Венец лжи

      То утро началось необыкновенно спокойно и тихо. Даже шум газонокосилки, который обычно сильно раздражал меня, сегодня отсутствовал. Солнце пробивалось сквозь темные шторы, узкими полосками теплого света скользило по полу, холстам, лежащим на нем, и стене. Последнюю украшали плакаты AC/DC, Queen и других исполнителей, некоторых я даже не знал. Нужно было закрыть дыру в стене, а каким образом она появилась — история уже другая и совершенно неинтересная. Таким образом, комната моя являлась сумбурным комком ярких кусков на монохромном фоне. Разумеется, самым заметным из этих кусочков был я сам.       В колледж идти не хотелось, я не видел в нем особой для себя нужды, но осталось совсем немного. Ещё чуть-чуть, и я сдал бы экзамены и уехал. От всего и от всех, от этого отвратительного места. Тут я чувствовал себя в клетке и не мог вырваться. Я чувствовал страх. И мой страх носил имя Джим.       Но ведь всему наступал конец. Дешёвые чашки разбивались, несчастные люди умирали, неугодные политики попадали в тюрьму. И я смогу, теперь мне хватало сил.       Впрочем, на учебе я всё-таки появился, правда ближе к концу уроков, хотя ничего необычного. И я был крайне рад попасть на английскую литературу, темой была поэзия Джона Клэра, которого я, к слову, считал величайшим поэтом 19 века.       Мистер Джеймс Смит — типичнейший из всех учителей литературы. Но при этом не только обожествлял свой предмет и читал унылую программу учебника, но и очень любил поэзию, глубоко ценил её. Ему не нравилась та программа, которую предлагали всем британским школам, и он учил нас тому, что считал необходимым. Директор устал с ним спорить и просто перестал, ведь успеваемость по предмету мистера Смита была куда лучше, чем по всем остальным. А ещё он и сам был поэтом, читал иногда и свои стихи, которые были неплохими, местами невероятно жестокими, но мне ли его судить.       — Сегодня мы поговорим о биографии Джона Клэра, но для начала хочу спросить: кто-нибудь читал его стихи до этого? Может, знаете наизусть? Неужели нет среди нас с вами ценителей прекрасного? — саркастично закончил мистер Смит.       — «Я есмь — но что я есмь, не знаю; слово       Забыто, как я сам для всех забыт;       Я есмь самоуправец бестолковый       И самоед — ловец своих обид       В мучительных, туманных снах былого;       И все-таки я есмь, я жив — болит       Душа, но я живу — в забвенье, в горе,         В ничтожестве, часы и годы для       Под вечный шум немолкнущего моря, —       Как на песке руина корабля.       Я всем чужой (кому ж ярмо на шее       Захочется) — чем ближе, тем чужее.       Скорей бы мне уйти из сей пустыни       В тот край, где нет ни плача, ни тревог,       Чтоб с милым Богом пребывать отныне       И спать, как в детстве, — спать, не чуя ног,       На ласковом лугу, как на холстине:       Внизу — трава, вверху — лишь купол синий»*, — неспешно прочитал я, привычно растягивая слова. Эти строки въелись в мое сознание, будто молитва, установка. Это был девиз моей жизни, предсказание, в некоторой степени.       — На этом все, мистер Лойд? — скептически спросил мистер Смит.       — Да, пожалуй, все, — безразлично ответил я.       — Неплохо, Кларенс. Но от тебя я ждал большего, — немного разочарованно фыркнул мистер Смит.       Для всех он — школьный учитель Джеймс Смит. Для меня — Джеймс или Джим. Для всех я Клэнси — для него Кларенс. Единственный, кому дозволено называть меня полным именем. Мы познакомились, когда мне было четырнадцать. Он пришел работать в нашу школу и сразу прилип ко мне. Джим был интересен мне тогда, как личность, и я принял его «дружбу», так он назвал наши отношения. Для меня это была неравная дружба, нечестная. Я был слаб и не способен дать что-то взамен. Но сейчас все перевернулось. Он плел мне бредни о любви днями, а я слушал и понимал, что ввязался в игру, которая была мне не по силам. Хотя я и не знал о ней очень долго. Я не хотел и отрицал его любовь. Он настаивал и бил, я вырывался и сбегал. Но он снова приходил за мной. Его гнев был страшнее смерти для меня, слабого ребенка, которого еле держали собственные ноги. Чувство безысходности самое отвратительное на вкус, оно вызывало приступы тошноты. Я не хотел быть слабым, не хотел быть таким. Поэтому все, что случалось со мной, было моей личной тайной. Моей и Джеймса.       Однажды, когда я пришел домой с разбитым носом, мама спросила, что со мной. Я ответил, что мы со Спенсером спорили о том, чья футбольная команда победит в последнем матче. Она поверила, но я ненавидел футбол. Она не видела, как ночью я крался в ванну и сидел часами, обрабатывая синяки, ссадины, порезы. На первый взгляд их было не видно, но я знал, что они есть. И даже в жару я был в неизменном свитере, одном из немногих, которые у меня были, плотной рубашке, водолазке — в чем угодно, что скрывало моё «уродство», мою слабость.       Джим был тем, чья любовь была настолько отвратительна, что имела привкус стекла и крови. Потому что она не нужна была мне, я не любил его, любил ли я кого-то в своей жизни, едва ли, думаю, что нет. Но насилие я терпеть не мог. И если тогда, будучи ещё ребенком, я не имел сил ответить ему, то сейчас я отвечу так, что он поперхнется собственным позвоночником.       «Я сильный, и я докажу это», — снова и снова я повторял эти слова в своей голове, как молитву, и верил в это.       Он был тем, кто сочинял мне превосходные стихи, он нежно и поэтично называл меня Кларенс, для него называть мое имя было особенным удовольствием. Его руки каждый раз пытались обнять меня, но каждый раз я отскакивал, как от огня. Мой интерес к этому человеку давно уже пропал, и я сам стал рабом обязательств. Рабом этой больной любви, которую я сам не чувствую. Но боль я ощущал отчётливо. «За все нужно платить», — говорил он. И вскоре эти слова он почувствовал на себе. Ведь расплата не бывает односторонней. Я страдал из-за своей гордости, и это была полностью моя вина. Но иногда мне становилось страшно, а поверил бы мне кто-нибудь? Скорее всего, нет, ведь он — любимец учеников и родителей. Умный и привлекательный мужчина, у которого был добрый взгляд и голос. И только я знал, что под его взглядом можно сгореть, а от его голоса могут хрустеть кости. Мои кости, разумеется.       Я уже принял решение, пускай очень категоричное и резкое. И даже не думал о последствиях, мне уже все равно, я хотел избавиться от этого тяжёлого груза, от этой физической  боли, наконец, хотел получить свою свободу. И я вырву ее самым отвратительным способом.       После уроков все лениво разбредались по домам, а я взял ключ от одного из кабинетов. Там располагалась художественная студия, в которую ходил лишь я. В нашем колледже художники отсутствовали как явление, а я был лишь жалким исключением. Но мне от этого не было обидно, я даже был рад: никакой конкуренции, и этот кабинет буквально стал моей собственностью за эти пару лет, формально, разумеется. Но тут было удобно и спокойно работать. Моя комната была слишком тесной и тёмной, поэтому чаще я оставался тут и практиковался в академическом рисунке. Огромное количество бюстов, тканей, ваз и других предметов для натюрморта находились в этой просторной светлой комнате, и я компоновал их так, как хотелось мне. Не это ли истинное удовольствие для художника? Когда есть материал, место и время? Но, к сожалению, вдохновения и желания сегодня не было. Я уныло делал подмалёвок, лениво водил кистью по холсту, намечал основные цветовые пятна и объём.       Дверь с небольшим скрипом приоткрылась, и я увидел свое проклятие: Джеймс Смит собственной персоной стоял на пороге кабинета.       — Можно?       — Пф, обычно ты не спрашиваешь разрешения, так зачем оно тебе сейчас? — небрежно ответил я.       — Ты выглядел сегодня особенно расстроенным, и я не хотел тебя злить лишний раз, — пожав плечами, ответил Джим.       — Неужели? Открою тебе небольшой секрет, Джимми, меня злит твое существование в принципе, — я особенно сильно выделил его имя, ведь назвал я Смита так, будто он ребенок или умалишённый. С такой наигранной лаской и заботой, хотя тут был чистый сарказм.        — Что случилось?       — Ты, — безразлично бросил я и продолжал усердно водить кистью по холсту, а руки сами собой начали понемногу трястись.       — Ты расстроился из-за того, что я сказал тебе в классе? — максимально ласково спросил он у меня, будто разговаривал с одной из мамочек учеников. И тут же попытался захватить меня в кольцо своих рук. Я вывернулся и, схватив какую-то тряпку, начал вытирать руки от масла.       — Я уже и не помню, что ты мне там говорил.       — Неужели? — уже с другой, более раздражённой интонацией сказал Джеймс.       — Именно так, — ещё более раздражённо продолжил я, всеми силами пытался не смотреть на него. Аккуратно поправлял композицию натюрморта.       — Не расстраивай меня, Клэнси.       — И что ты сделаешь? — смело заявил я, но почему-то вся моя отвага растворилась, когда я встретился с парой взбешённых глаз.       — Я не хочу бить тебя,  но каждый раз, когда ты говоришь со мной в подобном тоне, я перестаю себя контролировать.       — Неужели ты не хочешь? Может, ты хочешь посмотреть на шрамы, которые ты оставил? Хочешь увидеть все рубцы и свежие синяки? Ты этого хочешь? Так ударь меня, попробуй! И в этот раз я, черт возьми, откушу тебе палец! — яростно и твердо ответил я, невольно посмотрел на его правую руку, которая была перебинтована.       — Я просто люблю тебя! — выпалил Джим, он начал повышать голос, а это уже означало приближение бури.       — Это твоя любовь?! — ответил я, задирая рукав свитера. Обнажил длинный шрам от начала запястья до сгиба локтя.       — Тебе было больно? — мягко спросил он, но я-то знал, что ему это доставляло удовольствие.       — Ты спрашиваешь, было ли мне больно?! Ты идиот! Нет, ты урод, каких не сыскать, если захочешь, — почти выкрикнул я и оттолкнул его от себя. Нам повезло, что колледж был пуст, и только охранник дремал в соседнем крыле, поэтому наши споры так никто и не услышал. Никто не помог.       — Ты причиняешь мне моральную боль, а я тебе физическую. Мы квиты, Клэнси. Подумай об этом, — холодно закончил Смит и ушёл.       Я успокоился только тогда, когда звук шагов стал очень тихим и, наконец, пропал. Я чувствовал злость, ненависть, желание свернуть ему шею, и все это перебивало страх. Страха для меня больше нет.       И, разумеется, я не собирался ни о чем думать. Мой отказ — не причина для того, чтобы меня били. Поэтому к черту таких людей. Моя мама всегда говорила, что это неправильно. Мой отец был таким же. Вечерами, когда его что-то злило на работе или по дороге домой, он вымещал все на моей матери. Но сначала он всегда закрывал меня в комнате, чтобы я этого не видел, но я слышал. Потом он начал пить, и ему стало все равно. Он бил ее при мне, а я, как и любой ребенок на моем месте, лез защищать её.       Он был добр по отношению ко мне и, казалось, даже любил, но это была лишь иллюзия. Он не мог любить меня, ведь единственным, кого он любил, был он сам. Это было заметно даже для ребёнка. И по итогу, похоже, расплата настигла его. Он пропал… Ну, так думали и говорили в полиции. Ведь за шесть лет тело так и не нашли, вообще ничего не нашли. Полиция пришла к нам домой через неделю, они разговаривали со мной. Но я ведь ничего не знал и поэтому не сказал ничего внятного. Просто ушел, просто исчез. Такое ведь бывает?       Мама сразу стала счастливее, добрее и будто снова расцвела. Раны на ее теле зажили, а шрамы стали незаметными. Но в ее душе, я уверен, ей все ещё было больно. Как и мне было. Я сам не замечал, как становился таким же, как она. Я не хотел, но я ещё не стал таким, верно же?       Я сидел в глубокой задумчивости, думал обо всем этом и не заметил, как прошло пару часов тишины. Рисовать сил и желания не было, сегодня рука не слушалась меня. Я собрал вещи, закрыл кабинет, отдал ключи охраннику и побрёл по маленьким улочкам, чтобы быстрее попасть домой.        Я все ещё находился в своих собственных мыслях и не заметил, как чуть не сбил с ног девушку, лицо ее казалось знакомым, но я не помнил имя.       — Клэнси, ты что, не помнишь меня? Мелисса. Мы с тобой вместе учились раньше.       — Да, прости, не узнал тебя, — честно говоря, я так и не вспомнил её. Знакомы ли мы вообще? Ведь есть много похожих лиц. Но её детский взгляд, наполненный надеждой, вынудил меня сказать обратное.       Вообще она была похожа щенка, думаю, что таксы. Маленький рост, короткие худые ноги, кажется, немного кривые. Собачий взгляд и настоящий щенячий восторг, когда я всё-таки сказал то, чего она хотела. Похоже, что она влюблена в меня, хотя, может, я просто хочу потешить свое эго. Но мне так показалось.       — Я очень спешу, Мелисса. Прости, мне пора, — через пару секунд молчания ответил я.       — Пока, Клэнси! Надеюсь, скоро увидимся, — крикнула она мне уже в спину, потому что я не дождался её ответа и сразу пошёл дальше по переулку. Когда она скрылась из виду, я замедлил ход и старался идти как можно медленнее, домой не хотелось. Зашёл в магазинчик, уныло блуждал между стеллажами. Я не собирался ничего покупать, оно и было понятно сразу, просто тянул время. Но почему-то взял пакет молока и направился на кассу. И на кой чёрт мне это молоко? Я же его ненавижу. Видимо, я просто не хотел казаться странным и поэтому решил купить хоть что-то. К дому подходили уже сбитым составом: я, пачка молока и непонимание, зачем я существую.       И там я увидел картину необычайную. Моя мать сидит за столом и мило беседует с мистером Смитом, то есть с Джимом, но ей об этом знать не обязательно.       — И снова здравствуйте, мистер Смит. Мама, — кивнул им, бросил несчастное молоко на столешницу и хотел уже направиться в комнату. Меня, разумеется, остановили.       — Клэнси, твой учитель пришел, чтобы поговорить со мной. А мне нужно подменить Нэнси, поэтому я так рано на смену, буду утром, — она легко вскочила, попрощалась с Джеймсом кивком головы и быстрым мелким шагом чуть ли не побежала на любимую работу. Черт бы её побрал, эту Нэнси Коллинз. Отвратительную и ветреную девчонку, которую моя мать почему-то любила и всегда ей помогала.       Джим не стал ждать, пока я что-то ему скажу, и начал сам:       — Кларенс, прости меня. Ты же знаешь, я вспыльчивый и со мной сложно. Но я люблю тебя и не хотел причинять тебе боль, поверь, — мягко улыбнулся он, и лицо его было освещено чем-то светлым, видимо, и правда любовью, какой бы она ни была.       А я был идиотом, который вёлся на это много лет. Не знаю, что овладевало мной в тот момент, но я не мог сопротивляться и добровольно шел к нему, прощал. Ненадолго, конечно, до моего очередного прозрения, кажется, план по бросанию этого парня был сорван.       Он видел мое молчание и поэтому добавил:       — Я принес пива. Теперь я прощен?       — Думаю, что да, — улыбнулся я лишь уголками губ, но для Джимми этого было достаточно, и он сам всё понял.       — Пошли, — вздохнул я и закрыл дверь в дом на ключ, всё-таки я, может, и идиот, но не настолько. Мы поднялись в комнату.       Я сидел в старом пыльном кресле, которое притащил из комнаты родителей. Раньше в нём всегда сидел отец, а мама даже боялась к нему прикоснуться. Когда все поняли, что он уже не вернётся, я забрал его себе.       Пиво оказалось хорошим, уж получше того, что я пил обычно.       — Эм, спасибо… за пиво, — неловко начал я.       — Знаешь, я много думал в последнее время о наших отношениях и о том, что будет дальше. Ведь ты заканчиваешь колледж и не упустишь шанс уехать. Но я не смогу так легко отпустить тебя. Поэтому, думаю, поедем куда-нибудь вместе. Куда захочешь. А работу учителю найти не так сложно, а поэту и вовсе не нужно. И мой третий сборник скоро издадут, хочешь, принесу тебе? — счастливо спросил Джим.       — Принеси, если хочешь. Ты знаешь, я люблю твои стихи. Читаю их, когда хочу абстрагироваться от всего и погрузиться в совершенно иной мир. Поэтому предыдущие я зачитал до дыр, — мечтательно улыбнулся я, сам не до конца поверив, что это и правда я. Улыбку на моем лице могли вызвать лишь две вещи: поэзия и свежий холст.       — Это хороший знак. Если книга выглядит потрепанной, то, значит, ее читали. А если ее открывали так много раз, значит, она и правда хороша. Но как же так выходит, Кларенс, ты любишь мои стихи, но не любишь меня? — с грустью обратился Джеймс.       — Отношения к стихотворениям не меняют мнения об авторе. Поэт может быть дерьмовым человеком, но писать потрясающие нежные и глубокие произведения. Так же и с тобой. Ты пишешь прекрасные стихи, местами немного грубые и жестокие, но прекрасные. Но сам ты слишком жесток со мной, и твоя любовь душит меня. И я не могу полюбить тебя никак и никогда. Прости, — осторожно заключил я.       — Вот так. Иди сюда, — слишком спокойно ответил Джеймс, именно это и заставило меня вздрогнуть. «Черт, опять я напросился», — подумал я.        Встал и неловко отряхнул джинсы непонятно от чего, видимо, от пыли, хотя это движение было слишком нервным и резким. Но, к моему удивлению, мой собеседник просто прижал меня к себе, заключил в крепкое кольцо рук. Я не вырывался, мне было тепло, немного страшно, но ведь это нормально?       — Ты ещё совсем юный и многое не понимаешь, милый. В этом мире ты нужен лишь одному человеку — мне. Твоей матери на тебя наплевать, отца много лет нет, с ровесниками у тебя отношения не всегда складываются, да ты и сам их отторгаешь. И они уходят. Им легче найти замену, какое им дело до странноватого художника? А я, неважно, что ты скажешь и в какие дали меня отправишь, я все равно приду к тебе, борюсь за твое внимание, за твою любовь. Я единственный, кто будет заботиться о тебе. Пойми это, глупенький. И тогда ты попросишь прощения за всё, а я, конечно, прощу. Хотя можешь даже не просить, просто промолчи, и я сам все пойму, — Джим все сильнее прижимал меня к себе, и мне стало тяжело дышать.       — Джимми… ты… слишком сильно меня сжал. — И он ослабил хватку. — Спасибо. И ты думаешь, что я сам этого не понимаю? Ты думаешь, мне не больно от этого? Я сам лишил себя всего. Но я такой, какой есть. Я не способен любить в принципе. Тебе не за что бороться. Пойми и ты это. И ты сможешь двигаться дальше и перестанешь мучить и меня, и себя.       — Нет! Ты мой. И всегда будешь моим. Несмотря ни на что, — до боли сжал мои запястья.       — Мне больно, — я бессильно опустился на кровать и наконец понял, что моя жизнь сейчас совсем не в моих руках. А ведь все должно было быть иначе.       Он целовал мои руки, просил прощения, вымаливал его, ловил каждый мой взгляд в надежде найти там прощение. Я лишь отводил глаза и пытался успокоиться.       — Я люблю тебя, Кларенс. И все мои самые нежные стихи посвящены тебе. Вся моя будущая книга посвящена тебе, каждая строчка пропитана этой любовью. Ведь именно такая моя любовь, с привкусом боли. Но это именно она, не сомневайся, — мягко сказал Джеймс, когда наконец поймал мое лицо в свои ладони. И я разрешил себя поцеловать, снова. И почему я верю в тот бред, что он сплетает для меня?       Летние ночи коротки, и это мое спасение. День забирает всю боль и уносит ее южным ветром, чтобы в сумерки вернуть её в уже остывший воздух.