golden black

      Дин склоняет голову к плечу, разглядывая свои кисти и словно видя их впервые — отчего-то сейчас ему видится в них небывалая сила, и пальцы сгибаются и разгибаются по сигналу мозга, но всё равно воспринимаются чужими. Он будто управляет роботом — он подчиняется его командам, но не является частью него, и чувствовать его в полной мере он не способен. Это странно и непривычно, и он хмурится, поднимая вопросительный взгляд на отца, замершего неподалёку с довольной улыбкой. — Ты привыкнешь, — отвечает на незаданный вопрос демон, и Дин послушно кивает.       Раз отец так говорит, значит, так и будет. Ведь отец всегда прав и знает, что для него лучше и правильнее.       Только вот почему-то он никак не может вспомнить, как отца зовут — он помнит, что нуждается в нём, что это не целиком отец, что там внутри есть кто-то ещё, кто сделал Дина таким, но память упрямо отказывается назвать хотя бы одно имя, кроме его собственного. Это вызывает неприятный зуд глубоко в сознании, и Дин встряхивает головой, пытаясь избавиться от ощущения, что всё не так. Что всё неправильно, что он забыл что-то важное и должен что-то сделать, и вот-вот подойдёт срок, когда он должен с этим чем-то закончить. Но с чем? — Ты слишком много думаешь, — шепчет на ухо отец, положив горячие ладони на плечи, и Дин расслабляется. — Просто позволь себе быть собой — инстинкты и истинные желания подскажут, что и как делать. — Дин! Не слушай его! Это не отец!       Дин вздрагивает и резко поворачивается в сторону человека, прикованного невидимой силой к стене и смотрящего на него с отчаянием. Он вглядывается в его лицо, выискивая признаки чего-то, и Дин озадаченно сводит брови, таращась в ответ. Зуд усиливается, скребётся по черепу как животное в стальной клетке, силится вырваться и рвануть к этому человеку, который кажется знакомым. Дин морщится, касаясь виска, в котором стремительно нарастает боль, и хочет продырявить кость и вытащить мешающую занозу, попутно расковыряв мозг. Но чем сильнее он давит, тем хуже становится, и он жмурится до цветных танцующих пятен, приказывая животному в своей голове убираться. — Дин! — снова зовёт его человек, и это слово какофонией множится в сознании, трубя и оглушая.       Сотни тысяч раз его имя повторяется, разными интонациями и в разных ситуациях, от гневно-обвинительного до просящего, от извиняющегося до обиженного, от весёлого до усталого. Их так много, что голова готова взорваться как дыня, забытая на солнце в разгар жаркого лета, и он падает на колени, вцепившись в волосы, не в силах совладать с объёмом этого «Дин».       Но резко всё прекращается, и он чётко видит перед собой старый местами прогнивший пол.       Сэм.       Это Сэм. — Ты ему не нужен, — говорит отец уверенным тоном, нависая тенью сзади, а Сэм беззвучно открывает и закрывает рот. — От него одни проблемы. Нам обоим было лучше, когда он ушёл учиться. Так почему бы тебе сейчас…       Его речь прерывается шумом подъезжающей машины снаружи — двигатель громыхает, явно нуждаясь в ремонте или замене, и Дин скрипит зубами. Он ненавидит людей, не заботящихся о своём автомобиле как положено, позволяющих краске облезть или покрыться ржавчиной, запускающих мелкие поломки до критического состояния, когда не поможет уже ни один даже самый талантливый механик. А эти придурки, кто бы они были, судя по звуку, издаваемому машиной, никогда не отвозили её на техосмотр и просто игнорируют все проблемы.       Злость поднимается, кипятит кровь, и Дин сжимает руки в кулаки, играя жевалками, а отец щурится и шире ухмыляется.       С улицы доносятся приближающиеся весёлые голоса, и демон берёт его за плечо, призывая подняться, и он послушно становится на ноги, выпрямив спину и угрюмо уставившись на дверь. Сэм мотает головой и не перестаёт бесшумно кричать, дёргаясь и пытаясь вырваться из хватки. — Ох, здравствуйте, извините за вторжение, мы немного потерялись, вы не поможете нам? — бодро говорит вошедшая девушка, и двое парней за её спиной согласно кивают.       Но их появляющаяся было радость от столкновения с другими людьми и надежда на помощь улетучиваются, стоит им обвести взглядом пространство вокруг и посмотреть им в глаза. Золотые лучатся мрачным предвкушением, а зелёно-чёрные злобой, и троица в страхе отступает на шаг, тяжело сглатывая. Парни переглядываются, девушка прокашливается, пряча глаза, явно намереваясь сделать вид, будто они ничего не заметили и им пора. Типично, Дин видел такой сюжет в десятках фильмах ужасов и ни в одном это не сработало как надо. — Ты знаешь, что делать, — отдаёт команду отец, и цепь, удерживающая его на месте, исчезает, и Дин скалит зубы, бросаясь вперёд и хватая закричавшую девушку за запястье.       Он швыряет её в комнату, ловко уворачиваясь от ударов парней, которые совершенно не умеют драться, бестолково размахивая кулаками. Он бьёт одного под дых, и тот оседает на пол, начиная задыхаться, царапая грудь сквозь джинсовую рубашку, и Дин думает, что, вероятно, у этого блондина какое-то заболевание дыхательной системы, и потому такой удар для него едва ли не равен смерти. Дин хмыкает, переключая внимание на поднявшуюся девушку и оставшегося парня, который бросается на него, согнувшись, очевидно надеясь сбить его с ног, но он блокировал этот приём бессчётное количество раз с монстрами и агрессивными пьяницами в барах, и легко предугадывает движения, вцепляясь в волосы и выбивая челюсть коленом.       Парень взвизгивает и падает, сплёвывая кровь и стоная, а на Дина со спины налетает девушка, запрыгнув и обхватив шею локтевым сгибом, пытаясь придушить его, но он крепко берёт её за плечи и перекидывает через себя, выбивая воздух из лёгких. Она кашляет и жадно открывает рот, вдыхая кислород, но Дин наступает ей на горло, с садистским наслаждением наблюдая, как она скребёт ногтями по ботинку, умоляюще смотрит влажными глазами и пытается дышать. Он не моргает, впитывая её агонию, перетекающую в смерть, и вот уже через несколько секунд её руки опадают, а слезинки прочерчивают дорожки по вискам.       Дин теряет интерес, стоит радужке потускнеть, ощущая необычайный прилив сил как после пары банок энергетика, и хочет ещё — он переключает внимание на лежащих парней, но, к сожалению, один из них уже мёртв. Блондин с больными лёгкими — его веки широко распахнуты, губы синевато-серые, как и всё лицо, и он глядит выцветшими грязно-голубыми глазами на труп своей подружки. Видимо, ужас от её убийства усилил повреждение от удара и не дал его дыхательной системе работать как нужно.       Он раздосадовано цокает и поворачивается к оставшемуся в живых — парень скулит на полу, прижимая окровавленные руки к подбородку, и крупно дрожит. Дин не только выбил ему височно-челюстной сустав и поломал нижнюю челюсть, но и лишил парня нескольких зубов, а судя по куску плоти, валяющемуся рядом, ещё и части языка. Это должно быть адски больно, и Дин смеётся, пиная стонущую жертву, свернувшуюся в жалкий комок. Вероятно, если бы парень мог, он бы умолял о пощаде — если он что-то соображает сквозь боль, конечно. — Хэй, если попросишь как следует, то я отпущу тебя, — предлагает Дин, за волосы подняв голову незнакомца.       Его лицо мокрое и красное, в крови, слезах и соплях, рот искривлён и приоткрыт, обнажая неровные сколы зубов, а зрачки почти скрыли радужку. Дин одновременно испытывает и отвращение, и удовлетворение. Парень выглядит мерзким ничтожеством, слабаком, и Дин просто хочет раздавить его как таракана, портящего жизнь, но в то же время внутри тепло жжётся опьяняющее блаженство от осознания своей власти — он убил уже двоих, он видел, как смерть сплетает кокон, поглощая то, что придаёт взгляду красоту и живость, как глаза превращаются в тупые стекляшки, и он хочет ещё. Он хочет видеть это снова, хочет ощутить, как жизнь покидает чужое тело по его воле. — Чувствуешь, как это приятно — отнимать чью-то жизнь? Власть пьянит, и зависимость от смерти круче любого наркотика, — искусителем говорит отец, и его голос обволакивает, разжигая пожар в груди.       Парень пытается что-то просипеть, но корчится от усилившихся страданий и умоляет слезами. Но Дин лишь хищно скалится и смыкает пальцы на шее, чувствуя бешеный пульс, отдающий в ладонь. — Что ж, я дал тебе шанс.       Он сдавливает медленно, упиваясь ужасом и паникой, и забывает моргать, алчно всматриваясь в обезображенное мукой лицо, не обращая внимания на цепляющиеся за предплечья руки и появляющиеся царапины. Это всё так мелко и неважно, это теряется далеко на заднем фоне, и Дин утопает в чистом экстазе, когда тело перестаёт двигаться, а веки скрывают зрачки. Это лучше любого секса, и он встряхивается как собака, возвращаясь в реальность и откидывая прочь пустую оболочку, больше не представляющую интереса. — Ты молодец, Дин — папочка тобой доволен.       От этих слов Дин словно кончает душой снова, и прикрывает глаза, погружаясь в сладость момента. Никогда прежде он был так счастлив, никогда прежде он не получал столько удовольствия, никогда прежде отец не был им доволен.       Это замечательно, прекрасно и совершенно, и он желает застыть в этой минуте навечно. — А теперь пора разобраться с твоим братом.       На Дина выливается ушат ледяной воды и он застывает, поражённо хлопая ресницами и ощущая, как рёбра оплетает склизкий червь сомнений и страха. Смерть Сэма предстаёт в сознании кристально чисто и абсолютно неприемлемо, и он хмурится, повернувшись к отцу. Почему тот требует от него подобного? Это ведь Сэмми, так почему демон приказывает убить его? Почему нельзя сделать его частью семьи? — Дин, — в голосе отца сквозит угроза, и Дин дрожит от укола вины.       Отец хвалил его минутой ранее, и он должен быть хорошим сыном, должен заслужить его любовь и постараться, чтобы получить награду, он должен делать так, как велит отец и никак иначе, не смея сомневаться и задавать вопросы, исполняя приказ сразу же, как только будет произнесена последняя буква. Он должен быть послушным и верным, он должен.       Дину не нравится, и червь пускает сеть трещин по костям, но он сцепляет зубы и идёт к Сэму, во взгляде которого надежда загорается с новой силой — к старой лампочке подсоединили новый аккумулятор, и задача Дина вырвать его с корнем так, чтобы больше ни один не подошёл. Он умеет, но не хочет, и противоречие жрёт изнутри, покрывая кости раком, подтачивая и ослабляя, и каждый шаг кажется достижением, полученным титаническим трудом. Недовольство отца сверлит позвоночник, и Дин разрывается, не зная, что предпринять — он уверен, что обязан покориться отцу, но в то же время это ведь Сэм, и что ему делать в такой ситуации? — Перестань сомневаться, Дин, — рычит отец совсем близко, и его серное дыхание жжёт шею.       Сэм смотрит слезящимися всепрощающими глазами, и Дину дурно — он в шаге от него, но не может решиться протянуть руку и задушить его или вырвать сердце.       Отец утробно рыкает и кладёт ладонь на талию, другой забираясь под футболку и касаясь кончиками пальцев груди. Дин забывает, как дышать, и указательный палец начинает постукивать в такт сердцу, и все тревоги растворяются, убывая с каждым сокращением, словно демон забирает их, синхронизируясь с Дином и передавая свою спокойную уверенность. Сэм широко распахивает глаза в понимании и смятении, но уже не имеет значения, что он там понял — Дин больше не беспокоится. Дину хорошо и хочется большего, и он знает, как получить большее.       Но червь протестующе сворачивается, ломая кости, и отрезвляющая вина волной накатывает, и Дин останавливается с рукой, поднятой к лицу Сэма. — Убийство — высшая форма владения, Дин. Хочешь сделать кого-то своим, целиком и полностью — убей его, — интимно выдыхает на ухо отец, и Дин верит, и действовать становится проще.       Он любит Сэма и хочет, чтобы тот навечно остался его маленьким младшим братом, и если Дин его убьёт, то Сэм освободится и останется его пока сам Дин не умрёт.       То есть вечность.       Дин жутко улыбается, и червь раскручивает кольца, с шипением растворяясь в ничто. Сэм дрожит и всё ещё старается вырваться, но самому ему, естественно, этого не сделать — только если отец позволит. И отец позволяет, отпустив Сэма, отчего тот, лишившись поддержки, шлёпается на пол у ног Дина, промаргиваясь и пытаясь встать, но затёкшие ноги не держат, и он неловко прислоняется к стене, смело вскидывая подбородок. Отцу не нравится такая дерзость, и Дин обязан наказать брата и напомнить, как правильно себя вести.       Он стискивает запястье Сэма и резко выворачивает под звонкий крик, ударяя под коленом и выкручивая руку, вынуждая опуститься и изогнуться в попытках сберечь кости в целости. Сэм поджимает зубы, слабо застонав, и отец одобрительно ворчит что-то, касаясь губами ушной раковины, но из-за шума крови Дин не понимает ни слова. Он даже не уверен, на каком языке отец говорит — на английском или латыни? Или может на одном из множества других мёртвых и забытых языков, которые в современности знают единицы?       Но разве это важно? Разве это имеет хотя бы малейшее значение, когда отец прижимается к нему вплотную и излучает довольство и гордость?       Наплевать. — Ты всегда будешь папочкиным мальчиком, — жарко многообещающе шепчет отец, и пошлые картинки калейдоскопом проносятся в сознании, распаляя тело и всё его существо.       Острая принадлежность заводит и дурманит, и Дин готов на что угодно, лишь бы услышать это снова. Лишь бы воплотить в реальность хотя бы малую часть фантазий.       Но больной жар сменяется холодом, и демон отшатывается, вцепившись в голову, а Дин отпускает Сэма, растерянно смотря и пытаясь прогнать туман, путающий мысли, заслоняющий их похотью. Сэм ориентируется быстрее и вскакивает, прижимая раненную руку к груди, здоровой заехав ему в нос с противным хрустом и прострелом боли. Дин отступает и давится солёной жидкостью, заливающей лицо и проникающей в рот, вяжущей и противной, и ощущает себя потерянным сильнее, чем когда ушёл Сэм или исчез отец. Ему словно переломали ноги, выкололи глаза и бросили в пустоте, и он не знает, как выбраться и куда идти, что говорить и как, и стоит ли вообще издавать звук или лучше молчать, и он хочет рухнуть на колени и реветь от собственной опустошённости и испуганности. Но сил нет даже на это — он тупо пялится на Сэма, о чём-то спорящего с отцом, и отец почему-то уже на полу, а Дин всё никак не может понять, на каком языке они говорят.       Он обводит взглядом комнату, видит трупы, ощущает соль в глотке и блюёт. Воспоминания как нож проворачиваются в сознании, память заядлым садистом истязает, в мельчайших деталях и ярчайших красках прокручивая каждую долю секунды, и Дин мечтает выплюнуть все внутренности вместе с душой и сдохнуть, но только захлёбывается рыданиями и кровью, и рвота с красным и чёрным заслоняет всё остальное, и он думает, что всё-таки умрёт.       Но всё заканчивается, и желудок неприятно простреливает спазмами, но на этом всё — Дин жив, кровь течёт из сломанного носа, а демонская отрава растекается по деревянным доскам вместе с желчью. Сэм взволнованно спрашивает на английском, что с ним, а отец валяется мутным пятном неподалёку.       Дин жив, но сейчас он как никогда желает умереть.