Порезы

      «Ты знаешь, я давно разбит внутри, но что-то до сих пор заставляет этот поношенный механизм работать, крутиться без остановки. И я дышу. Я смотрю. Я вижу этот мир. Наверное, вижу так, как мог бы видеть ты…»       Ручка вычерчивала кривоватые буквы на разлинованном листе. Стоило взять что-то поприличнее, чем тетрадный листок, но мысли не хотели ждать, их нужно было срочно куда-то вложить. Записать. Впечатать. Увековечить.       Парень нервно вздохнул и положил ручку. Запустил руки в взъерошенные волосы. Всё выглядело глупо, нелепо, с каких пор о таком пишут? Но хранить внутри всё это было тяжело, когда-то стоило опустошить своё сердце. Хотя бы на этом помятом листе бумаги.

***

      Дыхание. Когда ты думал, погружался в свои мысли, то все посторонние шумы стихали, сначала обращаясь в оглушающий гул, а дальше — в плотную тишину. Каждый вдох ощущался чем-то ключевым, важным, это действие, которое оставляет тебе на этой стороне жизни, где люди ходят, смеются, плачут или же шепчут. Но что же будет, если…       …если перестать дышать?       Там, где ты окажешься, ведь не нужен воздух? Не нужно это странное дыхание, не нужно вдыхать запах курева и тухлятины, не нужно задыхаться при беге, не нужно… Просто не нужно ничего.       — Хей… — сквозь плотную завесу пробивался чей-то голос. Он был единственным лишним звуком, способным преодолеть сложную и старательно возведенную преграду от внешнего мира. Его голос. Такой звонкий, даже в оглушенном состоянии или во сне он точно доберётся до слушателя. С каждой секундой он становился звонче и яснее.       Зажмурившись, парень открыл глаза, сталкиваясь с мягким дневным светом. Вокруг было всё, как обычно: школьный кабинет со старыми изрисованными партами, наполненный частью учеников. Другие где-то проветривались, ведь была законная перемена. Лёгкие разговоры, шутки и смех, какие-то разборки, все будто разбрелись по своим углам, в своих компаниях. Это не для него.       — Вновь придумываешь свой мир? — задорный голос окончательно вывел его из размышлений. Он покосился в сторону, туда, где звучал этот яркий маяк. Навалившись на парту, рядом сидел его одноклассник. Нет, слишком грубо. Он был его другом, самым близким, иногда чересчур навязчивым, но его компания никогда не была в тяжесть. Наоборот, он будто бы заражал своей задорностью и радостью. С его лица никогда не сходила улыбка.       — Может быть, — опешил парень. Когда на него смотрели эти воодушевленные глаза, он не мог лгать, язык не поворачивался говорить неправду.       — Я буду твоим первым фанатом, Костя, жду от тебя эксклюзивную копию с личной подписью.       — Хо…хорошо, — ответил Костя. Парня рядом звали Саша. В паспорте точно было прописано «Александр», но он никак не подходил для этого официального имени. Ни его голубые глаза, ни взлохмаченные русые волосы, ни помятая рубашка с замаранным воротником — ничто не подходило под это имя. Так же, как и браслет из игрушечных бусин на левой руке.       Он всегда помнил его голос, такой отрезвляющий.

***

      Жужжание. Какой-то посторонний звук, противный и точно ненужный в этом месте. Но он, своей назойливостью, заставлял вновь открыть глаза, в которых недавно потемнело. Тело было лишено сил, трудно было даже пальцем пошевелить, не то, чтобы протянуться куда-то за границы ванны, где на полу покоился выроненный телефон. Удивительно, что он вообще не разбился, когда выскочил из ослабших пальцев руки.       Было чувство, что на этот звонок он должен ответить — всё же, в этот раз он смог открыть глаза. Положив свои кисти на бортики ванны и резко напрягшись, Костя смог сесть. Его действие сопровождалось хлюпаньем воды о стенки. Она была непривычного цвета, въедающегося в глаза на фоне белой керамики. Устало навалившись на край, он дотянулся рукой до телефона и листнул по экрану вправо, принимая вызов. На экран стала стекать вода, образовывая большие капли, искажающие изображение.       — Привет, что так трубку долго не берёшь? Ну ладно, ладно, я быстро, — затараторил знакомый голос на другом конце трубки, — завтра воскресенье, а ты знаешь, что я наглый. В общем, давай к тебе? Я принесу новую настолку, точно закачаешься. Хей, ало, ты меня слушаешь?       Нужно ответить. И так, чтобы всё было хорошо.       — Да, жду, — голос вышел куда тише, чем хотелось. В трубке повисло настороженное молчание, Костя знал его, и это не предвещало ничего хорошего. Только бы не снова…       — Э-э-э… ладно. В общем, завтра я к тебе, жди. Приготовь там чё-нить к чаю, адьёс!       Гудки. Костя так и остался, навалившись на край ванны, с протянутой и ослабшей рукой над экраном телефона. Вниз скатывалась вода приятного розоватого цвета. Да, этот цвет был розовым, он не сразу понял, почему вода казалась странной. Она была красной. А сейчас по руке вниз стекали слегка подкрашенные капли воды, утягиваемые притяжением.       На своём пути они сталкивались с лёгкими преградами в виде тонких разрезов, хаотично оставленных поперёк руки. В них не было порядка или какой-то аккуратности. Никогда.       Лишь эмоции, удушающие с каждой секундой. И кажется, что будет только хуже и хуже, ты не сможешь сбежать от навязчивых мыслей, от давящего чувства одиночества, от пустоты и холода, хаоса в твоей голове. Всё, что спасает тебя, — это сорваться и чиркнуть таким манящим тонким острием, не глубоко, но достаточно, чтобы почувствовать отрезвляющую боль, дарующую тебе тепло. Вновь и вновь, пока… Пока твои глаза не затянуться темнотой, голова не пойдёт кругом, а по телу проскользнёт желанная слабость. И ты упадёшь в бездну, в какую-то пустоту, приятно обволакивающую тебя, как нежные материнские объятия.       Тут тебя никто не тронет, тебя поймут, тебя будут любить.       Но вновь этот звонок, вытягивающий из омута. Вновь этот звонкий голос, заставляющий дышать, смотреть куда-то вперёд, когда так этого не хочется. Мучение или дар? Трудно сказать.       Просто нужно вставать, пока родители не вернулись с работы, в очередной раз покидая манящую сторону пустоты.

***

      Иногда хотелось лёгкого спокойствия, бездействия, просто лежать и ничего не делать, погрузившись в собственные мысли. Придумывать очередные повороты рассказов в своей голове, нарекать героев сложной судьбой и разбивающими сердца поворотами событий. И всё это под спокойную музыку, пропитанной тоской, знакомой только русским людям.       Однако все планы разбивались вдребезги, потому что в твою унылую жизнь врывался другой человек, постоянно дёргающий, уносящийся куда-то вперёд. Возможно для других он был обычным, даже слегка нудноватым со своей чудной страстью к настольным играм, но его азарт в глазах, жажда нового хода манила, заставляла дышать, можно даже так сказать. И каждый раз на лице появлялась невольная улыбка, когда к тебе прикасался его взгляд, столь заразительный своей жизнью.       — Ну давай там, чего копошишься, — привлёк к себе звонкий голос Саши. Он довольно расположился на угловом диване перед кухонным столом, подставив своё лицо солнечным лучам. С довольной улыбкой он наблюдал за сгорбившей спиной Кости, что-то нарезающем у плиты. — Чёрт, ты как всегда так долго, — Саша не выдержал и встал из-за стола, подходя ближе, — чего ты там, я уже умираю с голоду!       — Да, сейчас, минуту, — Костя медленно прорубал путь ножа сквозь колбасу, только от напряжения рука начинала болеть сильнее, напоминая о его эмоциональном поступке. Оставалось надеяться, что всё это незаметно, он просто режет колбасу, только немного медленнее.       — Ох, улитка моя, дай я, — Саша без церемоний потянулся к ножу, пытаясь подвинуть Костю. Только прикоснувшись к руке, чтобы перехватить нож, он остановился, нет, почти отдёрнул руку обратно. Это испугало.       А после за секунду он нервно схватил за запястье, утягивая руку на себя. Будто разозлившись, он отдёрнул рукав свободной водолазки вверх, оголяя бинты. Белые, с затрёпанным серым краем и проступающими пятнами красных «цветов».       — Это… — шёпотом спросил Саша, его голос дрожал, будто сейчас он в шаге от того, чтобы накричать. Нет, Костя был уверен, что сейчас он накричит на него, на его глупость и беспомощность, на его детские «проблемы», что всё это ерунда. Он сильно сжимал и так болевшую руку.       — Случайно цапнул… ножом, когда… когда помогал маме на кухне, — Костя попытался придумать оправдание. Но он же не поверит? Саша слишком давно был знаком с другом, чтобы не распознать его ложь, тем более голос Кости дрожал, пропитанный неуверенностью.       — Ты… сам?       Саша всё также держал руку, не отпускал её, будто боялся, что доказательства его правоты пропадут. И он, наверное, не отпустит, пока не дождётся правды. Всё же… было нетрудно вновь выслушать речи о собственной глупости даже от столь близкого друга. Ему не привыкать. И он уже не сможет солгать, как-нибудь оправдать себя. Не сможет.       — Да.       Рука, до этого сильно сжатая в чужой, резко освободилась и кнутом провалилась вниз от неожиданности. Это было странно. И страшно. Вновь за его поступки ему будет больно, вновь он будет слышать чужой крик, который после будет отдавать звоном в ушах перед сном. И он станет лишь ближе на шаг к удушающей правде, к мерзким и холодным желаниям, приходящим в голову по пути в школу. Во время уроков. По пути домой. За ужином. Перед сном.       Саша резко одёрнул руку, а после судорожно, будто бы в припадке, куда-то опаздывая, начал закатывать рукав на рубашке, оголяя свою кожу.       — Режь… — будто бы крик, но прозвучало сравнимо с шёпотом. Он протянул руку Косте, показывая свою чистую кожу. Это напугало. Костя, не понимая слов, поднял взгляд, столкнувшись с яркими голубыми глазами, блестящими на солнечном свету. Его брови были нахмурены, а уголки опущены вниз, тонкие губы поджаты и изогнуты в каком-то содрогающемся состоянии. Саша никогда не выглядел настолько потеряно и испугано, Костя никогда не видел, чтобы с его лица сходила привычная улыбка.       — Чт…что?       — Режь. Режь меня, если нужно, не жалей, — сорванный голос, будто бы его в одно мгновение лишили звона, он будто бы был на грани истерики, которая бы лишила его всех сил, — режь меня, но только не себя. Сколько нужно. Но… но не себя, пожалуйста.       Умоляющий голос.       Разве… разве так правильно? Разве люди не кричат, когда что-то не так, когда кто-то потерян или напуган, они же говорят ему, что всё это глупости. Так почему он не кричит? Почему он…       — Почему… ты плачешь? — неожиданно для себя голос Кости задрожал. На глаза стали наворачиваться откуда-то появившиеся слёзы. Он никогда не плакал, даже когда было очень больно, будто бы его сердце разбили на сотни осколков, оставив пустоту. Но сейчас, увидев настолько испуганное лицо Саши, он сам испугался чего-то.       — Пожалуйста…пожа… не молчи. Не делай этого. Пожалуйста.       Слёзы сами покатились по щекам, а с губ сорвался нервный выдох. И дрожь. В ноги будто бы кто-то налил свинца, от чего было сложно стоять. И он буквально сполз вниз на пол, придерживаясь израненной рукой о край кухонного стола.       Костя помнил после лишь чужой плач и прикосновения, успокаивающие его, дарящие необходимое тепло. Так давно его не обнимали, он и забыл, как это приятно.

***

      — Подождите, подождите, пожалуйста! — громкий голос разносился по узкому белому коридору. Костя, никогда не кричащий и старающийся быть тише всех, сейчас бежал, с его плеч чуть ли не слетал белый халат, он врезался в людей, сбивал их с ног, вносил свою каплю хаоса в отлаженный режим этих покоев.       Женщина, услышав его, остановилась и развернулась. Её лицо, сухое и морщинистое, не выражало каких-то признаков жизни, а потускневшие глаза устало смотрели в порывы Кости подбежать к ней.       — Простите, мож…можно ведь к Саше? — запыхавшимся голосом Костя почти закричал. Он не находил себе места, не мог спать, буквально сорвался с места, когда услышал трагичные новости.       — Костя, да?       Костя только кивнул, хватая воздух ртом.       — Прости, Костя, уже нельзя, — женщина улыбнулась, только в этой улыбке не было радости или тепла. Только боль, бросающая в дрожь. Внутри что-то оборвалось, гадкое и склизкое чувство подступило к горлу, сдавливая свою хватку. А страх парализовал. Чувство пустоты, давно знакомой, но в то же время новой. Если раньше внутри всё время было пусто, как будто никогда и не наполнялось, то сейчас, лишь парой фраз, из души вырвали некогда поселившееся там тепло. И от этого становилось куда холоднее, ведь теперь, когда-то ощутив эту сладость, сложно было её забыть, отвернуться от неё, забыться самому.       Не хотелось думать об этих словах. И верить тоже. Но слабость приковала Костю к полу. Он не смог пойти дальше за лишившейся своей души женщиной. Он просто остался там, в середине коридора, потерянный. И полностью убитый.

***

      Он вновь взял ручку после пронизывающих голову воспоминаний. Всё было настолько чётким, кажется, навсегда отпечатавшимся в его памяти.       «Ты был первым человеком, протянувшим мне руку. Когда ты так среагировал на мои… действия, я был поражен. Сам знаешь, друг, мой родители не любили меня, им было всё равно. А тебе нет. И каждый раз ты вытягивал меня из этого холодного, тогда ещё желанного, чувства опустошенности, из страшного слова «смерть». Буквально спасал меня. Но не смог сберечь себя.       И почему твоё сердце так предательски остановилось? Я был бы готов заставлять его биться вновь и вновь, лишь кто-нибудь дал мне… дал мне эту возможность. Но даже этого шанса у меня не было.       Прости за мои слёзы. За мою слабость. И спасибо.       Знаешь, я тут подумал, а что нас удерживает? Наверное, мелочи, которые другие люди не замечают. Пусть это будет неловкий комплимент, или же подаренная улыбка, помощь на контрольной или дешёвая открытка. Они накапливаются внутри нас, мы даже не замечаем этого. Но в тот момент, когда мы остаёмся лишь в шаге от самой страшной ошибки, эти мелочи становятся нашими спасительными цепями, утягивающими назад. Как объятья — такие же тёплые.       Ты подарил мне столько мелочей, улыбок и слов, которые заставляли этот грубый и уставший механизм работать снова и снова. Я не остановлюсь, обещаю. Я буду улыбаться этому миру вместо тебя, буду смотреть на него вместо тебя, за те годы, которые ты больше не проживёшь…       И почему эта грёбаная смерть забрала именно тебя…»       На лист упала пара капель, размывая чернила.       А после по маленькой комнате раздались дрожащие вздохи. Сил писать что-то больше не было.