзажи сменялись сельскими. Последняя станция. Высадились только я и старый фермер, который неспешно ковылял к своему домику между полей. Несколько таких же домов, которые вдали казались и вовсе крошечными, стояли поодаль друг от друга. «Разве кому-то нравится такая жизнь?» — думал я и убегал в пустынное поле, за которым никто уже давно не ухаживал, и оно жило своей собственной необыкновенной жизнью. В которой обязательным пунктом был мальчишка с огненными волосами.       В детстве это поле казалось мне необъятным, а сейчас я и не замечал, как оно заканчивалось и приближался обрыв. Холодный бристольский залив омывал скалы, лениво бился об их острые верхушки, и море было удивительно спокойным. Он отделял южный Уэльс от других британских графств, и место это выглядело особенно одиноким.         Фермерские дома остались далеко позади, было бы глупостью строить дом рядом с обрывом. Но это место было для меня особенным, каждый раз я приходил и смотрел на небо, которое за городом казалось бесконечным даже сейчас. Не это ли истинная магия? Даже воздух тут был особенный. В нём смешались летние травы и запах самого моря.       Иногда в моих руках оказывался этюдник, который я брал с собой, или, если лень переборола во мне художника, то это мог быть блокнот для угля или пастели. Хотя вообще всё, что угодно. Сначала я много рисовал море, пытался передать его настроение на данный момент времени. Мне нравилось его рисовать из-за огромного разнообразия оттенков: все оттенки синего, зеленоватого, серого и множества других цветов. А если я рисовал рассветное или закатное море, то бесчисленное количество тонов красного, жёлтого, оранжевого. И всё это представляло собой одну целую водную материю, она лишь отражала небо, но выглядела так волнующе.       Потом я бесконечно много изображал виды полей, который, казалось, из года в год не менялись практически ничем. Нескончаемые травы, огромное количество мелких деталей, но у меня они, подобно океану, сливались в одно зелёное море. Хотя кое-где были участки с золотой пшеницей, семена которой, судя по всему, остались ещё с тех времён, когда её сеяли в этом месте.               После я просто ловил образы, которые приходили в голову, и они выливались в причудливые силуэты. Это могла быть прекрасная женщина или старуха, всё зависело от  настроения моего и природы. Это мог быть одинокий корабль рыбаков, отправляющихся в порт правее Кардиффа. Ведь линия скалистого берега тянулась под неким изгибом ещё долго, пока суша не смыкалась где-то в районе местечка под названием Челтнем графства Глостешир.       Зимой эти поля представляли собой белоснежную даль, которая ослепляла. Но в холодное время года я тут бывал редко — никогда не любил морозов. Хотя и лето наше было прохладным и ветреным.       Это место, где я родился и вырос. Где я стал тем, кем являюсь сейчас. Помню, как в детстве меня привёл в это прекрасное место отец. Он рассказал о том, как его самого ребёнком привёл сюда его дядя. Он воспитывал моего отца и очень любил его. Я запомнил его седым стариком с добрыми глазами и горячими руками. Но вскоре смерть забрала его. Почти сразу после этого и моего отца. Он был неплохим родителем, хоть и уделял больше времени своим личным делам. И мужем он был отвратительным. Моя мать, хрупкая женщина, которая всегда говорила полушёпотом, много натерпелась от него.         Сейчас, спустя годы, в её жизни мало что изменилось. Она продолжала работать в больнице, пациенты обожали Агнесс Лойд, врача-терапевта с «золотыми» руками, с их же слов. Поэтому дома мама появлялась нечасто, и говорили мы редко. Нельзя сказать, что между нами была любовь. Она заботилась обо мне, я принимал эту заботу и был благодарен, старался не мешать ей и помогал, в чём мог. Но ни капли любви между нами не было никогда. В детстве она не прижимала меня к груди, как другие матери, лишь держала мою маленькую детскую ладонь, чтобы я не потерялся или не помешал кому-то. Возможно, это была просто её такая странная и ломаная любовь. Ведь люди любили по-разному. Но было ли нужно это нам?       Мы жили тихо и спокойно. Она поддерживала моё рвение к рисованию. Терпеливо ходила за мной по художественному магазину, когда я выбирал свой первый холст. Так же оплачивала всё, и я, счастливый, спешил домой, чтобы начать наконец творить. Сейчас же она просто иногда ласково спрашивала, нужны ли мне деньги на что-то, и неважно, что я ответил, она всё равно клала передо мной деньги. Или подкладывала их в рюкзак, карман джинсов, да куда угодно. Возможно, именно так она и показывала свою любовь. Что же, тогда могу сказать, что это я был плохим сыном. Нет, я всегда благодарил её, называл мамой и всегда улыбался ей. Но максимум, что я давал ей — приготовил ужин или прибрался дома. Ну и, разумеется, старался не лезть в неприятности, чтобы мама не расстраивалась.        До недавнего времени, а точнее, до 1969 года, до выхода Family Law Reform Act, совершеннолетие в Великобритании наступало лишь в двадцать один год, сейчас же с восемнадцати. И я был сказочно рад этому. Мне было семнадцать, и я учился в колледже для старшеклассников последний год. Близились экзамены «A-levels», но я даже не переживал из-за них. Ведь я знал, кем хочу быть, и для этого мне совсем необязательно поступать в университет.  Я художник и совершенно спокойно принял это. Но даже художникам нужно было сдать тест. Хотя, честно говоря, я не знал, чем буду заниматься после и куда поехал бы. Я просто думал, что буду рисовать. Но не слишком инфантильно ли это? Тогда было неважно.       Одним ясным субботним утром я, как обычно, стоял на остановке. Но в тот день я не был в одиночестве. Рядом со мной стояла парочка, Ханна и Спенсер. Первая была младше меня на год и училась первый год в моём колледже, к тому же она была моей соседкой и в общем-то очень милой. Она старалась быть лучшей во всём, но лишь довела свой организм до истощения, а во время взвешивания в школе подкладывала в карманы кардигана  маленькие гирьки. Спенсер — её парень, закончил колледж и ушел работать бариста. Он был хорошим пареньком, который безмерно любил Ханну и помогал ей справляться со своим недугом. Только рядом с ним она выглядела счастливой, а я был рад за этих двоих.       Как-то, когда повстречал её на учёбе, я проговорился, что обычно в выходные уезжал в пригород на природу. Нужно было видеть, как изменился её взгляд в этот момент. Он был наполнен детским восторгом, и она, разумеется, напросилась поехать со мной в эту субботу. Я подумал, что это не такая уж плохая идея. Но тогда это место теряло всю свою прелесть, ведь там я всегда был наедине с собой. Хотя в то же время я был уверен, что больше они туда никогда не ездили. Спенсер не был любителем вылазок на природу и поехал исключительно ради своей подружки, возможно, что ещё и из ревности, не позволявшей ему оставить нас там одних. Как девушка, Ханна меня не интересовала, просто я не воспринимал её всерьёз, ведь она была сущим ребёнком в моих глазах.       Мы сели в нужный автобус, и я наблюдал уже привычные виды природы. Но в моей подруге они вызывали неподдельную радость и восторг. Она не отрывала взгляда от окна, лишь иногда сильнее хватала Спенсера за руку, чтобы он тоже посмотрел на что-то, что казалось ей совершенно особенным.       — Неужели ты никогда не была в пригороде? — совершенно безразлично спросил я, мне было всё равно, по большей части. Но то ли из вежливости, то ли из каких-то других чувств, я всё-таки спросил.       — Если только в детстве, но я этого даже не помню, — улыбка ещё сильнее расползалась по её лицу. Ханна слегка повернула голову и посмотрела на меня, она явно ждала реакции, я мгновенно натянул мягкую улыбку. И она, довольная моим ответом, снова отвернулась к окну.       Не хотелось расстраивать этого маленького измученного человека. Спенсер мне одобрительно кивнул, и дальше мы ехали в тишине.        Тогда было удивительно тепло, даже жарко, поэтому прохладный ветер оказался истинным спасением. В этот день мы единственные вышли из автобуса, и я повёл своих спутников через поле уже к привычному месту.       Каждый занялся своим делом: Ханна достала из большой тканевой сумки новенький фотоаппарат Canon A-1, который выпускался с 1978 по 1987 и был мечтой многих. Но её отец, мистер Холидей, имел свой бизнес, кажется, консервные заводы, если мне не изменяла память. И он был готов исполнить любое желание своей единственной дочери.       Она фотографировала всё, что охватывал взгляд, и обещала поделиться снимками после проявки. Мы же со Спенсером пили дешёвое пиво из лавки, которая располагалась по соседству с кофейней, где тот работал. Но, признаться честно, оно было не таким уж плохим.        Мой приятель не сводил глаз с Ханны, я смотрел куда-то вдаль, на море, которое лениво плескалось небольшими волнами. Иногда и я переводил взгляд на девушку, на тёмных, почти чёрных, волосах которой играли солнечные лучи. Но кожа её была крайне бледной, будто прозрачной, и каждая венка бледной цветной полоской рассекала её тело. В серых глазах, кажется, блеснул огонёк жизни, который совсем недавно чуть не покинул их. Она была больна, все знали об этом. Все лицемерно создавали видимость действия и помощи, но пытался кто-то помочь на самом деле? Один лишь Спенсер был искренен, только с ней. Его грубое лицо чаще всего выражало безразличие, но сразу смягчалось при виде Ханны. Они были неразлучны. Это ли была истинная любовь?       Я взял в руки кусок угля и принялся черкать им по грубой бумаге. Моё сознание рисовало картины странные, но интересные. Два силуэта, руки которых срослись в одно целое, и они представляли единый организм, который не сможет существовать, если разрубить его пополам. Этот образ напомнил мне детские опыты над дождевыми червями. Отец подарил на один из моих дней рождений маленькой чёрный складной нож. Я сразу бросился на улицу, вдыхал воздух после дождя, искал несчастных червей. Они в это время наивно выползали на поверхность, чувствуя влагу. Беспощадно разрезал их пополам и наблюдал. Та часть, где была голова, выживала и даже отращивал хвост со временем, а хвостовая часть, к сожалению, вскоре погибала.        Я подписал свою зарисовку: «Привязанность и долг». Мои приятели как раз-таки и были этим самым дождевым червем. Спенсер был головой, а Ханна — хвостом. И они это прекрасно понимают. Без его заботы, опеки, без его упорства и настойчивости она бы уже умерла от истощения. И поэтому ко мне пришла мысль, что этого доброго паренька держит вовсе не любовь, а чувство долга, привязанность к девчонке. Ведь сам Спенсер планировал уехать, об этом он много раз рассказывал. Он до сих пор хотел этого, но оставался из-за неё. Цепи обязательств сковали его, и как же найти выход?       Положим, что это и правда любовь. Но здорова ли она? Они уничтожали друг друга, не давали шанса на развитие, лишь стояли на одном. Я не винил Ханну, не винил Спенсера. Винил ли я саму судьбу или Бога? Возможно. Но кому какое дело?       Солнце лениво спускалось к линии горизонта. Часы показывали почти восемь вечера. Мы поспешно собрались и направились к остановке, ждали вечерний автобус. Иначе пришлось бы идти до дома пешком, а это бы заняло пару часов, что было очень утомительно.       Как-то раз я пропустил автобус и пришёл домой к полуночи. Мама сидела с сигаретой в руках: не решалась закурить или ждала подходящего момента? Она ничего не спросила, просто кивнула, и я поднялся в свою комнату. От усталости в тот день у меня сводило ноги, и я чувствовал себя так, будто пробежал от Кардиффа до Лондона. Голова опустилась на подушку, а дальше я ничего не помнил.       Но сегодня удача улыбнулась нам, и мы успели, заняли те же места, что и утром, все молчали. Ханна положила голову на плечо Спенсера, а я прислонил лоб к стеклу и провалился в глубокую задумчивость до конца пути. На остановке около моего дома мы попрощались, и я медленно направился в сторону аккуратного двухэтажного домика, который на фоне остальных казался крошечным. За столом всё так же сидела мама с сигаретой и читала, кажется, журнал о садоводстве, хотя сада у нас никогда не было. Впрочем, у каждого свои причуды.         В комнате было темно и душно, я открыл окно и пнул лежащий на полу свитер, кажется, это был свитер. В проигрывателе была первая пластинка «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band» The Beatles, которую я слушал, кажется, раз тридцать. Она настолько осточертела мне, что я, как только увидел её, немедля снял и швырнул куда-то в область кровати. Было всё так же душно, и воздух был тяжёлым, будто пыльным, смысла в открытом мной окне не было. Но я заснул, так и не закрыв его.