Когда моё сознание заморожено

[Внутри этой иллюзии Все кажется мне таким реальным. Искусственный экстаз, когда её ноги раздвинуты. Настоящая жизнь за стенами, Где люди и ангелы морально падают. Затухающая память, когда мое сознание заморожено.] © Celldweller - Frozen ( официальный саундтрек к истории ) _______________________________

Остаток дня, когда ему едва удалось поспеть вовремя, прежде чем Шерио узнала бы его маленький секрет, открытие которого могло бы привести к непоправимым последствиям, Бельфегор Каваллини провёл в крайне взвинченном состоянии. Мысли об обряде, свершения которого он ждал последние пять лет своей жизни, и который был назначен на завтрашнюю ночь, протекали у него в голове в двух направлениях: во-первых, как бы сделать так, чтобы не вызвать опасений у старших представителей итальянской королевской четы, ведь даже если он будет проводиться вне поместья, его подготовления и конечный результат, который особенно скажется на медиуме, а медиум у него Диккенс, могут привлечь ненужное внимание, и, во-вторых, то, что фактически за какие-то сутки с лишнем ему собственноручно придётся подписать смертный приговор для последней. То, что спустя несколько месяцев после участия девушки в ритуале, та должна будет умереть в жутких муках, которые оправдывает лишь высокая цель сатанического замысла, до какого-то времени его совершенно не интересовало. Бельфегор предполагал, что для исполнения столь сложного и исключительного обряда может понадобиться жертва и, наблюдая каждый день рядом с собой ту, что так качественно исполняла для него любую роль, в которой он пожелал бы её видеть, терпела все унижения с его стороны, лишь взглядом давая понять, какая ярость кипит в её сердце, варииц точно для себя решил, что простым разрывом отношений, или же долгим и счастливым браком, сторонником которого он никогда не был, эта связь не закончиться. Нет, это слишком просто. Двое тигров, даже если один из них довольно пассивный хищник, посаженные в одну клетку, никогда не разбегутся по разным сторонам друг от друга и едва ли смогут найти компромисс, скорее уж перегрызут один другому глотки. И вот уже четыре года, как итальянский принц, так и английская криминалистка, сохраняя мнимую будничность их обоюдной жестокости к своему партнёру, на самом деле каждый раз затаивали дыхание, понимая, что окончился ещё один сезон, а оба они живы и в добром здравии. Не смотря на по-своему чрезмерно романтичную натуру итальянского принца, на вопросы, касающиеся проявления любых человеческих чувств и эмоций, у него были точные ответы, как у химических формул и математических теорем. К примеру, он признавал, что был весьма влюбчив, но не путал свою влюблённость с истинной любовью. Любви с первого взгляда для варийца, если это конечно были не новенькие сверкающие ножи, или плитка восхитительного шоколада с карамелью, печеньем и хлопьями, не существовало. Существовала влюблённость с первого взгляда, но никак не любовь. Это чувство, как по мнению итальянского принца, приходит со временем, основанное, крепкое и куда более сильное, чем его ответвление, названное влюблённостью. Влюблённость - это психическое раздражение, притяжение, гормоны и навязчивая идея, вызывающее бессмысленное и расторопное снисхождение к человеку. Но багровый поток жидкого огня этой страсти, к сожалению, довольно быстро пересыхает и окутывается мраком равнодушия и забвения. Мир влюблённости ограничен мелкотой чувств и временными рамками, преодолеть которые ещё никому и никогда не удавалось. Больший интерес у него вызывали любовь и восхищение, хотя и те, в сущности, были на самом деле одинаково просты, как и всё, что кажется нам сложным. Первое вызывается в нас к тому, что мы понять можем, что можем прочувствовать, второе - к тому, что понять и прочувствовать не в состоянии, так как боимся, но хотели бы. Любопытства они стоят лишь в том случае, когда оба относятся к одному и тому же человеку. Ведь любовь, если это конечно любовь, а ни влюблённость, что представляет собой короткую вспышку страсти и необоснованного безумного обожания, и что так часто путают между собой, всегда подразумевает, что мы будем не до конца довольны и удовлетворены предметом, к которому испытываем это чувство. Но если же мы будем восхищены чем-то, что достойно брезгливости и отвращения, будем желать продолжать впитывать его сущность в себя, и нам всё время этого будет мало. Вот как раз исходя из данных понятий, принц, наконец, начал называть вещи теми именами, которыми они называются. И он не знал, что именно в проявлении его хамского и насильственного отношения к Шерио является любовью, и можно ли назвать актом этого чувства то, когда он её тр*хает, или когда избивает, но, во всяком случае, точно понимал, что где-то это мерзостное расстройство его психики там затесалось. Наверное, ему были жутко скучно и одиноко, раз оно возникло подобно воображаемому другу, - когда в нём была необходимость, но от существования которого становится только хуже. Трудно было понять, когда именно это болезненное жестокое чувство, которым оба наслаждались и ненавидели, играя с ним в изощрённые садистские игры, зародилось между двумя, казалось бы, совершенно не способными на сердечные сопереживания, зверями, погрязшими во всех семи грехах как в ванне, наполненной топлёным горьким шоколадом, которым им всё никак не удавалось насытиться. Оно пугало, злило, подвергало на безумные поступки, и чем сильнее в последнее время Бельфегор убеждался в том, что подвергся этой болезни, которую стоило бы просто пережить, как хворь или ветрянку, делая Шерио всё назло от нанесения на неё физических увечий до постоянных измен, когда секс с кем бы то ни было кроме неё ему уже несколько лет как был безразличен, и бесясь, когда она проявляла чудеса выдержки и не реагировала на это, тем яснее понимал, что от него надо избавиться, пока это немощь не стала хронической. Убить сардонического Купидона из его же лука, а его бездыханное, маленькое белое тельце с пушистыми, окровавленными крыльями, что больше никогда не смогут трепетать, уложить в потрёпанный мешок для трупа и похоронить около мавзолея, где он родился. И если сопротивление любви - это война с Богом, то он, чёрт возьми, только что в очередной раз убедился в правильности выбора антихристской веры. - Бел! - услышав возмущённый голос королевы, вот уже несколько минут тщетно пытающейся добиться внимания от крайне рассеянного Потрошителя, словно игнорирующего её слова, он, как раз мысленно перешедший сейчас к раздумываю по поводу праздничной массовой казни преступников Флоренции, слегка повернул лицо в сторону и наткнулся на её сердитый взгляд, к которому Андрелла редко прибегала и который был в основном фишкой мимики короля. Принц ещё раз взглянул на напряжённое, обсыпанное пудрой лицо женщины, которую ни разу в жизни не решился назвать матерью, клича по имени, или по статусу, и почему-то испытал сильное чувствие антипатии. Он всегда усердно размышлял над тем, кого же всё таки из двух родителей он ненавидит больше: аккуратную неспешную королеву, которую не в состоянии был представить спящей, когда её лицо расслаблено и лишено светских мин и фальшивых улыбок, которая почти всё время ведёт себя, словно её вихрем вынесло из восемнадцатого столетия в современный мир, что можно было сказать только по её манерам, когда она могла часами, не шевелясь, сидеть на краешке жёсткого стула с идеальной осанкой и безостановочно вести красочные, но пустые беседы, или же морально сильного и уверенного в собственном величии короля, которого эти качества его характера делали неимоверно сухим и чёрствым, и который тщеславно требовал от членов своей семьи максимальное уважение к своей дрожащей персоне. Всегда размышлял, но так и не мог прийти к окончательному решению. Счастье - это когда о тебе говорят только хорошо, а ты еще жив. Иными словами, счастливыми представителей верховной итальянской аристократии никак назвать нельзя было, раз даже их собственный потомок ненавидел их жгучей ненавистью и всё, что когда-либо говорил о них про себя и вслух, было, по меньшей мере, нецензурно. Детская травма, оставившая навсегда чёткий белеющий на чёрном сердце Потрошителя шрам, была настолько глубока, что его презрение к этим людям даже спустя почти два десятка лет ничуть не изменилось и не приутихло. - Да? Чем могу услужить Вашему Величеству? - настолько едко ухмыльнувшись, что Андрелла слегка отпрянула от пылающего тихой ненавистью своего печально-единственн¬ого наследника, иронически спросил у неё Бельфегор. - Это по поводу твоего отца, Бел, - видимо, поздно осознав, как её халатность к чувствам этого мальчишки, когда тот был ещё ребёнком, непоправимо отрицательно повлияло на его характер, почти с раскаянием начала говорить она. - По поводу Его Величества короля, - коротко поправил её варииц. - По поводу твоего отца, Бел, - настояла на своих словах Андрелла, - Знаю, тебе это будет трудно, но хотя бы притворись, что ты способен на прощение и что твоя неприязнь к нему не настолько глубока. - С чего вдруг такие разговоры? - не проникся к обращению явно чувствующей себя неуютно королевы, которая прежде не позволяла себе подобного тона, Бел, после чего усмехнулся и ответил, - Впрочем, раз уж кому-то понадобилось моё прощение, то пусть наложит на себя руки и, так уж и быть, я подумаю. - Не будь таким циником, Бельфегор! - вновь не сдержалась от нравоучительного обращения Андрелла, едва подняв планку звучности своего голоса, - Я и сама понимаю, что после стольких лет моя просьба выглядит странно и неуместно, но если это хоть немного утолит твою нескончаемую жажду мести, то Сандро уже составил завещание. Он очень огорчён тем, что не может вернуть время вспять, потому и позвал вас с твоей... твоей девушкой, чтобы хоть как-то..., - речь королевы прерывалась, когда она не могла подобрать нужных слов, что с ней никогда прежде не случалось, так как разговоры были, пожалуй, единственным в своём роде искусством, в котором она была сильнее всех прочих, - Не думаю, что он долго ещё будет жить, раз начал задумываться о смерти. Варииц насмешливо фыркнул. " Он не жилец, ибо думает о смерти. " Какой вздор! И это может являться достойной причиной, чтобы проявить к нему наигранные родственные чувства? Да все думают о смерти! Каждый человек хотя бы раз в своей жизни задумался, чтобы одним выстрелом из пистолета в висок, парочкой кровоточащих ран на запястье, или одним шагом с табуретки вниз, имея при этом верёвку на шее, решить тем самым махом все свои проблемы, все жизненные потребности, избавиться от всей боли, всех угнетающих чувств и эмоций, больше ни разу не видеть всех этих лиц, которых приходиться лицезреть ежедневно... Все об этом думают. И он, и Шерио, и Бельфегор. И это вполне нормально, это безмолвный способ сказать " зае*ало ". Но думать - это одно, и уже именно действовать - совсем другое. Поэтому большинство тех людей, которые когда-либо задумывались о смерти, продолжают жить до сих пор, ведь у нас есть инстинкты, и каковой хреновой и никчёмной не была бы наша жизнь, мы продолжаем за неё хвататься. Членовредительство - качество далеко не многих, а лишь тех людей, у которых желание убежать от проблем сильнее инстинкта самосохранения, то есть у людей конченных, как бы двусмысленно это не звучало. Хм, может как раз поэтому жизнь человеку и даётся всего единожды? Может просто по тому, что дважды её уж точно никто не выдержит, если даже первый опыт вызывает у нас мысли о преждевременной кончине? Ну да не в этом дело. Конкретная мысль всей этой дискуссии, что нет, - простить Сандро Бельфегор не сможет. Это произойдёт лишь в том случае, если итальянский король самостоятельно наложит на себя руки, чего не происходит. Следовательно, руки на него вскорости наложит варийский Ураган, который уже не первый год мысленно смаковал процесс убиения отца и матери своих. В любом случае от перестановки слагаемых сумма не меняется, и сего безнадёжного кр*тина, подумавшего, что написание завещания сможет что-либо изменить, какой бы он не сделал выбор, за знаком " ровно " ждёт смерть, угрожающе помахивая своей с любовью заточенной секирой. Андрелла, вроде, ещё что-то говорила, но принц её уже не слушал, опасаясь, что может не сдержаться от соблазна нарушить собственные планы и прикончить её в одиночестве, хотя предполагал данное действие со свойственными ему театральными выходками осуществить на глазах у дорого " папочки ". Поэтому просто пройдя мимо неё и зайдя в ближайшее пустующее помещение, которое оказалось залом для балов, встав подальше от высоких окон в могущих резных рамах, куда лучи солнца не протягивали свои длинные золотистые руки, подверженный весьма редкому для него желанию не привлекать к себе лишнего внимания, вставил в уши наушники от своего iPod-а и включил какую-то грохочущую композицию. Принц любил тяжёлую музыку, от которой после её прослушивания в голове создавалось впечатление, что слышишь звуки, похожие на радио-помехи, способную накормить его зверя, голодно скалившего сейчас свои длинные тупые клыки, так и подначивающего его, чтобы вернуться к Андрелле и устроить себе кровавое пиршество, аперитивом в виде взывающих из глубины души мощных эмоций, способных слегка утолить его голод. Классика вгоняла его в дрёму, а прочие современные жанры вроде попсы, хип-хопа, или электроники, не вызывали ничего, кроме раздражения. Под взрывной темперамент Бельфегора требовалась такая же музыка, способная гореть в голове неукротимым пламенем, как когда-то желал варииц, чтобы горела и его жизнь, пока не понял, что чем больше он имеет и познаёт от мира сего, тем меньше удовлетворяется, пока не понял, что это он пылает, что он сам - огонь. И люди, попадающие под его великое искусство, не очищаются, не закаляются в его пылком и страстном огненном урагане, сметающем всё на своём пути, они лишь коптятся дочерна, их души очерняются и потом уже до скончания жизни не могут избавиться от запаха гари, не могут перестать обжигать всех, кто решит подойти к ним ближе. Он подобен страшной эпидемии, от которой большинство умрёт, а те, кто останутся в живых хоть и выработают иммунитет ко всем прочим болезням, навсегда останутся травмированы тем, что увидят, что переживут. Закончившаяся композиция медленно перекинулась в режиме автономного выбора на Deftones, и принц не сдержал игривой улыбки. Каждая из выбираемых им групп обозначала что-то конкретное, и данная была излюбленным восхитительный симбиозом секса и смерти, отвечающим двум основным ценностям в жизни варийского гения, двум единственным настоящим наслаждениям, за что он и отдавал ей большее предпочтение. Как же это чудесно... Его пламя, его зверь заставляет Бельфегора всё время совершать такие поступки, что, посмотришь на него, и невольно подумаешь, будто итальянский принц абсолютно уверен в том, что Ад уже кондиционирован. И всё же покой Потрошителя был скоропостижно нарушен, когда в зал для балов ворвался уже собственно сам Сандро Каваллини, видимо не пришедший в восторг от обращения Бела с его супругой, и начал, как и обычно, срыву давить на него. Сама же Андрелла, которая невольно рассказала итальянскому королю причину своего печального состояния, с непривычной для глаз Бельфегора смущённостью постояв некоторое время у дверного проёма, не решаясь пройти дальше и сложив ладони впереди в замочек, через некоторое время прошла следом за мужем и закрыла за собой настежь распахнутую дверь, не заметив, как улыбка уже не в силах сдерживаться варисйкого Урагана, широко расползалась по лицу. Немного поубавив звук в iPod-е, Потрошитель достал на всеобщее обозрение первый стилет... - Ах, не могу сдержаться, - Бельфегор опустил свои ладони в порванный бок убитой Андреллы, задевая покрытые тонким слоем мяса кости, залезая ей под кожу и, зачерпнув внутри неё крови, вытащил эту алую жидкость в своих руках, с наслаждением увидев в её неспокойной глади своё расплывающееся отражение, и умыл ею лицо. Он сам заточил себя в клетке мучительной неволи безумия, где царит сладчайшая боль, собственные страдания и эйфорическое наслаждение. Чем же было для Бельфегора убийство? Зачем он убивал? Принц и сам не знал ответы на эти вопросы, не пытался найти их, не желая в случае удачи сделать для себя великое открытие, обнажившее бы самые потаённые и тёмные уголки его души, которую он отдал убийствам. Потребность, естественная нужда, наркотическая зависимость, способ облегчить душу, разом избавиться от всех разъедающих тебя изнутри желаний и эмоций, психоз, развлечение, его личный способ исповеди, - всё это могло стать бы ответом на сей непростой вопрос. Но зная особенность аморального характера варийского Урагана, всё время возводящего пороки в ранг искусства, было бы не удивительно, если бы убийство являлось для него так же одним из атрибутов искусства. Являлось бы его личным, простым, дешёвым и в то же время изящным способом как доставить себе мощные душевные ощущения, что в людях обычно вызывает красота во всём её многообразии. Когда-то, правда, утверждалось, что преступление - удел людей низших, примитивных сословий. Но с другой стороны, почему же именно так, откуда взялось это утверждение? Ведь людям, не имеющим статуса и уважения в обществе, именно по этой причине легко достаются любые наслаждения в жизни, им же просто нечего терять, и плевать, что о них подумают " верхи ", так зачем же им идти на крайности? Моральное падение - удел скорее уж высших сословий, которые едва ли не умирают со скуки в своей роскоши и богатстве, а потому овладев какими-то неведомыми им наслаждениями, которых попросту были лишены, способные довольствоваться лишь теми, что за таковые принимаются, не могут вовремя остановиться и сами не замечают, как опускаются на дно своего существования. Убийство есть удовольствие, как и всякий творческий акт, заставляющий творца забываться и уходить с головой в омут своего искусства. И, вкладывая в него свою душу, он подсознательно лишается её сам, становясь пустующей оболочкой ничто, все главные гениальные действия которого останутся жить в его искусстве. Жизнь творца никогда не будет так интересна и бесценна, как его творчество. И поэтому было настоящим чудом, что посвятивший свою сущность убийствам, Бельфегор и без знания о них окружающих, продолжал вызывать у них неподдельный интерес. От возбуждения у него тряслись руки, словно после первого убийства, когда он ласково погладил мёртвую королеву по её пушистым волосам, будто пытался успокоить то выражение ужаса, навеки застывшее на её лице. После чего поднялся и, держа ладони раскрытыми, позволяя остаткам крови стекать на начищенный до зеркального блеска пол, продолжая улыбаться какой-то блаженной мечтательной улыбкой, подошёл к трону короля, возвышающегося посреди зала. Как же долго он ждал, когда сможет коснуться его резных подлокотников, когда сможет сесть в него. Сандро прежде позволял ему играть у его подножья, когда принц был ещё маленьким, но никогда не разрешал касаться символа своего правления. А теперь он мёртв... Чёрт, какое это было наслаждение, только знать, что теперь всё здесь твоё, и ты можешь валяться в этом троне, закинув ноги на его высокую спинку, а самому опрокинув голову вниз с сиденья и рассматривать с подобного ракурса разрисованный ангелами, резвящимися в виноградниках рая, массивный потолок собственного королевского поместья. Сейчас они казались Бельфегору ещё веселее, чем обычно, словно устроили истинное пиршество в честь него, в честь нового короля Италии, ведшим столько лет нечестную игру с нелюбовью и нежеланием принять его, какой он есть, его родителей, которым всё же удалось искупить перед ним свою вину королевской благоухающей кровью. Столько лет в зеркале вины они друг друга отражались, - Бел в их, они - в его, и вот теперь варииц будет способен сжечь осколки их разбитого зеркала вместе с их телами. Всё ещё водя кровавыми пальцами по острым резным ножкам трона, чувствуя себя довольным котом, занявшим в дождливый мерзкий день самое теплое и уютное место в доме, варийский Ураган вытащил один из своих ножей и посмотрел в своё перевёрнутое отражение. Вопреки всем законам физики, даже со свисающей вниз головой, его любимая диадема и чёлка остались на своих местах, словно являлись частью его тела, намертво склеенные с кожей. Жизненные запросы Бельфегора, не смотря на его капризную королевскую натуру, на самом деле на удивление всегда были нескончаемо просты: немного острых ощущений для поддержания пульса и немного красивых впечатлений для поддержания души. Ну а, честно говоря, не считая вполне понятной мечты Потрошителя, которую он уже осуществлял, вторым по счёту главным его желанием было увидеть Бога, не смотрясь при этом в зеркало. Может это было и не скромно, может это было и смешно, - но даже обладающий на редкость скверным юмором, Бельфегор видел в этом мало забавного, так как с Всевышнем у него было слишком много общего. К примеру, эгоизм, тщеславие, любовь к убийствам, нахождение святости в причинении боли, а ещё прекрасное осознание того, что даже если подле них есть у каждого своя собственная Мария, которую есть смысл разве что всё время развращать, никто отнюдь не жаждет видеть её подле себя на троне королевы. От вспышки света, ударившей ей в глаза прямо с порога, ослепившей Шерио не меньше, чем банально вылетевшая пробка из шампанского прямо в глаз, заставила её инстинктивно закрыться свободной рукой, но, услышав чуть позже щёлканье, свойственное цифровым камерам, Диккенс приняла нормальную позу и, поняв, что произошедшие к дневному свету не имеет никакого отношения, с раздражением открыта глаза и возмущённо взглянула на присевшего на край стола и опиравшегося левой ногой о сиденье рядом стоящего стула, а правой вольно раскачивающего, просматривающего готовые фотографии Бельфегора. Прекрасно помня, как она на полном серьёзе как-то сказала принцу, что неприятнее фотографирования ей может быть только несколькочасовое хождение под прямыми солнечными лучами, криминалистка только теперь поняла, что совершила чудовищную ошибку. Сомнений по поводу того, что варийский Ураган не забыл тот разговор, не было, поскольку именно благодаря тому прискорбному факту ненависти Шерио к позированию перед камерой, за четыре года их совместной жизни у них так и не было не единой совместной фотографии. Бел, как теперь не без оснований предполагала рассерженная девушка, просто как всегда сделал ей назло, вспомнив про старую, но всё ещё действенную моральную больную точку своей партнёрши, о которой та ему по собственной глупости рассказала, и на которую ну грех для Потрошителя было не нажать. В очередной раз Диккенс убедилась в том, что даже если отношения и могут оказаться неудачными, то их разрыв - никогда. - Ши-ши, неплохо получилась, - словно отвечая на не заданный вопрос Шерио, ответил принц, просмотрев готовое фото, - Только взгляд какой-то мутный. Напиваешься с утра пораньше? Хм, что-то не замечал прежде за тобой подобной привычки. - Это только стаканчик вина. Вы, аристократы, напоминаю, пьёте его на завтрак, обед и ужин. К тому же оно полезно для кровообращения, - обратив внимание на фужер с остатками сладких плодов ставшего жидкостью винограда, тут же нашла, что ответить, Шерио, не вдаваясь в подробности того, каким по счёту является для неё этот стаканчик, и почему это в ней появились склонности к буржуазным привычкам. Кстати, прожив четыре года с Потрошителем, она, наконец, поняла, почему это аристократы, живущие на первый взгляд, как и она, в финансовом достатке, материальных благах, с безупречными партнёрами, внедрили в свой дневной рацион " безобидные " алкоголические напитки вроде вина на ровне с питьевой водой, - да просто чтобы потом пробками от бутылок душевные раны затыкать. А к алкоголю её особенно тянуло после вчерашнего, когда пришлось помогать Бельфегору избавляться от бездыханных, обезображенных тел его родителей, следя за тем, чтобы принц, поведение которого в последнее время часто сводило её к мысли о том, что если последние девятнадцать лет своей жизни ему и удавалось находиться на острой грани разума и безумия, то под натиском времени он начал постепенно склоняться к последнему, не выкинул какую-то выходку, способную привлечь к ним ненужное внимание. О чём он только думал, когда решил расправиться с предводителями итальянской аристократии у них же дома, Шерио не знала, да и не очень-то рвалась узнать, хоть принц и всё то время, пока им приходилось избавляться от трупов и подчищать следы убийств, смотрел на неё с такой улыбкой, словно и впрямь ожидал этого вопроса. В любом случае Диккенс, как работник правоохранительных органов, прекрасно понимала, что в скором времени, когда Андрелла и Сандро объявят пропавшими, если их прислуга, которые уже наверняка заметили отсутствие своих работодателей, не поторопят этот процесс, сообщив об этом полиции раньше, чем надеялась криминалистка, в первую очередь проверять на вшивость станут именно приезжего наследственного Каваллини и его подружку. Поэтому она искренне не вникала в то, что они с Белом всё ещё делают во Флоренции. Понятно, что у варийского Хранителя Урагана тут повсюду свои люди, способные помочь ему не попасться на крючок представителей закона, а так же, что, включая во внимание некоторые " скелеты " его семьи, как, к примеру, покупка слуг на чёрном рынке, большая часть королевских прислужников предупреждена не связываться с полицией, но даже так слишком уж откровенно он себя ведёт. И Шерио действительно хотелось, чтобы оказалось так, что Бельфегор просто в очередной раз сделал " ляп ", хотя, исходя из того, как он себя ведёт, резоннее было бы думать, что принц окончательно потерял меру и теперь совсем не опасался быть посаженным за решётку, или убитым. Вот как раз для этого Диккенс и понадобился стакан, - чтобы не задумываться над причиной подобного неосмотрительного поведения. - В таком случае табачный дым разжижает холестерин, и я бы настойчиво рекомендовал всем своим пациентам, будь я доктором, выкуривать по полсигареты в день, - ответил ей на это Бельфегор, после чего слез со стола и, подойдя к Диккенс с той самой озорной детской улыбкой, которую она в последнее время всё реже видела на его лице, добавил, - Будем надеяться, что твой " стаканчик ", - выделил он это слово, невольно учуяв запах количества этих самых стаканчиков от криминалистки, - Развяжет твои действия перед камерой. Пойдём, я хочу создать твой фотопортрет. - Вот ещё, - состроив по пьяне вреднючую гримасу, каковых варииц не видел за всю историю их знакомства, поскольку довольно редко сталкивался с желаниями Шерио напиться, а когда же до них и доходило, то она запиралась в комнате наедине с бутылкой мартини, упаковкой оливок, и выходила оттуда уже будучи абсолютно трезвой ( возможно, разве что с лёгким похмельем ), с безупречной причёской, в отглаженных рубашке и юбке, и в привычном ей деловитом настроении отправлялась на работу, или на практику, - И ты прекрасно знаешь, что я жуть, как ненавижу, когда меня фотографируют. Не будь такой сволочью, Бел. - Ух ты, хамим, - уже даже с неким научным интересом отреагировал варииц на слова, которые по закону жанра обязаны были задеть его самолюбие, и на которые он должен был отреагировать не словесной репликой, а физическим насилием, - Наглость - это, конечно, хорошо, я и сам с удовольствием к ней часто прибегаю, но лично для тебя, детка, маленький совет: будь скромной - это единственный вид гордости, который меньше всего меня раздражает. Тебе ведь не хочется, чтобы я сейчас тебе твой стакан... - Ладно-ладно, я поняла, всё, - даже в поддатом состоянии разобрав по ставшему приторно-сладким и ласковым тону голоса Бельфегора, куда несётся ураган, залпом опустошив то, что осталось в фужере, в знак сдачи позиции наиболее понятливым ей способом подняла она руки вверх, - Твоё желание провести со мной какое-то время и пощёлкать меня на камеру, может, для меня и в новинку, но если твоя детская шаловливость от этого успокоится, - так и быть. Сам напросился. " Работать " под командой варийского Урагана, если деятельность Шерио на ближайшие почти четыре часа можно было обозвать " работой ", было так сложно, словно криминалистка и впрямь находилась на профессиональной фотосессии. Местами, правда, было довольно забавно, а может ей так показалось из-за прихваченной с собой недопитой откупоренной бутылки красного коллекционного вина из королевских запасов, но в целом всё оказалось не так ужасно, как Диккенс себе это представляла. У неё уже после второго часа работы не получалась состроить ни одно актёрское выражение на лице, но с этим ей как раз и повезло, поскольку Бельфегор призывал её показывать минимум эмоций, сказав, когда она улыбнулась в объектив, как и делают все нормальные люди: - Нет, не улыбайся. Улыбка на фотографии - это так глупо, хотя в жизни и является мемориалом хитрости. После этого он вывел её в королевский сад, выгнал оттуда всех слуг, велел ей снять всю одежду, а в её отсутствие повесил девушке на шею прихваченное с собой фамильное жемчужное ожерелье на шею, узорчатую чёрную маску на лицо с обрамлением из всё того же жемчуга, подчёркивающей её глаза, и велел расположиться на широкой периле бетонной лестницы, идущей вниз к красочной фасаде от задней стороны поместья. Шерио он сказал повернуться набок лицом к нему, чтобы только её ноги чуть ниже бёдер находились лёжа, одна рука находилась лежащей на боку и от локтя свисала вниз, чтобы кисть касалась живота, а вторая служила в качестве опоры, опираясь на перилу. Диккенс поначалу не совсем понимала, что тот от неё хочет, поэтому укладывание в нужную позу заняло какое-то время, после чего отошедший от неё на нужное расстояние и принявший соответственную позицию для фотографирования Бельфегор начал указывать ей на её мимические ошибки неожиданно знающим тоном, словно имел практику фотографа, о которой той не было ничего известно, и велел: - Больше расслабленности в лице и теле. Губы слегка приоткрой, взгляд должен быть томным, но холодным, ты не заинтересована. Смотри прямо на меня. Будь властной скучающей королевой. И забудь про стеснительность и зажатость. Принц, как потом точнее выразился, не желал видеть в ней ни радость, что сделала бы её грубой, ни печаль, что сделала бы её нежной. Истинно ценным чувством, что на его взгляд могла передать фотография, это пустота, так как каждый, кто после увидит фото, найдёт в увиденной пустоте то, что сам пожелает, что отражает исключительно его мысли, тревоги и радости. И, в то время, пока разбитая и потерявшая страсть к жизни Шерио на удивление легко вжилась в данную роль, видя в своей героине лишь высокомерную подавляющую в себе все чувства и желания аристократку наподобие Мелани Хеффер, не умеющий сдерживать игривую улыбку при наблюдении за ней в объектив, Бел видел в ней смерть, предстающей в его подсознании роскошной королевской шл*хой. Желание разобраться в том, что это нашло на Потрошителя, отпало у неё уже тогда, когда она в очередной раз пожаловалась на то, что наверняка заработала себе парочку свежих синяков, и во время перерыва в несколько больших глотков опустошила бутылку наполовину. В конце концов, это могло оказаться просто забавным неиспробованным опытом в их отношениях, когда оба молчали, но в момент наступившей между ними тишины просто находились рядом друг с другом, не занимаясь сексом, который обычно заполнял собой эту самую тишину. Странное ощущение, когда он мог в деталях рассмотреть каждый сантиметр её тела через объектив камеры, когда мог заставить её сыграть любое желание, любую мечту; и не менее странное ощущение, когда она видела, что он её хочет, но касается почему-то кнопки камеры, а не её эрогенных точек, и пока он смотрел на неё через этот странный аппарат, казалось, он видит обнажённым не только её тело, но и саму душу. Наверное, поэтому Шерио всегда ненавидела сниматься, понимая, что искусство в любом его проявлении раздевает не только предмет вожделения, но и его сущность. И, наверное, как раз поэтому, не такая уж обширная практика Бельфегора в модельном бизнесе оставила у всех, кто видел его на подиуме и на фото, мощное впечатление, когда каждый его незримый взгляд, направленный точно вперёд, был таким, словно он смотрел в самое пекло Ада и ухмылялся этому. В конечном итоге, будет справедливо сказать, что эта спонтанная затея принца открыла для него и той девушки, чья жизнь так прочно сплелась с его, стала главным откровением в их отношениях, дав понять, что никто из них уже никогда и ни к кому не сможет испытать нечто подобное, что они испытывают друг к другу. - Эй, Шер, - проверяя по окончании фотосессии готовые картинки, запечатлевающие голую Диккенс, сидя на всё той же бетонной оградке с по-турецки закинутыми ногой на ногу и сигаретой за ухом, которую чуть позже собирался раскурить, после несколькочасовых указаний по поводу ракурса, позы и мимики, обратился к ней по другой теме Бельфегор, - Хочешь развлечься? С проведения последней нашей казни уже двое суток прошло, так что у меня есть кое-какие соображения, как устроить необычный суд. Тебе понравиться. - Полагаю, после этого вдвоём у нас уже ретушировать доказательства смерти не получиться, - предположила Диккенс, сидящая в тени широко цветущего куста с какими-то причудливыми алыми цветами непонятного ей вида, отдыхая там от запятнавшего весь королевский сад бликами своих лучей солнца, в которых с неприкрытым удовольствием нежился истосковавшийся по жаркому, солнечному климату Италии, Бел. Чего ей было не понять, так то, как тот, находясь в своём любимом полосатом свитере и джинсах, не запарился, в то время когда она уже изнывала от этого солнцепёка, хоть и была совершенно нагая. - Хм, - только загадочно и улыбнулся ей в ответ Потрошитель. Полностью же раскрепощённая Шерио, которая сейчас могла только мечтать о трезвом рассудке, выйдя из тени и на какой-то момент злобно прищурившись, когда безжалостное солнце тут же ударило ей по лицу, подошла к принцу и, сев около него на бетонной оградке на колени, скрепила ладони в замочек за его боком и, прислонившись к нему, внимательно взглянула на фотокамеру в руках варийца. Тот понял намёк и, приобняв её вокруг талии, свесив ладонь где-то в области левой ягодицы, запечатлел их на фото. После чего камера была отложена на землю, Хранитель Урагана лёг на оградку на спину, свесив вниз правую ногу, а Диккенс, пробравшись на коленях чуть вперёд между его ног, наклонилась над ним и игриво улыбнулась, позволив своим волосам неплотной занавесью прикрыть их лица от солнца. - Что, любишь меня? - от этого вопроса, что называется " в лоб ", девушка на мгновение замерла, после чего стала заваливаться на бок и наверняка бы упала, если б Потрошитель, который с лукавой улыбкой всматривался ей в глаза, ожидая ответа, вовремя бы её не подловил. - Глупый вопрос, - в конечном итоге нашла более-менее устраивающий её и не такой уж и лживый ответ Шерио, не особо расположенная в данный момент для подобных разговоров, которые и в трезвом виде всегда по непонятной причине ставили её в тупик и смущали. Да, такой она была, - легко представала голой на виду у всех, но чувствовала себя не в своей тарелке всякий раз, когда поднималась тема выяснения отношений. Впрочем, даже сейчас, " под градусом ", ей едва ли верилось, что на Бельфегора вдруг снизошло чрезмерно романтичное настроение и этот вопрос был задан так, сердечного порыва ради. - Ши-ши-ши, в таком случае, сделай кое-что для меня, - Диккенс невольно не сдержала ухмылки. Ну да, примерно что-то подобное она и ожидала. Однако позабавило её это конкретное " сделай кое-что для меня ". Можно подумать, она хоть что-то, за исключением только возможно своей работы в полиции, делала не для него. - Ладно, так уж и быть. Выкладывай, - со вздохом и без особого энтузиазма, так как что-то подсказывало ей, что навряд ли Потрошитель сейчас попросит её принести стакан воды, или соизволить стать его женой, согласилась она, прекрасно понимая, что даже если откажется, конечного результата это не изменит, поскольку " вопросы " и " просьбы " Бельфегора имели лишь декоративный смысл, когда ему вдруг надоедало приказывать и грубо с ней обращаться. Эти моменты она ценила за их лестную вежливость, но не более того. - Убей кого-нибудь. Хочу, чтобы мы вышли с тобой на один уровень. В качестве посвящения была выбрана массовая казнь преступников, которых накануне ночи итальянский принц с помощью своих связей со всеми местными мафиозными семьями похитил со всех уголков измокшей в солнечных лучах Флоренции. Убийства планировались не как обычный суд, которые Шерио привыкла проводить в подполье их особняка в Лондоне, а как кровопролитная игра, где игроками будут он и Диккенс, а орудиями игрового процесса те самые беззаконники, которым надлежало предстать в непривычных для них ролях жертв. Принадлежность к семье аристократов, хоть последние поколения Каваллини и предпочитали не пользоваться собственным статусом, всё же предполагало под собой необычайную жизнь. И одной из подобных необычайностей был игровой зал, обустроенный в королевском поместье на манер большой шахматной доски, что прежде во времена инквизиции, оборудованные по гениальному замыслу Педро Арбуэса, были способом экзотичной массовой казни еретиков. Прошло несколько столетий с тех пор, когда эта комната использовалась по её исходному предназначению, и её дивный орнамент стал лишь предметом творческого интерьера. И вот, наконец, нынешний представитель итальянской аристократии решил возобновить старую жуткую традицию. Игра в живые шахматы была довольно проста: преступники были разбиты на две группы, как фигурки в обычных шахматах, одеты в чёрные и белые одежды, относящие их к определённой стороне расчерченного в чёрно-белую клетку пола, а на лобном месте на величественных креслах двух игроков за столиком играли обычную шахматную партию двое главных серийных убийц, подобранных всё тем же Потрошителем, которым он предварительно изъял из черепа глазные яблоки, из-за чего играли они вслепую. В зависимости от того, когда один из игроков " съедал " фигурку другого, в живых шахматах умирал соответственный человек. А в роли же палачей выступали сами Шерио, которая отвечала за " белых " и была одета в белоснежное пышное бальное платье до колен, и Бельфегор, который отвечал за " чёрных " и был одет в чёрный смокинг. Каждой живой фигуре предварительно, чтобы никто не пытался сделать попытку побега, или сойти со своего места, был введён экзотичный яд, парализовавший тело, так что никто не мог двигаться, лишь чувствовать. Нечто похожее обстояло и с игроками, в крови которых от начала игры гуляла отрава, действенность которой итальянский принц когда-то испытал самолично на битве за Кольцо Неба одиннадцать лет назад, лишь вколов им дозу поменьше, чтобы могли двигаться, обещав в качестве выигрыша одному из них противоядие и предупредив, что должны окончить партию в течение получаса, иначе оба умрут в болезненной агонии от отравления крови. Объявление о начале игры было сделано несколькими звонкими ударами лезвия стилета о небольшой золотой колокольчик, что принц, склонный к творческим выходкам в процессе убиения, для которого убийства являлись его личным сортом искусства, принёс с собой. Звучное " дзинь " подействовало на Шерио, держащей обеими руками увесистый топор, в плоской стороне которого зеркально отображалось клетчатое, пока ещё не окровавленное поле игры, совершенно ни так, как она представляла, пока, вплетая в сделанную высокую причёску нить белоснежных жемчужных бусин, никак не могла её аккуратно закрепить в волосах из-за того, что у неё всё время тряслись руки. Туго натягивающее внутри её нервы чувство ожидания было похоже на то особенное чувство страха, которого она не испытывала, свойственное девственницам во время подготовки к первому сексуальному опыту, ясно же теперь осознавая, что буквально через несколько минут ей придётся расстаться с несколько другой невинностью, что навсегда запятнается чужой кровью. Дыша полной грудью и отводя взгляд холодных шоколадных глаз от пронзительной насмешливой улыбки Бельфегора, в данный момент она выглядела как никогда стыдливо и чувственно, что придавало ей некую очаровательную женственность, выражение которой до сих пор для неё было возможно лишь при помощи внешнего вида, походки, манеры хладнокровного, сдержанного поведения и особого типа речи. Эта женственность выглядела более натуральной, из-за чего её можно было представить как румянец от мороза против искусственных косметических румян. Но страха не было, было только нетерпение побыстрее покончить со всем этим, заставляющее её чувствовать себя неуютно в собственном теле. Да, нервность была, но только рефлекторная, так как, пока она делала себе причёску, накладывала макияж, надевала светлые чулки, сама зашнуровывала себе корсет на платье и завязывала на икрах бантиком белые ленты своих босоножек, мысленно убедила себя в том, что она и так убийца, что её душа уже настолько прожжена насквозь свершёнными ею грехами, что факт того, как она собственными руками отрубит кому-то голову, уже не сделает её хуже, только закрепит изученную до самых глубин теорию убийств на практике. Но главным было то, что она обещала ему. Поэтому это уже была не просто прихоть варийского Урагана, а шанс для Шерио доказать самой себе, что хоть тот уже и светит четвёртый год солнцем над могилой её принципов и надежд, всего того, чем она дорожила и что составляло её личность, в ней ещё осталось что-то от прежней Диккенс, той, которая старалась не грубить и не разбивать сердца людей, придерживалась правил и хотела быть хорошим человеком, той, которую воспитал Виктор Рейн. Хотелось доказать себе, что она всё ещё в состоянии быть человеком слова, что что-то в ней ещё не зависит от Бельфегора, не является его работой, что он не единственный момент, из которого сделана её жизнь и она сама. Поэтому если для этого кого-то придётся убить, то она пойдёт на это, ведь спасёт этим саму себя. Огорчало её только одно, - что все те часы, которые она вымаливала прощения в церкви, чувствуя, как Бог смеётся ей в лицо за эту неискренность, оказались напрасны. Первой из игры выбыла белая пешка, и принц, чувствуя себя в своей стихии, держа в правой руке ручку такого же топора, что был и у криминалистки, весело покачивая им взад-вперёд, едва ли в не вприпрыжку пройдя расстояние, разделяющее от живой фигуры, взглянув напоследок в его округлившиеся от ужаса глаза, замахнулся и нанёс первый удар. Красные брызги, разлетевшиеся в разные стороны, оросили квадратики выполненного в форме шахматной доски пола, и несколько из них попало на подол белого платья Шерио, тут же расплывшись на ткани, из которой тот был выполнен. Пламенный ураган, приносящий в жизни людей давно позабытые страхи и беды, даже убив свою жертву, глубоко и возбуждённо вздохнув, когда чужая кровь брызнула по его лицу, он не успокоился, пока с несколькими следующими ударами не переломил кость, и голова пешки не оказалась полностью отделена от шеи. В который раз, будучи свидетелем того, с каким наслаждением и лёгкостью он убивает людей, словно насыщаясь их алой жизненной жидкостью, их болью и ужасом, Диккенс представляла его в виде цветка зла, распускающегося при кровавых слёзах ангелов, что те проливают на его лепестки. Ещё немного, и она превратиться в него. Второй и третий раз продолжали убывать белые фигуры, поливая лужами крови шахматную " доску " подобно опрокинутым откупоренным бутылкам вина, пока старые капли крови сворачивались и превращались в красные ошмётки, которые Шерио сравнивала с алыми хлопьями снега с тем лишь различием, что они не таят на ладони и трудно смываются. Но вот был " съеден " чёрный слон, и взглянувшая в сторону Хранителя Урагана девушка, получившая от него в ответ улыбку и едва заметный одобрительный кивок, покрепче сжав приятную на ощупь ручку топора, направилась к живой фигуре. Губы её немного запеклись от того, что она в процессе ожидания этого момента вдыхала воздух через рот, а руки почему-то похолодели. Остановившись около своей будущей первой жертвы, которую ей предстояло убить собственными руками, а не понаблюдать её смерть со стороны, как она привыкла делать, взглянув в полные безмолвной ненависти глаза преступника, мысленно понявшего, что его всё ровно убьют и пославшего своего будущего убийцу, она на секунду задержала дыхание, прислушавшись в барабанному бою крови в ушах и, прилично замахнувшись, со всей силы всадила острие лезвие ему в шею, тут же будучи орошённой кровавыми брызгами. На секунду её охватило состояние, близкое шоковому эффекту. Всех убийц, как была когда-то уверена Шерио, оно охватывало при первом печальном опыте, но это оказалось далеко от того, что она себе представляла. В голове не было никаких панических мыслей вроде " о, боже! ", " я это сделала! ", " проклятье! ", не было желания кричать, не было вообще никаких эмоций. Именно то, что она ничего не почувствовала, и заставило её на короткий миг замереть. " И это всё? " - оказалась единственная мысль в её голове. Так просто? Раз - и ты убийца? Ничего особенного, никаких впечатлений. А её жертва, закатившая глаза и упавшая на пол с торчащим из шеи лезвием топора, рукоятку которого она опустила? Шерио думала, что почувствует относительно убитого ею человека нечто необычайное, какое-то мощное чувство, или хотя бы любопытство к тому, как он умер, но нет. То, что она видела, - просто труп. Такой же труп, какие она видела чуть ли не каждый день на протяжении последних нескольких лет своей жизни. А зрелище? Скучное. Скучное и жалкое. Поэтому, опустившись за орудием убийства, с приложением неких усилий Диккенс вырвала его из шеи убитого, после чего ногой немного попинала мёртвое тело, развернув его на спину, придавила подошвой босоножка верхнюю часть грудной клетки около ключицы и ещё несколько раз уверенно ударила по горлу, удовлетворившись лишь звуками хруста шейных позвонков и когда голова оказалась отделена, после чего отбила её в сторону принца и устало поправила выбившуюся прядь волос из причёски. - Ши-ши, неплохо пасуешь. Можно будет потом ещё в футбол сыграть, - похвалил её пинок Потрошитель и отбил подкатившуюся к его ногам голову в другую сторону. Игра продолжалась около двадцати минут. Подосдавший вначале партии игрок со стороны белых, словно вдохновившись расправой над чёрным " слоном ", которую не видел, или, что вероятнее, всё яснее ощущая, как умирает, неожиданно показал явный талант к шахматам, и уже скоро перевес в количестве неубитых фигурок оказался у той части, что принадлежала Диккенс. А ещё чуть позже, уже изрядно измазанная в чужой крови, с безнадёжно испачканными платьем и чулками, Шерио, подойдя к провозглашённому королю чёрных, стоящему подобно статуи подле с ухмылкой наблюдающего её действия Потрошителя, в очередной раз замахнулась топором и, пристально взглянув на Бельфегора, сказав короткое: - Мат, - рубанула по шее последней на этот день для неё жертвы. - Хм, - усмешку на лице ненавидевшего проигрывать Потрошителя навряд ли можно было принять за поздравление с победой Диккенс, но принц конечно же победившей её не считал. Да, шахматная партия окончилась смертью чёрного короля, зато ставшая теперь полноценным убийцей, Шерио проиграла ставку в собственную душу перед ним. Поэтому, вовсе не чувствуя себя поражённым, пройдя рядом с ней и специально задев её рукой за талию, он подошёл к двум игрокам, воткнул пару раз проигравшему в бок кинжал, после чего вытащил из-за пазухи тонкий шприц на два миллиграмма, воткнул его иглу в шею к победителю, блокировав размахивание того руками и ввёл ему противоядие. - Ты его отпустишь? - оглянувшись через плечо и отметив про себя, что на шахматной " доске " осталось несколько живых " фигур ", она почти тут же задала второй вопрос, - А с этими тогда что? - Я обещал жизнь победителю и я сдержу своё слово, а этих можешь прикончить, - равнодушно бросил Потрошитель и, выдернув иглу из шеи победившего игрока, тут же перерезал ему артерию на глотке, а, когда тот открыл рот и начал орать, перехватил язык и его отрезал тоже. Да, Бельфегор как Шерио предпочитал сдерживать свои обещания, но исполнял их таким образом, как ему было выгодно. Конечно, он не отпустил бы замученную жертву на волю, рискуя собственной свободой, но вот ослепив её, сделав немым и де*илом, что подразумевало собой перерезание сонной артерии, которое его не убьёт, но даст поражение коры головного мозга, вполне мог, и так и поступил. Диккенс же, развернувшись и отпустив топор, из-за чего тот со стуком упал на пол, достала из-под подола платья заложенный под подтяжку чулка пистолет и просто прострелила всем оставшимся в живых преступникам пару раз головы. Власть. Теперь она понимала, какое именно чувство удовлетворения и эйфории накрывало её всякий раз, когда она видела, как по её желанию Потрошитель исполнял роль палача. Это так просто отнять чью-то жизнь, так просто ощутить себя Богом, достаточно только нажать на курок пистолета, или опустить увесистое лезвие топора на чью-то напрягшуюся в ожидании неизбежного шею... Это был моральный оргазм, безграничный и жадный. И Бельфегор видел, что она так же любит смерть, как и он сам, лишь с тем различием, что всё время старается сдерживать собственные порывы страсти, в то время как он отдаётся им целиком и полностью. Пистолет упал на залитый кровью пол так же, как и топор. Следом за ним полетело наспех содранное навечно испорченное платье, ткань которого несколько раз треснула и была разорвана. Она даже не старалась сделать из этого эротическое представление, заметив как обративший внимание на её действия Потрошитель, столкнув со стула парализованное на некоторое время нанесённым увечьем тело горе-победителя, занял его место и стал наблюдать за действиями своей любовницы с лукавой улыбкой. Шерио же, избавившись от тесного, жавшего всё это время грудную клетку корсета, трусиков и подтяжек, что были к ним прикреплены, позволив шелковистым чулкам слегка скатиться с её ног, развязала на икрах ленты от босоножек, скинула обувь и, опустившись на пол прямо в мерзкую лужу крови, измазавшись алой дурманящей голову жидкостью, перекатилась на живот. После чего немного приподнялась на руках и, принюхавшись к полу как хищница, стала по запаху с закрытыми глазами ползком лезть по шахматному полю, пролезая мимо мёртвых тел, задевая отрубленные головы, пока не оказалась около ног Потрошителя. Тогда она подняла на него свой игривый взгляд, заговорщицки улыбнулась и, снова перекатившись на спину, передвинувшись так, чтобы теперь около него оказались её ноги, ласково провела окровавленной ступнёй по его колену, устремляясь дальше к промежности, игриво погладила торс и, сказав: - Ну, давай же, - пригласительным жестом широко раздвинула колени, играя всю ту же привычную ей роль развратной девчонки и прожжённой шл*шки, которая встречается с самим принцем. Но стоило ли себя за это корить, раз последнему такое поведение было по вкусу, и ненужно было больше никаких слов и жестов, потому как предложение Диккенс потр*хаться среди свежих трупов на залитом кровью полу мистически угадывало желания Потрошителя, из-за чего тот вскорости принял его с немалым удовольствием. Да, определённо, секс и убийства были единственно признаваемыми наслаждениями в жизни Бельфегора, и именно поэтому они с Шерио считались идеальной парой. Ведь именно эти двое составляющих и были основой их отношений, всем, что, как казалось им обоим, требовалось для того, чтобы быть вместе, всем, что требовалось им для жизни. И регулярный секс друг с другом был им необходим в первую очередь по той причине, что ни Диккенс, ни Каваллини, кроме как к друг другу и к убийствам, ни к чему не вожделели в этой жизни, которую считали бессмысленной и пустой, как много бы самой разнообразной мишуры в ней не помещалось. Ни у него, ни у неё, не было никаких привязанностей, никаких целей, никаких желаний. Достижение справедливости, желание покарать зло было для неё так же формально, как для него состояние в Варии, хотя оба понимали, что прекрасно обойдутся без этого, но продолжали делать то, что делали по привычке, чтобы время занять и просто из-за того, что могли зарабатывать на том, что у них хорошо получалось. Трогательная любовь к короне принца было тем же самым проявлением тщеславия и нарцисизма, что и у криминалистки к своему телу, когда та чуть ли не по часу могла рассматривать себя оголённую в зеркале, любуясь изгибами собственного тела и каждым сантиметром своей кожи, губами и ресницами, как Бельфегор - резкими очертаниями его диадемы, её бриллиантами и тем, как сильно она ему идёт. Любовь, дружба, работа, интриги, ненависть, зависть, - всё это не жизнь, всё, чем занимаются люди за стенами того зала, в котором сейчас находились двое обезумевших хищников, было лишь существованием, в то время как настоящее ощущение жизни творилось между ним и ней, во время убийства и секса. Морально опустившиеся до уровня бесов, как и их хозяева, бывшие ангелы-хранители итальянского принца и английской криминалистки подталкивали их на извилистую и мрачную тропу похоти и безумия, маячившую перед их глазами. Его невидимый взгляд жёг ей шею, заставляя всё с большей страстью желать чувствовать его мужское начало у себя внутри. В порыве чувств, настолько сильных, что никто уже не давал себе отчёт о своём физическом существовании, обратившись в ощущения, гасящий свет разума, тушащий память, трудно было понять, когда действие губ заменялось действием языков, и когда изощрённые терзающие поцелуи становились банальным лизанием внутри и снаружи ртов. Действия проходили инстинктивно и машинально, заставляя обоих воспринимать происходящее как сон, как иллюзию, которая почему-то кажется такой реальной и настоящей. Всё внимание было только на ощущениях, на том, как его огрубевшая плоть дрожала в её лоне, когда головка члена проникала в чувствительную сердцевину матки, устланную оголёнными нервами, от чего шквал блаженства мурашками разносился по разгоряченным как при лихорадке телам. Искры чистого удовольствия, такие пронзительные и звучные, перехватывающие дух и заставляющие трепетать каждую клеточку плоти обоих, терзаемой непривыкшими к нежности руками, не давали ясности, что происходит, кто сверху, а кто снизу, и движимые только желаниями ощутить полнейшую власть друг на другом, Шерио и Бельфегор каждые несколько минут перекатывались по полу, совсем не обращая внимания, с какой силой прибивали друг друга к цветному кафелю, и как сильно ударяются о него их головы. На какой-то момент девушка даже перепутала руки своего любовника с руками трупа, на которого навалилась при очередной смене мест, начиная их ласкать и посасывать пальцы, вызвав тогда приступ смеха не только у Потрошителя, но и у себя самой, приходя в восторг от дразнилок, которые варииц проделывал, выходя из неё почти во всю длину, после чего опять резко проникая внутрь. Подкатывающее исступление, которое оба сдерживали, сколько могли, погружая обоих в бурлящую стихию чувственных наслаждений, в конце концов, стало настолько велико, что пришлось позволить ему выбраться на свободу, в последние несколько секунд своего подготавливающего этапа заставив кричать от переизбытка чувств. На волнах горячего вязкого удовольствия оно подбрасывал их, то к лазурному небу, то увлекало за собой в тёмную свинцовую пучину, делая своих пленных ослепшими, обессилевшими и оглушёнными своим приходом. Было утрачено осознание пространства и времени, которые словно покрылись толстым непробиваемым слоем льда. Ощущение, когда сознания обоих были заморожены, напоминало летаргический сон, оба в очередной раз безо всяких орудий убийства продемонстрировали друг другу своими телами чистую смерть, неподвижную, холодную, равнодушную, без разума и души. Всё перестало иметь значение, и в тот единственный момент безразличия к себе и ко всему в этой жизни любовников, которые всё ещё не могли отстраниться друг от друга, казалось, что оба находятся в единственном месте, где хотели бы остаться навсегда, - просто рядом. К концу вечера день утратил свои краски, став типично лондонской флегматичностью, сопровождающей Шерио всякий раз после длинной рабочей смены подобно запаху перегара вдоволь хлебнувшего алкоголика. Будучи элементарно выгнанной с поля боя, залитого грешной кровью, ставшего их с Белом парком аттракционов, и получившей наводку отдохнуть и морально подготовиться к грядущей ночи, Диккенс, как ей и подобало по закону жанра, не стала пререкаться, а просто оставила итальянского принца самому разбирать ужасающий во всех смыслах бедлам в шахматной комнате своего флорентийского королевского поместья. Она же отправилась в их спальню и, приняв освежающий душ, подобно исповеди снимающий с ней запах и отпечатки совершённых за день грехов, смывая их в канализацию, расположилась в глубоком, удобном кресле напротив окна с видом на город с фужером вина и с сигаретой, чтобы было чем занять руки и организм, пока она любуется закатом солнца и опускающейся на землю тёмной, мягкой и шелковистой накидки ночи, струящейся от дальнего горизонта по направлению к ней. Не желая осуществлять преждевременную церемонию знакомства с " корешами " итальянского принца, которых объединяет разве что нездоровая вера и тяга к разрушению, узнав об их приезде по звукам моторов подъезжающих к особняку машин, Диккенс, которая, по всей видимости, серьёзно решила уйти в запой, походкой, словно идёт по палубе хлипкого судна, что швыряют из стороны в сторону могучие волны штурмового моря, доковыляла до двери и заперла её на замок. Очень уж не хотелось, чтобы кто-то из этих бойких ребят нечаянно ворвался в её с принцем спальню, и ей пришлось бы жать руку этому незнакомцу и с натянутой приторно-сладкой улыбкой, осуществление которой отягощало количество выпитого алкоголя, принятого делать людей куда искренней, чем они есть на самом деле, говорить почти узаконенной в этом аспекте ложью, как ей " приятно познакомиться ". Поэтому, убедившись, что дверь в комнату надёжно заперта, уповая на то, что среди собравшихся здесь сатанистов не найдётся качка, который мог бы её выбить с первой нечаянной попытки, Шерио вернулась к глубокому креслу напротив окна, где уселась в элегантно небрежной позе, которую переняла у Бельфегора, с вольно откинутой на спинку мебели головой, позволяющей пускать в потолок трубы благородного табачного дыма, плавать лицом в этом смоге, и смягчила привкус сигарет глотком вина. Горькая усмешка сопутствовала её мыслям, когда она сравнивала себя в капризной эгоистичной девчонкой из высшей аристократии, а после и вовсе исчезла, когда она начала восстанавливать в памяти детали прошедшего дня, сонно его анализировала и злилась на себя, что дала слабину, позволив лживому, лицемерному варийскому Урагану закрутить её маленький, замкнутый, внутренний мирок как ему это угодно и без бигудей. Вначале проведённые почти сутки вместе казались ей из-за наивной женской натуры, которая, какой бы отмороженной не была её обладательница, время от времени всё же всплывает и портит кому-то жизнь, романтичными, но теперь ситуация стала видеться ей шире, - она стала убийцей. Это отнюдь не вызвало в ней чувства вины, или раскаяния, просто дало осознать, что отныне она не полицейский, спящий в одной постели с убийцей, а преступник, смело расхаживающий по полицейским участкам и сующий мирным гражданам под нос своё лицемерное удостоверение представителя призрачного закона. И догадайтесь, кого она в этом винила? - Мр*зь, - прошипела криминалистка в темноту комнаты слово, которое всякий раз так и вертелось у неё на языке, когда она оказывалась рядом с Белом, но не позволяла себе афишировать его вслух в то время как тот не сдерживался и свободно обзывал её как заблагорассудиться. Поразительная догадка пронзила голову девушки, - а что если то враждебное и беспричинно ненавистное отношение к ней, в котором она всё время мысленно упрекала варийца, на самом деле не так уж и чуждо ей, как она считает? Звук, раздавшийся за спиной, когда некто неизвестный по ту сторону стены попытался открыть дверь, отвлёк девушку от мрачных мыслей, и подарил ей замечательный повод озариться злорадной ухмылкой. Когда всё время подавляют твои желания, эмоции, и пытаются управлять твоими действиями, как это происходило с Шерио, спасибо Бельфегору, даже такие мелочи, как маленькая пакость вроде " опа, а тут закрыто! " начинают приравниваться к значительным победам, за которые грех себя не похвалить. А Каваллини в свою очередь, имея за плечами медицинское образование, как истинный медик, чьей задачей является не допустить, чтобы люди умирали естественной смертью, казалось бы, из всех сил старался, чтобы его девушка скончалась во время тотального нервного срыва. - Шер, открой, - голос варийского Урагана за дверью немного расслабил черты лица криминалистки и заставил её озадаченно крутануть головой в раздумьях, подорваться ли ей с кресла и, как и подобает, послушно выполнить указание, или же специально остаться сидеть на месте, словно её задница приклеена к нему клеем Момент. В конечном итоге под давлением на её сознания алкоголя и никотина, в Диккенс победило какое-то тинейджерское упрямство делать командирам ( в данном случае Потрошителю ) всё назло, и она не сдвинулась с места, вновь переведя взгляд на окно. - Ши-ши, ну ладно, - словно прочитав её мысли, отозвался из коридора Бельфегор, и в следующую секунду некогда прочно стоящая на своём месте дверь при помощи нескольких мощных росчерков его ножей куском уже бесполезного дерева свалилась на пол, создав грохот. Причём её " вырезали " как раз под таким ракурсом, что петли от неё остались висеть на своих местах, а замочная скважина со вставленным в неё ключом и дверной ручкой так же остались торчать из стены, держась на замке, как напоминание о том, что " здесь была дверь ". - Решила характер показать? Пожалуйста, я не против. Ты же знаешь, я люблю целостные вещи, которые потом можно будет разрушить. Только подбери правильное время, сейчас мне до этих выходок, - пройдя по куску дерева на полу, подошёл к Диккенс итальянский принц и жестом, каким сторожевой псине бросается кость, кинул девушке на колени алую накидку, чем-то напоминающую длинный шелковистый халат, и велел, - Одень это на голое тело. Скоро выходим. Шерио взглянула на него, что называется, порубала, живьём закопала и на могиле стала выращивать банановое дерево. Ей не давал покой один вопрос, - все ли признанные гении являются такими моральными уродами? Да, в уме и творческом подходу к любому вопросу Бельфегору было не занимать, но от самой его сущности несло таким смрадом, дозволенным учуять только одной Диккенс, что другие люди, будь они в состоянии тоже его унюхать, подыхали бы на месте от воздушно-капиллярного отравления. С другой стороны, разве это мешало ему быть гением? Как бы ни хотелось криминалистке ответить положительно на этот вопрос, справедливость отвечала за неё словом " нет ". Мозги и мораль не имеют ничего общего друг с другом. Взять хоть саму Шерио, например: часто говорят, что у неё выдающийся ум, однако её мозги чаще всего заняты изобретением новых интересных способов причинить правонарушителям медленную, мучительную смерть с рвотой и судорогами. Отложив фужер с вином на подоконник, она всё же встала и, быстро избавившись от одежды, оставив только босоножки на низком каблуке, которые носила на манер домашних тапочек, и одела свою накидку, не застигнув её на несколько последних крючков, из-за чего в образовавшемся разрезе спереди мелькали её женские ножки. После чего она ещё раз взглянула на принца, но только в этот раз её взгляд говорил " ну что, доволен? " и, увидев в ответ улыбку мартовского кота, не выдержав её больше доли секунды, прошла мимо и направилась на первый этаж. Там же под одобряющий шум зрителей, собравшихся вокруг двух потасовщиков, напоминающих распустившихся петухов на ранчо, проходило предисловие к намечающейся драке. Предисловие, как и подобает в таких случаях, целиком и полностью состояло из невнятных угроз и отборного итальянского мата, пока представители синего и красного углов ринга, стоя почти впритык и смотря друг другу в глаза, словно собирались обняться и начать цепочку страстных поцелуев, делая какие-то блатные жесты, доказывали один другому, что оппоненты перед ними – б*дло. Впрочем, со второго этажа Шерио и Бельфегор спустились уже к тому этапу, когда итальянцы, не пренебрегая влиянием на них сицилийской и прочих мафиозных семей, схватились один за нож, второй за пистолет, на что первый, по видимому не обладающий навыками варийского гения, в чьих руках даже столовой прибор - оружие массового поражения, немного обиделся. - Ши-ши-ши, эй, вы! - все тут же замолкли и только сейчас обратили внимание на хозяина дома, который, сам того не зная, в данный момент до жути походил на Занзаса, когда тот разнимал " скучающего принца " и его очередного " шута ", - Вас как потом - в печи сжечь, или в саду закопать? - после чего, посмотрев, как присмирели на его тончайший намёк сатанисты, отобрав у обоих оружие и, засунув ножик к себе в карман пальто, подошёл к Шерио и, протянув ей пистолет, будничным тоном обратился: - Шер, детка, - на что криминалистка молча и без дополнительных инструкций приняла его и осталась наблюдать за сатанистами, пока принц куда-то отлучился, на какое-то время оставив её наедине со своими приспешниками. Владелец же пистолета, когда тот ушёл, оценив Диккенс взглядом с головы до пят, усмехнулся над ней, на что англичанка, отреагировав, на ломаном итальянском, который всё же немного изучила за четыре года проживания с Белом, обратилась к нему: - Тебя что-то рассмешило? У меня разряд по стрельбе, поэтому, если захочу тебя застрелить - ты сдохнешь, - весёлое выражение тут же спало с лица итальянца. То было последнее целостное воспоминание Диккенс за остаток вечера и ночь, когда она добровольно облеклась в мантию жертвы сатанического обряда. Всё, что происходило позже после небольшого казуса в королевском поместье перед отъездом, напоминало изодранную в клочья картину, о целом видении которой можно было делать лишь предположения и догадки по её отдельным, уцелевшим полосам. Шерио помнила, как в машине, где она ехала с Бельфегором, почувствовав, как чрезмерное количество выпитого алкоголя норовит вернуться из её организма тем же способом, что туда и попало, немного подобрав под себя ноги и скрючившись так, чтобы поместиться на заднем сидении лёжа, легла головой варийцу на колени и остаток дороги проехала в полудрёме, чувствуя, как он перебирает локоны волос на её голове, напоминая этими действиями то, когда поглаживал по голове и почёсывал за ушком их таксе, нехотя откликаясь на её упорные попытки снискать ласки от совершенно бесчувственного к ней принца. Она помнила, как её, поддерживая под талию из-за того, что у неё всё время заплетались ноги и её относило куда-то в сторону, ввели в какую-то церковь, помещение внутри которой уже находилось в полумраке, освещаемым вздорном бликом едва дрожащих огоньков свечей, где не нужно было быть спецом, чтобы понять, что всё здесь заготовлено уже заранее. Она помнила, что ей пришлось снять с себя накидку перед тем, как лечь на алтарь на холодный бетонный пол с вырезанным на нём, очевидно, чем-то острым, символом Бафомета, рядом с которым стоял перевёрнутый крест. Похоже, алкоголь дал какой-то неконтролируемый сбой в её психике и пошатнул уверенность в действиях, но в любом случае во время ритуала на её по какой-то непонятной причине израненных запястьях и вокруг щиколоток были повязаны верёвки, ограничивающие движения. Самой же, наверное, яркой уцелевшей " полоской " растерзанного " полотна " была вспышка воспоминания о том, что после сатанического ритуального хора, окончившегося пением " Uesemmeigadon Satana! Uesemmeigadon Lucifer! Uesemmeigadon Belial! Uesemmeigadon Leviafan! " её захлестнули до жути реалистичные галлюцинации ( да и вообще, галлюцинации ли это были? ), что прямо из пола, из его раскрасневшихся трещин, словно наверх поднималась лава, выбрались множество обескоженных, обожжённых рук, принявшихся касаться её тела, а над потолком образовалось нечто тёмное, похожее на дым, но в котором ясно просматривались разветвления жил и капилляров, и которое через разведённые в разные стороны ноги обжигающим, словно принадлежащим самой Преисподней ветром ворвалось вовнутрь её тела. Далее, по всей видимости, то ли от болевого шока, то ли от физической изможденности, или просто из-за алкоголической потребности в отдыхе от реальности, Шерио погрузилась в крепкий сон без сновидений, мгновенность наступления которого можно было сравнить разве что с обмороком. Во время обратной дороги в королевское поместье участники сатанического обряда прибывали в приподнятом настроении. Всё прошло без сучка и без запинки, строго по плану и, похоже, удачно. Всем хотелось это отпраздновать, напиться как следует, забылись даже наметившиеся конфликты, - они просто растворились в цианидом счастье от акта проявления нездоровой веры к их персональному злобному Богу. Не разделял общего буйства грубой радости только Бельфегор. Принц, известный своим беспечным, не в меру весёлым темпераментом, на фоне своих приспешников выглядел так замкнуто и отчуждённо, словно возвращался с похорон. Видать, до сей поры он был уверен, что пороки не могут отяготить дух, что они в состоянии лишь разнообразить жизнь. Но тогда почему он так себя чувствует? Сколько там, говорят, весит душа? Двадцать один грамм? Тогда почему ему кажется, что он с собой мешок цемента таскает? Велев отнести бессознательного медиума в спальню, Бел, словно лунатик во время ночного похождения, прошёл несколько лестничных пролётов, прежде чем оказался под самой крышей своего особняка, в той его части, куда не заглядывал с тех пор, когда он был ещё младшим, и не самым желанным принцем Каваллини, и понятия не имел о существовании Варии, другого мира за пределами королевских владений и других чувств за пределами соперничества, ненависти, обиды и жажды отмщения. Он вошёл на чердак. Пол в нём словно стонал от боли от каждого пусть даже совершенно неслышного и осторожного, будто он идёт по тонкой корке льда, под которой кроется Ад из ледяной воды, пронзающей плоть каждого, кто в неё падёт ударами тысячей кинжалов, шага Потрошителя. Вот уже девятнадцать лет он не был в самом тёмном и потаённом уголке своего ненавистного родного дома, где в детстве каждая мелочь казалось ему такой таинственной и завораживающей от старых фарфоровых кукол с запылившимися волосами, порванными платьицами и разбитыми головами, осколки которых были всё так же остры, пронзительными глазами смотрящих на него подобно живым, до не менее старого широкого побитого зеркала в прекрасной серебреной раме со смеющимися и резвящимися, трезвонящими в рок и натягивающими нити своих луков, купидонами, в которое он боялся смотреться. Ещё во время жизни Расиэля, они, двое братьев-соперников, чьё отношение друг к другу навсегда за них определила гордыня и жажда власти, способная в конечном итоге стать верной подругой только одному из принцев Каваллини, дав ему в качестве обета своей преданности подобно обручальному проклятому кольцу корону правителя на голову, в те редкие моменты, когда они вновь становились обычными детьми, часто играли здесь в прятки. Многие до сих пор наивно полагают, что жизнь аристократа – сказка, лишь из своих поверхностных знаний, видя то, что должны видеть и ничего более. Но даже оригинальные сюжеты средневековых сказок, что каким-то образом всё ещё находятся в библиотеке итальянского королевского рода в своём первозданном виде, дошедших до нашего времени, на самом деле были прилично отцензурены. Принц знал их подлинный облик и поэтому теперь он имел весьма извращённые понятия о хэппи-эндах. Например, в сказке о Спящей красавице чужеземный король её не целует, а насилует. Волк съедает не только бабушку, но и пол деревни в придачу, а Красная Шапочка затем заманивает его в яму с кипящей смолой. В сказке о Золушке сёстрам всё-таки удаётся примерить башмачок, для чего одна из них отрубает себе палец, другая - пятку, но затем их разоблачают своим пением голуби. Из подобных знаний, имеющихся в голове у ещё тогда восьмилетнего Бельфегора, было совсем не удивительно, что варииц легко признавался себе в том, что ближе врага друга у него не было, а потому изредка позволял себе проделывать простые, по его понятиям, детские шалости наряду с Расиэлем, несущие на самом деле жестокий кровопролитный смысл. Но вся прелесть прошлого в том, что оно прошло, и теперь об этих днях Хранитель Урагана вспоминал впервые с тех пор, как зарезал своего брата и сбежал из дому, зайдя на чердак. Ноги сами привели его сюда подобно лунатику, и когда дверь за спиной варийского гения с противным скрипом закрылась, демонстрируя свою внутреннюю затхлость, загадочно блестя пересекающимися линиями паутины в лунном свете, он лёгким движением сдёрнул ладонью красный капюшон с головы, закрывающий ему пол лица, и прошёл внутрь чердака. Самая обычная свалка позабытых и ненужных вещей, жестоко выкинутых из жизни, она с поразительным сходством напоминала ему собственный кроваво-чёрный сгусток, стучащий у него под рёбрами, где все ненужные чувства и эмоции так же были заброшены в самый тёмный угол под покров мрака. Медленно передвигая ногами, идя словно обессиливший единственно-уцелевший с поля боя воин, весь израненный и морально подавленный, принц остановился возле ненавистного ему зеркала и стянул с него богатое алое покрывало. Резкие росчерки расколотого зеркала раскололи его отражение на несколько частей, словно ещё чуть-чуть и сам Бельфегор разрушиться, обратившись в россыпь колючих осколков. Чувствуя, как переполняющие его ярость, боль, отчаяние и совсем не уместная грубая весёлость, смешиваясь в один дивный букет безумия, опасливо норовят вырваться из него с минуты на минуту, он на не сгибающихся ногах ступил несколько шагов назад, словно в аффекте, и уставился на купидонов на серебреной раме. В свете луны ему казалось, что они саркастически смотрят на него и злорадно смеются. Сердце тьмы бьётся для каждого человека отдельно до того момента, как он не испустит душу, не утрачивая надежду одарить его своими дарами и завладеть им после смерти, забрав с собой в самое пекло Ада. Столько времени Бельфегор безрассудно молился змею-искусителю, кому отдал свой покой с тех пор, как подписал договор своей королевской кровью, столько теперь жизнь ублажала его, даря ему абсолютно всё кроме счастья, и только сейчас, уже слишком поздно, яд сомнения затуманил его сознание. Он продался. Отдал сам себя тьме просто из любопытства, из поиска новых ощущений, отдал, попросив взамен власть над душами людей, которыми играл и жонглировал, выступая в главной роли собственного театра. Он мог заставить души исчезнуть сразу после смерти, мгновенно попадая на следующий уровень, мог силой забрать их с ещё живых тел и скормить демонам, мог заключить в какой-то предмет, мог проникнуть в саму сущность человека, узнать все его самые потаённые страхи и опасения и стать для него всем, сделать его своей покорной шл*хой, которая никак не может насытиться болью, разбей он ей или ему хоть лицо в кровь, хоть сердце в осколки. Как он только мог упустить, что с каждым убитым, с каждой новой сгоревшей душой, умирала какая-то часть его самого, заключая собственное обычное человеческое счастье в нерушимую тюрьму, которого он мог теперь лишь изредка касаться руками, когда то подойдёт ближе, целовать его сквозь прутья решётки. ( Касаться... как её. И целовать... как её. А теперь он просто отдаёт её в лапы зверю, распяв на адском пламени точно так же, как собственную душу. ) Упав на колени, весь трясясь от разрывающих его изнутри шквала эмоций, он поднёс к лицу ладони со скрюченными в судорогах пальцами и, впившись ногтями в кожу от самого лба, надавив до крови, раздирая её на себе, медленно потянул их вниз, оставляя свежие алеющие раны, крича и смеясь над трагедиями, хранимыми в его изодранном сознании. - Бельфегор, - неуверенный голос одного из его приспешников за спиной, когда он заходит в едва приоткрытую дверь чердака, взволнованный душераздирающим криком принца. - Прочь! - прикрикнув на него не своим голосом, словно в него вселился Асмодей, варийский Ураган со всей ярости швыряет в любознательного веер своих ножей, и те в свою очередь пробивают ему голову и шею раньше, чем он успеет среагировать, от чего тут же падает мёртвым грузом на пол. Новый ненормальный дикий смех вырывается из взбешённого принца, когда он голыми руками разбивает ненавистное ему зеркало, и ложиться под осыпающейся на него осколками дождь, впивающимися в тонкую кожу, изрезая в приступе безумия самого себя, совсем не ощущая боли. Когда-то Бельфегор часто задумывался, какой синоним можно подобрать к слову " жизнь ". Вот у вас, к примеру, при обозначении этого слово какие ассоциации возникают? Биография, бытие, дни, существование, житье, жизненный путь, да много чего, не правда ли? После же долгих подборок и сравнений, его синоним к слову " жизнь " остановился на двух словах " без смысла ". Появляясь в этом мире, человек ничего не имеет. Его голого закатывают в простынь/полотенце/какую-нибудь материю, и это становится его первой одеждой; кормят грудным молоком, что становиться его первым питьём и первой пищей; берут в руки, и взявший оказывается его первым знакомым в этом неизведанном мире; кладут в детскую кроватку, и это становится его первым пристанищем, первым домом. До определённого времени человек всё приобретает и приобретает, познаёт новое, будь то язык, улица, на которой ему суждено жить какое-то время, и люди, с которыми так же суждено какое-то время общаться. Но потом в один момент, который обычно ускальзывает от наших глаз, чья-то невидимая рука переворачивает песочные часы нашей жизни, и всё, что мы столько времени кропотливо накапливали по одной песчинке, так же, не спеша, начинает нас покидать. И тут-то мы понимаем, что жизнь - это не банк, в котором растёт вклад наших знаний, жизнь - это цепь потерь. Человек теряет молодость, родителей, любимых, друзей, удовольствия, здоровье и, наконец, саму жизнь. Он может не принимать этого, и всё ровно продолжит терять. В конечном итоге оказывается, что как бы много денег ты не накопил в этом мире, ты ни сможешь взять и копейки с собой в другой, как бы тщетно ты не пытался сохранить близких, они в любом случае старятся и умирают, как бы не пытался оставить у кого-то приятные впечатления, этот человек, даже если будет стараться и так до конца дней и станет тебя время от времени вспоминать, постепенно потеряет тебя, и только память, в которой ты останешься живым, пока эта память вообще присутствует, благодаря воспоминаниям о тебе будет отдавать некий импульс, похожий на ностальгию, в сердце человека, напоминая ему о его к тебе к любви. Даже та же самая молодость, красота, которую многие из нас так рьяно пытаются удержать, изводя себя физическими нагрузками и психическими стрессами, когда смотрят на желанный кусочек шоколадного кекса, но отодвигают его в сторону. Сколько не было приложено усилий, чтобы волосы оставались мягкими и густыми, кожа шелковистой и чистой, а тело было лишено и грамма лишнего жира, в конечном итоге все эти старания кто-то безжалостно и бесстрастно засунет в печь крематория, и в этот мир ваша жертвенная красота вернётся в качестве горстки пепла, которую развеют по ветру. У вас просто заберут всё, что когда-то дали вам при начале этой жизни: дом, ставший вам последним пристанищем, человека, которого вы последним видели, и который стал для вас последним знакомым в этом уже более знакомом вам мире, одежду, ставшую для вас последним одеянием, а какая-то пища и питьё окажутся для вас последним, что вы ели и пили. В конце концов, оказывается, что как пришли мы в этот мир ни с чем, ни с чем его и покидаем, а то, что осталось от нашей жизни будет похоронено под песчаной бурей безжалостного времени, как и мы сами. Всё, что было для нас значимо, что мы называли своей целью, своей жизнью, всё это на самом деле было ничем. Без смысла. Вот и осознание этих двух слов когда-то дало сбой в голове, в самом существовании принца, для которого убийства и всё, что он делает, были до определённого момента забавой. Вся его жизнь являлась игрой, которая закончилась с произведённым над Шерио обрядом, над девушкой, что он так долго и упорно хранил и что так легко продал смерти в обмен на безразличное ему свершение, обязанное изменить весь мир. И с тех пор, как Бельфегор вышел из чердака своего королевского поместья, впервые с того дня, когда он зарезал своего старшего брата, осмыслив нечто, изменившее его существование, в жизни Хранителя Урагана наступила новая пара, новый этап, где новым кредом было " катись оно всё к чёрту ". К чёрту этот мир, к чёрту эти чувства, к чёрту корона, к чёрту Вария, и к чёрту он сам. Игра, длившаяся вот уже на протяжении девятнадцати лет, наконец, подошла к своему концу. Победитель объявлен не был. А что касается одного из его игроков, принца Каваллини, то с осознанием бессмысленности всей его жизни, всего, что он делает, Белом была найдена новая " забава ". Раз весь этот мир с его свершениями лишены смысла, то он его разрушит. Всё уничтожит. Бельфегор долгое время находился на той самой тонкой границе безумия и разума, которая терялась где-то в дали, ведя его в будущее, за новые горизонты. И то решение, к которому он склонился несколько секунд назад, наконец, позволило ему шагнуть в сторону, на тропу абсолютного сумасшествия, которая с каждым новом днём будет подобно волнам отлива отгонять его лодку всё дальше от берегов рассудка, отталкивая в открытое море неадекватности, где он и не заметит, как воды затянут его на дно и превратят в ничто. На следующие сутки жизнь для Бельфегора Каваллини вошла вновь в привычное русло, словно последние двадцать четыре часа его существования начисто стёрлись из памяти и этот очередной четверг оказался для него всего-навсего очередным замечательным днём во Флоренции: изуродованные трупы поутру, к вечеру планировался лёгкий дождик. Съезжание, хотя тут уместнее будет " вылетание на первой космической " с катушек, что произошло с ним вчерашней ночью, напоминало о себе лишь несколькими только-только начавшимися покрываться коркой несерьёзными осколочными ранениями на теле и царапинами на лице, которые напротив утверждению, что шрамы мужчину красят, ему совсем не шли. Возможно, что единственной из окружения Хранителя Урагана, кто заметил некие изменения в его характере и поведении, которые на первый, мимолётный взгляд трудно было обнаружить, была только английская криминалистка. Внешне он остался всё тем же итальянским принцем, из всех эмоций выражающий нездоровое сангвиническое веселье, радостное глумление над любого рода ситуацией и редкие, но мощные, подобно бомбе замедленного действия, всплески мрачной меланхолии и неконтролируемой злости, но что-то в нём изменилось. Девушка не могла это логически объяснить и подобрать к тому вещественные доказательства, которые за долгие годы знакомства с полицией являлись для неё единственно важным атрибутом основания для всякого рода действий, привычек, отношений и прочих качеств отдельного человека. Поэтому, все свои ощущения, что называется " я это кожей чувствую ", она сваливала в коробку с надписью " женская интуиция ". Самочувствие англичанки прилично ухудшилось после свершения сатанического обряда, где она добровольно исполняла роль жертвенного медиума. Вначале собственную депрессию, повышенную температуру тела, несвойственные её флегматичной натуре эмоциональные всплески, отсутствия интереса к сексу, зато повышенный интерес к еде и прочие нюансы, которые со временем становились чувствоваться всё отчётливее, какие бы таблетки она не принимала и даже какие бы уколы не делала, она обозначила скоропостижным диагнозом, что где-то подхватила грипп. Но к данной болезни, как оказалось ещё парой недель позже, то, что происходило лично с ней, не имело никакого отношения. Предел всему этому наступил, когда Шерио начали накрывать истерические припадки, что за всю её сознательную жизнь происходило с ней лишь единожды, и это самое " единожды " плохо кончилось, из-за чего, ведомая чувством державю, она, наконец, поднялась с кровати, в которой валялась сутки напролёт, и отправилась прямиком к гинекологу. Подозрения подтвердились, едва врач окончил свою процедуру, - да, Диккенс оказалась беременна... снова. Англичанке понадобился день, чтобы уговорить самому себя рассказать об этой новости Бельфегору, давя в себе пищащий голосок инстинкта самосохранения и более твёрдый, невозмутимый - разума, в красках рассказывающий ей о том последнем разе, когда она поделилась с Потрошителем подобным замечательным известием, отчего у неё уже от безмолвного страха отнимались ноги. Когда же она всё-таки решила, что " надо ", ей пришлось фактически половину суток продолжать, пока тот решит, наконец, заглянуть в поместье, где, казалось, со временем появлялся всё меньше и меньше, словно нарочно. Один Чёрт знает, какие жуткие мысли посещали тогда криминалистку, когда во временном пробеле между её решением и ожидаемым возвращением варийца появилось несколько ничем не занятых часов, которые она провела, нарезая круги по прихожей, останавливаясь то у окна, чтобы окинуть взглядом не меняющиеся пейзажи на улице, то у картин и портретов на стенах, чтобы в очередной раз взглянуть на конторы и краски, от которых её уже тошнило, то у единственного аквариума во всём особняке, чтобы понаблюдать за жизнью его обитателей. И всё то время, что она шастала по одному и тому же помещению, королевские слуги старались обходить его дугой, лишь бы не попасться на глаза прилично взвинченной с самого утра молодой женщины, которая ещё не так давно была со всеми предельно вежлива и обходительна. Шерио, как ни старалась, не могла ничего с собой поделать, нервные заскоки, пока она ожидала Бельфегора и представляла себе их разговор и его реакцию, откладывались внутри неё полками, готовые обрушиться на первого встречного. Она нервничала из-за того, что не знала, когда точно придёт Каваллини, способный своим неожиданным возвращением застать её врасплох, из-за чего она потеряет контроль над собой, нервничала из-за того, что в последнее время его телефон постоянно выключен, словно он делает это специально, из-за чего они не могли как следует поговорить, нервничала из-за того, что находилась в чужой стране, где помощи в случае чего ей было ждать неоткуда, и нервничала из-за того, что, чёрт подери, у неё опять не получилась дурацкая причёска! - И долго ты тут стоишь? - склонившаяся в очередной раз над аквариумом, сложившая ладони за спиной в весьма подвижный замочек, из-за того, что она то и дело теребила пальцы и старалась рвать кожу ногтями, Шерио на секунду остолбенела, когда услышала сзади знакомый голос. Она немного не так себе это планировала. Хотела, чтобы пришедший в поместье Бельфегор обнаружил её задумавшейся и чем-то озабоченной, и в первую очередь подумал бы, что что-то случилось и спросил бы её об этом. А получилось всё далеко не так ненавязчиво, и вернувшийся с работы Потрошитель тут же обнаружил, что его ждут уже, по всей видимости, не один час, и причина этого ожидания довольно неприятная, раз Диккенс при каждом движении едва до потолка не прыгает, словно босиком ходит сразу по раскалённым углям и острым осколкам вперемешку. Англичанка обернулась и почему-то тут же пожалела о том, что она не аквариумная рыбка и её память не составляет десять секунд, с помощью чего она могла бы, делая по два круга внутри своего небольшого стеклянного убежища, заполненного водой, каждый раз начинать новую жизнь. Бельфегор в свою очередь поздно спохватился о том, что он не хотел с ней заговаривать, и что этот вопрос просто вырвался у него изо рта. Поэтому чтобы не развить тему для беседы, сделал вид, что уже не заинтересован в её ответе и отправился прямиком к лестнице, желая после утомительного рабочего дня, когда он выкладывался на полную, словно стараясь тем самым заполнить пробелы того времени, пока отсутствовал во Флоренции, проводить своё свободное время только с одной представительницей женского рода - с кроватью. Да, Диккенс невольно оказалась права, когда вскользь про себя заметила, что Потрошитель ведёт себя так, словно избегает её присутствия. Так оно и было. В поисках равнодушия к этой девицы, которого в нём становилось всё меньше и меньше, принц старался относиться к ней, как к очередной ш*лаве, которую воспринимал бы как кусок мяса, не задумываясь над её чувствами. Поэтому он не желал заводить с ней даже крохотный диалог о погоде, поэтому хотел любые её слова слышать в виде ритмичного отзыва её жаркой внутренней плоти на свои страстные движения внутри неё, поэтому, придя домой, в первую очередь обратил внимание, как соблазнительно смотрятся её ягодицы в коричневой, шелковистой юбке. Но глаза его подвели, и от задницы Шерио взгляд поднялся чуть выше и обнаружил эти сложенные в нервный замочек за спиной ладони, а дальше к делу подключился язык, и вот, пожалуйста, теперь нужно побыстрее уйти с её поля зрения, чтобы не завязался диалог. - У нас проблема, Бельфегор, - уже на ступенях раздался её голос ему в спину, заставивший поморщиться от сделанного необдуманного шага, но что принц, не поворачиваясь, быстро компенсировал тоном, говорящим о том, что он не расположен к беседам: - Позже. Эта проблема ведь может подождать, Шер? - вопрос был риторический, но тут: - О да, конечно, может. Вообще-то она может подождать ещё месяцев восемь-девять, но решать её всё же, думаю, стоит прямо сейчас. Ухватившись за перилу, принц остановился и развернулся. На его лице отобразилось крайне дружелюбное и располагающее выражение, которые нормальные люди используют, чтобы дать своему оппоненту понять, как положительно относятся к нему, или к его словам. Однако та же самая мимика в исполнении варийского Урагана всегда обозначала, что он сейчас кого-то будет немножко вешать. - Ши-ши, что? - трудно было сказать, была ли то реакция организма на знакомую ситуацию, или накручивание, но внезапно Шерио ощутила сильную режущую боль в животе, заставившую её от неожиданности схватиться за спинку дивана, чтобы устоять на ногах, словно кто-то только что всадил ей ножик прямо в то место в животе, куда его однажды при подобных обстоятельствах уже когда-то воткнул Бельфегор. - Тебе не стоит нервничать, - справившись с приливом адреналина в крови, монотонно заговорила англичанка, и варииц тут же распознал по её странно придушенному голосу, что данный текст она уже не раз мысленно прокручивала в голове, собираясь говорить без учёта люфтпауз и того, что её могут внезапно перебить, - Я уже договорилась с главврачом одной из лучших клиник Флоренции об аборте. Он назначен на послезавтра на десять утра. - И зачем ты мне всё это говоришь? - ухмыльнувшись, спросил у неё Потрошитель, чем пошатнул и так трескавшееся по швам спокойствие англичанки. - Я подумала, что ты должен знать... - Но ты ведь и так всё уже решила без меня. Что толку от того, что я это узнал? Ты могла бы просто по-тихому сделать аборт и ничего мне не говорить. Разве я не прав, дорогая? - сейчас Бельфегор обращался с ней как с воображаемой романтичной партнёршей из любительски поставленного спектакля, в его голосе слышалась фальшь и актёрский наигрыш. Это было плохо. Это, чёрт подери, было очень плохо. Это значило, что он начинает потихоньку беситься. - Да, ты прав. Я могла так поступить. Но всё же у тебя есть законное право знать об этом ребёнке, - взяла нейтральную сторону криминалистка, поэтому стала опираться о закон. - Ши-ши, хорошо, - милость и сладость голоса варийца добрались до точки приторности и теперь стали истекать ядом раненной змеи, словно в очень аппетитном и сахарном на вид торте оказалась начинка из крови и серной кислоты, - Тогда как тебе такой вариант, а если я не захочу, чтобы ты делала этот аборт? - Ты шутишь, - охрипшим от подобного заявления Бельфегора голосом с неуверенной усмешкой почти начала молить его она, хотя и прекрасно понимала, что вероятность того, что он сейчас шутит, меньше некуда. И тогда случился взрыв. Взрыв, произошедший внутри Шерио, взорвавший её самоконтроль в клочья, и все демоны, которые рвали его плотную кожу изнутри, вырвались на свободу. - Знаешь, что! - она уже не сдерживалась, не задумывалась о последствиях, слова лились из неё потоками как вода из разрушавшейся дамбы, - Я не хочу иметь ничего общего с этим, и мне, честно признаюсь, плевать, говоришь ли ты сейчас это на полном серьёзе, или же как всегда пытаешься меня довести! Во втором случае - поздравляю, тебе только что официально это удалось, в первом - мне начхать! Я не хочу этого ребёнка, и это во мне он сейчас находиться, так что и решать тоже буду я! С чего вдруг такая смена приоритетов, Бел, а? Тебе напомнить, что было в прошлый раз? Как я пережила клиническую смерть? - Заткнись, Шер. - Напомнить?! Напомнить, что случилось, когда ты меня отправил на аборт?! Напомнить, как я, перенервничав и испугавшись, ведь ты отказался идти со мной, вернулась домой и, заливаясь слезами, бросилась к тебе в объятья, надеясь на утешение?! Напомнить, что ты тогда сделал?! - Шерио... - Ты воткнул мне нож в живот, вот что ты сделал! - ножик, молниеносно пролетевший в воздухе, разрезающий его со свистом, оставил чёткий, хирургический и кровоточащий след на ноге девушки, заставивший её от неожиданной боли потерять равновесие и, в попытках за что-то зацепиться, чем оказалась всё та же спинка дивана, резко сесть на пол на колени. Воспользовавшийся же несколько-секундным пробелом в яростной речи Шерио, Бельфегор вобрал в грудь побольше воздуха для ора, и уже в следующую минуту в прихожей королевского поместья во всю шёл скандал. Что следует знать об отношениях этих двух людей, во многом они отличались от старинных, потёртых как наследие человеческой природы, человеческих взаимоотношений. Не в характере Бельфегора было отдавать Шерио лестные наивные и сдобно-прислащёные дежурные комплименты. Не в близком флегматичному темпераменте Диккенс было устраивать так необходимые женскому индивидууму истерики, благодаря своей многофункциональности в состоянии быть способом облегчения души, доказывания собственной точки зрения, снятием напряжения и просто развлечением. За всю историю их знакомства, если не считать вынужденного игрового притворства Потрошителя на этапе возникновения этих отношений, они ни разу не проходили ритуал житейской откровенной лжи. Ну там, когда, к примеру, не желающий по каким-то причинам объяснять своему оппоненту, что он просто устал и не хочет никуда идти, лжец говорит, что у него появились срочные неотложные дела, и жертва данного вранья, на самом деле понимающая, что ей вешают лапшу на уши, дающая каким-то образом лжецу осознать это, ответно лестно принимает его слова, после чего оба одаривают друг друга натужными улыбками и прощаются. Не было ничего даже близкого к этому, и поэтому в ответ на вопрос девушки " может, скажешь хоть, как её звали? " варииц абсолютно искренне говорил " а я и не спрашивал ", в то время как на его вопрос " как ты умудрилась запихнуть мой белый свитер с охапкой чёрного белья в стиральную машинку? " она смело отвечала " нарочно ". Сложность человеческих отношений такова, что и искренность у нас наказуема. Поэтому это совершенно тупиковая ситуация: говоря человеку неправду - теряешь доверие человека, говоря правду - теряешь человека. Но даже этот давно известный принцип человеческих взаимоотношений отсутствовал между Шерио и Белом. Вследствие подобных откровений между ними, такие житейские вещи, как ссоры и скандалы, казалось бы, должны были присутствовать в совместной жизни англичанки и итальянца с ежедневным постоянством, но их, на удивление, не было. Вернее, присутствовало беспричинное насилие со стороны последнего и пассивное, вялое на них реагирование со стороны первой. Но что же касалось конкретно скандалов, такие у них случались с минимальным временным забегом в силу того, что криминалистка всегда довольно быстро сдавала позиции. Это могло выглядеть и странно с учётом того, что она много лет жила с ярким холериком и скандалистом вроде Виктора и некоторое время встречалась с точно такой же персоной вроде Скуало, но она органически не переваривала криков, иммунитет к которым у неё за годы проживания с Бельфегором исчерпался фактически на нет, поскольку именно итальянский принц редко решал конфликты посредством оров, доказывая собственную точку зрения своему оппоненту при помощи более убедительных физических увечий с помощью подручных средств, которыми, как показывала практика, чаще всего по закону жанра становились ножи и прочие колюще-режущие предметы. Белу в этом смысле было гораздо проще, ведь большую часть своей жизни он прожил в варийском штабе, где каждое утро начиналось с небольшой куликовской битвы и заканчивались такой же миниатюрной революционной войной. Это выработало в его характере хорошо отлаженный механизм по всякого рода разборкам. Поэтому ссоры и скандалы у них с Шерио по обычаю заканчивались так, что в слезах, или просто обложив напоследок варийского Урагана отборным русско-английским матом, что называется " два в одном ", она покидала поле боя проигравшей, хотя чаще всего хватала ключи и убегала из дому, поскольку точно так же чаще всего варииц отказывался оставлять её в покое, пока не договорит, или пока морально её не уничтожит, из-за чего единственным выходом из этой ситуацией для Диккенс всегда являлось просто свалить от него как можно дальше и как можно быстрее, лучше всего в людное место, где ему всё же придётся сдерживаться по отношению к ней. Но в этот раз всё оказалось по-другому. Было ли то влияние гормонов, крутая потеря самоконтроля, или обычная человеческая обида вперемешку с гневом, но впервые за четыре года совместной жизни криминалистка, наконец, смогла дать варийскому гению настоящий отпор, чем даже немного его удивила. И тогда склока пошла вразнос. Оба кричали так, что саднило в горле, шипели, толкались, норовя перейти в настоящую драку с ножевыми метаниями и перестрелкой, обоих трясло от ярости, они роняли на пол и швыряли о стены всё, что под руку попадётся, их лица кривились от ненависти, работающей на два фронта, подсказывающей каждому из них, как больней ударить до незащищённому месту, содрать коросту с заживших моральных ран, чтобы они кровоточили вновь, неся хитроумную тактику боя, подбивая на то, чтобы, прибегнув к памяти, припомнить малейшие промахи друг друга и покрывшиеся пылью старые недовольства, обиды. От всего этого они уставали до психического и морального изнеможения, но не позволяли себе прерваться и на секунду, решив во что бы то ни стало не позволить своему оппоненту хотя бы призрачную надежду на собственную одержимость над победой в этой битве. Тот, с кем больше всего воюешь - это тот, кто больше всего похож на тебя. И, казалось, эта война не закончиться никогда. Казалось, она будет длиться до тех пор, пока кто-то из них обессилено не упадёт на пол, и тогда второй его добьёт, размозжит череп и растопчет. И лишь тогда, когда оба нечаянно останавливались на секунду для того, чтобы перевести дыхание, головы обоих, заполненные сейчас бурлящей лавой ненависти и жажды уничтожить противника, посетила одна и та же мысль " а стоит ли оно того? ". Стоит ли эта ненависть, эта злоба, эта боль того, чтобы быть с ним/быть с нею? Но Бельфегор проигнорировал эту мысль, зато вот Шерио восприняла всерьёз, и начала постепенно приходить в себя, словно она была сторонним наблюдателем, смотрящим на себя и принца глазами постороннего, чужого человека. И тогда она просто прошла мимо всё ещё не успокаивающегося варийца и, присев на перевёрнутый диван, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов в попытке угомонить безумно колотящееся в груди сердце, согнувшись в спине, оперившись локтями о ноги, закрыла ладонями лицо и сказала: - Я так больше не могу, - в конечном итоге махнула она рукой на всё, не обращая внимания на провокацию к продолжению, выражающуюся уже в монологе принца, нацеленным на то, чтобы крайней во всём оказалась девушка, и просто ущемить ей нос как оппоненту, словно он получал удовольствие от этой сколки, решительно не оставляя её в покое, - Не могу. Всё. Твоя взяла, Бел. Я сдаюсь. Ты добился своего, ты меня сломал. У меня больше нет сил терпеть всё это, и я признаю твою победу. - Ши-ши, что? - осёкся от последних слов Диккенс казалось бы совершенно её не слушавший варийский Ураган, шагнув назад и перенеся вес на правую ногу, окинув девушку оценивающим взглядом, из-за чего в результате получилась довольно традиционная поза в стиле " ты что несёшь, ты, головка от пульверизатора? ". - Что слышал, - убрав ладони от лица, подняла взгляд на итальянского принца Шерио, и он, на удивление, не обнаружил в её глазах застывших слёз, а лишь холодную безвольную улыбку на губах, - Я сейчас же заказываю билеты на самолёт в Лондон, возвращаюсь, забираю свои вещи из твоего дома и ухожу. Если ещё позволишь, Вислоухика заберу с собой. Я никогда никому не скажу о тебе ни слова, никогда не возьмусь за расследование твоих преступлений, я просто вычеркну тебя из своей жизни и довольствоваться стану лишь воспоминаниями о тебе. В этом можешь не сомневаться. Хм, да и ты довольно хорошо меня уже изучил, чтобы быть уверенным, что так всё и будет. Я просто заранее тебе об этом говорю и всё... - А с чего ты взяла, что я просто дам тебе уйти? - выражение лица принца приняло жёсткие черты, а ухмылка наполнилась жгучим ядом, как результат заползшей к нему в сердце ледяной змеи злости. - Хорошо, раз тебе мало и того состояния, того морального падения, до которого ты меня довёл, то скажем по другому - что я должна сделать, чтобы ты оставил меня в покое? - смертельно уставшая от этих отношений, Диккенс не желала упускать даже малейшую слабенькую надежду, способную подарить ей хотя бы иллюзию свободы, - Что? Сдаться полиции, так, чтобы все эти убийства повесили на меня? Ты ведь и сам знаешь: неразрешимых проблем не бывает, особенно когда у тебя есть доступ к хранилищу улик. Пожалуйста, я сейчас же обращу все улики в свою сторону, поставлю отпечатки на все твои ножи, и добровольно им сдамся, даже не стану ни адвоката нанимать, ни самой себе пытаться смягчить наказание. Кого-то убить, уничтожить? Только скажи, - и я заляпаю свои руки чужой кровью по локоть. Продать душу Мефистофелю? Пожалуйста, - только призови его на контакт со мной, и я продамся за твои желания. Сойти с ума? Дай мне сверло, и я сама просверлю себе голову и обколюсь психотропными препаратами. Ну что? Что ты хочешь? Что тебе от меня надо?! - чувствуя себя неуютно в собственном же теле от переполняющих её эмоций, сорвалась на дикий крик на последнем предложении она. - Зря стараешься, - не дрогнув, хоть подобная вольность с её стороны и должна была бы быть подрезана на корню, в данный момент Бельфегор сдерживал свои насильственные порывы, не желая упустить ни секунды её отчаянного состояния, которым упивался до морального опьянения. - Зачем? - обессилено спросила Шерио, - Зачем всё это? Зачем тебе я? Ты меня исчерпал, ты поставил на мне своё клеймо, во мне больше нет загадки, нет ничего, всё просто сгорело. В чём причина, Бел? - А в чём причина твоего решения? Ты ведь четыре года всё это терпела, почему сорвалась именно сейчас? Что ты собираешься без меня делать? - заговорило в принце самолюбие, - Ты же просто потеряешь интерес к жизни, настолько ты уже рядом со мной стала в ней искушенной. Бросишь убивать преступников? И что же, неужели станешь обычным рядовым полицейским, тщетно пытающимся идти против ветра? - Виктору не надо было убивать, чтобы помогать людям, - упоминание о детективе-сержанте хоть и заставило её сердце болезненно сжаться, а в горле образоваться ком, но воспоминания о неподкупности её приёмного отца придало голосу девушки твёрдости и уверенности в себе. - Виктор мёртв, - напомнил ей варииц, - И Виктор не имел такой богатой уголовной практики, как ты. Он не связывался с мафией, не помогал ей. Да тебя меньше чем через год прикончат мои, или свои посадят. - Я уеду из Лондона, - не сдавалась девушка, а в ответ на смех принца, ожесточённо вернулась к основной теме, - В таком случае помоги мне тебя понять! Скажи мне, что тебе нравиться проводить со мной время, что я не бешу тебя каждой мелочью! Скажи, что не ощущаешь холодного присутствия смерти в каждом нашем поцелуе, и что там помимо страсти затесалось ещё какое-то скрытое чувство! Скажи, что вся твоя жестокость, всё твоё насилие и сарказм, вся та низость по отношению ко мне, проявление не того, что ты не можешь держать себя в руках и искренне наслаждаешься всем вышеуказанным, а что это такое проявление какой-то на редкость б*ядской любви!... - Так оно и есть, - с кривоватой усмешкой подтвердил Бельфегор, пожав плечами. - Ты любишь меня? Серьёзно? - настала очередь Шерио насмехаться над словами Потрошителя, - И это единственный способ меня любить - делать мне больно снова и снова? Как? Как ты меня любишь? - Так, как я понимаю любовь, - холодно ответил тот, заставив девушку поморщиться, в ужасе замотать головой и залепетать: - Знаешь, нет, ты не безумец. Ты просто, - ей понадобилось несколько секунд, чтобы подобрать подходящее слово, - Демон. Ты - бес. Ты просто на редкость злобная тварь. - Я - твой выбор, - только привычно и усмехнулся в ответ на её слова Потрошитель, - Я не скрывал, кто я, когда ты решила остаться со мной. - Ну так, наверное, пришло время сделать ещё один выбор. Нам обоим, Бел. Нам обоим. А тебе пришло время доказать то, что ты называешь " любовью ". - Ши-ши, доказать? Что, убить тебя? - Нет. Отпусти меня, Бел. Просто дай мне уйти. Сделай мою и свою жизнь чуточку проще, чуточку счастливее. Давай уже, наконец, покончим со всем этим, - и увиденный Бельфегором взгляд, полный серьёзной, хладнокровной решимости, впервые за долгие годы дал почувствовать, что ему нечего сказать в ответ. У Шерио и прежде случались такие долгие ночи. Измятое до последней степени постельное бельё в поисках удобной позы для сна, который так и не наступал. Свисающее на половину кровати одеяло, в конце концов, оказывается окончательно скинутым на пол, а одна из подушек каким-то непонятном образом оказывается в ногах и, стоит её только слегка зацепить ступнёй, отправиться следом за одеялом. Окна открываются и закрываются каждые десять-пятнадцать минут в безрезультатном поиске идеальной комнатной температурой, наиболее благоприятной для сна. Проведя так большую часть ночи, изнывая от безделья из-за впопыхах сложенных в чемодан вещей и изученных вплоть до запятых и точек уголовных дел, не представляя, чем себя занять, но точно зная, что не при каких обстоятельствах она не выйдет из комнаты до время отъезда в аэропорт, Шерио от скуки дважды устроила себе комплексные водные процедуры, подолгу стоя под колючими горячими струями душа, от взвинченности, когда все её мысли нападали на неё одним масштабным полком, ударяла по стенкам душевой кабинки, говорила сама с собой, или падала лицом в подушку на постели и кричала вплоть до срыва голоса, делая из предмета постельного белья некий кляп, способный приглушить её собственные крики. Но в конечном итоге ночь смиловалась над ней и позволила первым лучам солнца прорезать тёмное нависшее над Флоренцией небо яркими нитями заброшенной сети утра. Тогда, в рекордные сроки одевшись и приведя себя в порядок перед выходом в люди, она заказала такси и, выйдя, наконец, из своего временного прибежища, подозрительно озираясь по сторонам, твёрдо решив уйти по-английски и опасаясь наткнуться даже на какую-то работящую служанку, решившую проснуться что называется " с петухами ", быстрым шагом, вернее даже полубегом спустилась на нижний этаж и вылетела из особняка, словно выделяющаяся на фоне пустующих улиц своими горящими фарами приехавшая за нею машина являлась для неё финишем на олимпийском кроссе по бегу с преградами, что в случае с Диккенс проявлялись в том, когда маленькие колёсики её чемодана зацеплялись за впадинки между плитками выложенной к шоссе дорожки от королевского поместья. Во флорентийском аэропорте Перетола помимо клюющих носом от недосыпа служащих и тех пассажиров, кто оставался здесь на ночь в ожидании раннего рейса на самолёт, она оказалась первой в зале ожидания. На часах было только начало шестого, а первый маршрут бизнес-класса Флоренция-Лондон отправлялся в путь в семь-пятнадцать и летел чуть более двух часов, так что времени на то, чтобы выспаться до посадки в родном городе за бессонную ночь у криминалистки было предостаточно. Не надо было даже сдавать багаж, который с некоторых пор у неё намного уменьшился в размерах и представлял собой только небольшой чемоданчик бизнес-леди с вещичками на одну ночь, из-за чего она могла спокойно пронести его с собой в салон самолёта. То было результатом неких появившихся у неё после четырёх лет сожительства с транжиром вроде Бельфегора мажорских привычек: покупать все вещи уже на месте. В этот раз, правда, все свои приобретения девушка оставила спонсирующему их итальянскому принцу, как небольшое проявление высоко задранного носа в стиле " мне ничего от тебя не нужно, я хочу только, чтобы всё это закончилось и чтобы о тебе мне больше ничего не напоминало ". Бесполезная выходка, бесполезная и глупая, англичанка это прекрасно понимала. Даже если ничего материального после разрыва с Потрошителем не сможет ей о нём напомнить, что в принципе не возможно хотя бы потому, что по большому счёту она последние четыре года своей жизни полностью сидела на его попечении, откладывая небольшие прибыли с работы на полставки в полиции, пока училась, на некий таинственный счёт в банке, который за всё это время не больно-то и увеличился. Заработать приличную сумму денег на честной работе всегда фактически невозможно. Но дело не в этом. Главная проблема для неё сейчас была ни как жить своими силами и умом после расставания с варийцем, а как выжить после того, как он исчезнет из её жизни. Подобные Шерио личности всю свою жизнь проживают, уподобившись тем миллиардам бесчувственных звёзд в космосе, вечно путешествующим из ниоткуда в ничто. Они только и существуют в робкой надежде на то, что в них врежется какой-нибудь шустрый, взбалмошный метеорит, что изменит предначертанный порядок вещей и выбьет их из прикипевшей скорости вращения их колеи. Таким людям просто необходимой какой-то проект, какое-то самосовершенствование, не важно будет ли это пополнение коллекции любовников, учёба, нацеленная на получение красного диплома квалифицированного специалиста, работа, нацеленная на её полное детализирование и качественное исполнение, движение вверх по карьерной лестнице, или семья, попытки довести её до идеала как в рекламных роликах про семейную идиллию, где представляют какие-то полуфабрикаты вроде супа, присыпки ко второму, или супер-мега стиральный порошок. Таким как Шерио просто необходимо к чему-то стремиться, куда-то торопиться и что-то совершенствовать, они обязаны заниматься какой-то деятельностью, иначе в одной из своих бесконечных депрессивных меланхолий обзаведутся каким-нибудь гражданским пистолетом, листком и ручкой, и вышибут сами себе мозги, оставив пожелания в чём и как их хоронить ( вероятно, дописав ещё что-то вроде " не забудьте, пожалуйста, дать гробовщику чаевые ). И если отключить все эмоциональные мотивы и простое человеческое чувство вроде любви и привязанности, то Бельфегор был основным проектом её жизни, он был сама её жизнь, как бы по-мелодраматичному это не звучало. И решение Шерио от него уйти, подкреплённое чувствами самосохранения, желанием жить и жуткой женской логикой, как бы она не была уверена в собственной правоте, было худшим решением в её жизни, поскольку теперь же её разрывало на части, словно на неё накинулась стая изголодавшихся волков. Она не сможет его забыть, даже если, оставляя его позади, уйдёт от их совместной жизни голой с одним только паспортом, свидетельством о рождении, медицинской страховкой и значком криминалиста по паранормальным явлениям. Он всё ровно останется где-то рядом, останется внутри, откуда ей его не удастся вытащить, даже если она сама решит себя разрезать и провести операцию по удалению Бельфегора Каваллини из своего сердца. Этот монстр был реалистичнее всех тех посланников тьмы, которых Шерио повидала за свою жизнь. И его влияние было ужаснее всех тех процессов по обращению в свою веру оборотней и вампиров, так как касалось не только трансформации тела, мыслей и привычек, но и трансформации самого её я. И Диккенс больше не могла отрицать, что стала таким же монстром, как и сам Потрошитель, возможно даже переигравшим своего наставника. Ведь Бельфегор ничего не отрицал, он точно знал, что из себя представляет и что ему на самом деле нужно. Но вот Шерио... Самые страшные убийцы - это те, кто полагает, что жертвы заслуживали такой участи. Главы стран уничтожали целые поколения по тем же самым мотивам. Лёгкое прикосновение к плечу, пока криминалистка с закрытыми глазами слушала музыку, исходящую из наушников у неё в ушах, перекрывающую скучные звуки жизни своими восхитительными мелодиями, пробирающими до глубины души, почти задремав под них, заставило её почти вскочить со своего места. Первой мыслью оказалось, что Бельфегор, накануне её отъезда отсутствующий целую ночь в собственном доме, вероятно, желающий того же английского ухода без слов, которые не скажут и половины того, что хотелось бы сказать и без прощальных взглядов, которые не объяснят и половины того, что хотелось бы объяснить, передумал о том, чтобы так просто дать ей уйти и решил отловить в результате поспешного решения прямо перед началом посадки на самолёт. Что же, показушный вынос мозга вполне был бы в его стиле, поскольку даже тот же самый покойный Скуало, не склонный к аккуратности и детализированию собственных поступков, был всегда обходительный и лучше себя контролировал в присутствии свидетелей, чем Бел, которому было абсолютно по*уй на всех, и котором управляли только собственные эгоистичные желания. Тупо " я так решил " и " я так хочу ", и всё на*уй. А если кого-то что-то не устраивает и кто-то обращает на него излишне большое внимание, мешок для трупа к вашим, б*ядь, услугам. Так что, окажись подле неё сейчас доведённый до крайней точки возмущения Бельфегор, решивший порезать её прямо в публичном месте, Шерио не удивилась бы, что для избегания лишних проблем с полицией он бы после проведения с ней небольшой дискуссии на тему " play dead " просто вырезал бы всех, кто находился в данную несчастную минуту в аэропорте. Но худшие опасения Диккенс не оправдались и, выпучив от перепуга свои шоколадные глаза, она наткнулась на... - Фран? Что ты тут делаешь? - англичанка глубоко вздохнула, стараясь унять " бух-бух " крови в ушах. - На днях вы просили меня сделать копию того дела 2005 года на ваших однофамильцев, - явно разочаровавшись в памяти криминалистки, уныло напомнил ей Иллюзионист, явно так же не выспавшийся по мере растрёпанности его изумрудных волос и ещё большей искусственности его глаз, в которых-то и во время полной физической работоспособности не было и намёка на жизнь, - Вчера вечером я звонил на ваш мобильный, но он почему-то был отключён. - Ах да, - припомнив, понятливо кивнула Диккенс, легонько протерев почему-то слезящиеся глаза так, чтобы не было разводов туши, - Да, прости. Просто вчера вечером я вышла погулять и, ну, в одной подворотне мне доходчиво объяснили, что мой мобильник реально кому-то нужнее, - шутка получилась неуверенной, но это был её способ не вдаваться в подробности и не объяснять, что она уже избавилась от своей старой сим-карты по причине нежелания общаться с бывшим наставником Франческо и чтобы тот не смог её по ней отследить. Появись у Бела желание найти криминалистку он, конечно, и без её сим-карты справился бы, но попытка не пытка, как говориться. - Я узнал, что вы с Бел-семпаем расстались и сделал выводы, что вы собираетесь отлететь в Лондон на самолёте, поэтому пробил вас по базе данных всех флорентийских авиа-линий. Это заняло немного времени, но всё же вы могли бы и сами меня уведомить о своём отъезде, - последовав примеру Шерио и так же не вдаваясь в подробности, где конкретно и от кого он узнал об их с Потрошителем разрыве, поскольку варийский Ураган даже не смотря на свою крайнюю неспособность хранить секреты, не стал бы посвящать в свою личную жизнь кого-то из мафии ( в особенности " лягушку " ), с лёгкой укоризненной сказал Фран. - Да, прости, ты прав, - можно было бы конечно поспорить на эту тему, но, во-первых, у Диккенс на то не было не малейшего желания, и, во-вторых, это было просто не в её характере, поскольку англичанке в принципе было всё ровно, что о ней думают люди, и переубеждать их в суждениях о самой себе она никогда не собиралась, - Так ты принёс? - Мне запретили этого делать, - коротко и безжалостно обломил её Франческо, после чего протянул ей пухлый жёлтый конверт, в каком обычно на родине Шерио хранят улики с места преступления и добавил, - Но я принёс для вас материалы о прошедшем обряде. С учётом того, что вы на него согласились, могу предположить, что вся эта информация вам уже известна, но Бел-семпай велел сделать копии для всех участников ритуала, а ваша почему-то к вам не попала. - Да, спасибо, - потускневшим голосом с не особым хотением приняла девушка конверт с документами и тут же запихнула его как последнюю ненужную вещь к себе в сумочку. - Могу поинтересоваться, почему всё так кончилось? - неожиданно проявил обычное человеческое любопытство Франческо, чем поначалу даже немного огорошил Шерио, но которая медленно, словно вспоминая какой-то текст, который когда-то знала наизусть, всё же ответила: - Просто я не нашла никакого другого способа, как вести себя с человеком, который тебя не держит, но и не отпускает. - И вы уверены, что поступили правильно? - Приходиться быть уверенной в этом. В конечном счете, надо смотреть в будущее с оптимизмом. - Оптимизм - это недостаток информации, Шерио-сан, - закончил их маленькую беседу Франческо и, не попрощавшись, развернулся на носочках, и ушёл. Вскоре объявили посадку на самолёт... Цианидное солнце уже полностью залило улочки и площади итальянского города, когда самолёт Флоренция-Лондон взлетел с шасси и отправился вверх к пушистым скопищам облаков на синем, как море, небе. Немного оклемавшись во время несъедобного завтрака от болевшей после непродолжительной дрёмы головы, которую словно накачали свинцом, заказав себе минералки и тут же опустошив пластиковый стаканчик, пролистав пёстрые предоставленные ей журналы и вспомнив о конверте, чей жёлтый краюшек выглядывал из её раскрытой сумки, Шерио, отложив очередное глянцевое издание, распечатала его и начала просматривать вложенные в него листовки. И чем дальше она углублялась в чтение, тем сильнее нахмуривалось её лицо, а свободная от бумаг рука в поисках неосознанной опоры наткнулась на оставленный в сторону пустующий стаканчик и схватилась за него как за поручень. После последнего листочка в конверте, который, по всей видимости, должен был бы быть прочтён первым, с дивным рисунком вырывающегося через живот какой-то женщины чудовища, то, что недавно было в ладони Диккенс пластиковым стаканом, было сжато до степени клочка выброшенной в мусорку бумаги. Глаза девушки вновь и вновь проходились по заголовку статьи, а понимание странного поведения Бельфегора в последнее время наполняло её изнутри такой тяжестью, что казалось, самолёт её не выдержит и скоро рухнет вниз. ( - Почему? Почему именно этот ребёнок, Бел? В тебе заговорила совесть? - кричала она ещё вчера во время их последней сколки. ) Совесть... Ага, как же. " Рождение чёрной мессы " - гласил заголовок статьи. Когда ядовитая заря опустилась над флорентийским лесом, окрасив верхушки деревьев в подозрительно яркий красный оттенок, словно они были испачканы в крови, в воздухе один за другим стали раздаваться выстрелы, сотрясая трепетную тишину, отчего птицы резко взмывали над ними и в панике улетали прочь. Убийство должно служить цели, высшей цели, иначе это резня. Что ж, исходя из этой теории, прозвище " Потрошитель " Бельфегор получил не только из-за специфического стиля в расправе над своими оппонентами, но и потому, что род его деятельности назывался не убийства, а именно резня. Беспричинная, жуткая, вульгарная, дерзкая, весёлая. Как и сам принц. Но одно другому не мешало, и в этот раз итальянскому наследнику королевского престола удалось совместить цель и резню в единое целое. Надлежало уничтожить молодую мафиозную семью. Потенциальные соперники в бизнесе заказных смертей, какими воспринимались каждые из им подобным, обычно Варию не трогали, поскольку новички чаще всего имели достаточно мудрости уважать такие укоренившиеся в области своего кровавого занятия организации как та, в котором состоял Бел, понимали, что не им пытаться потеснить их. Во всяком случае, на подобный манёвр у них уйдут годы и годы самосовершенствования, прежде чем они смогут потревожить её, имея за плечами хотя бы дольку шанса на победу. Но бывали и те, у кого на то не хватало терпения, слишком самоуверенные, слишком глупые, такие, как те, что сейчас бесчестной смертью подыхали один за другим в Чёртом забытом месте вроде необузданного, дикого леса, раскинувшегося чуть за пределами Флоренции. Здесь были не все участники организации, решившей выйти с Варией на официальную вражескую черту. Здесь отсутствовал предводитель, лидер, который трусливо спрятался где-то в трущобах современной Италии, послав на бойню тех, кто пониже рангом. И поэтому основной задачей сегодняшнего вечера для Бельфегора являлось не только насильственное истребление участников молодой мафиозной семьи, но и захват заложника, из которого потом можно было бы повыбивать информацию о местонахождении его босса. Что ж, отправлять на такое дело самого непослушного своего приспешника было не самым мудрым решением Занзаса. Бел отлично справлялся с ролью палача и ролью пыточника, способного добиться любых ответов от того, на кого накидывался, но вот оставить кого-то в живых, особенно, когда вошёл во вкус, особенно, когда задание превратилось в увлекательную игру " кто лучший убийца ", особенно в том раздражительном состоянии, в котором он прибывал уже сутки с тех пор, как простился с Шерио Диккенс, было для него миссией невыполнимой. Бельфегор не убивал никого сразу. Он специально промахивался, лишь легонько задевал новичков его мира, когда те, убегая вслед за уходящей жизнью, оборачивались, чтобы выпустить в него пару пуль, даже не метясь, разбрасывая патроны как конфеты на День Всех Святых. Лес, как и саму Флоренцию, он знал вплоть до каждых подворотен, мог вспомнить сторону, в которую уходила любая улица с закрытыми глазами, вся карта родного города и округа вокруг него чётко отпечаталась в его памяти. Это позволяло заранее знать, где лучше натянуть леску между деревьями, чтобы не смотрящий под ноги и не удивляющий особого внимания деталям в приступе адреналинового страха, мог наткнуться на неё и, скажем, остаться без ног, так как нити Потрошителя подобно смертоносным лазерам входили в человеческое мясо точно в масло, распарывая его вплоть до кости, а иногда ( в зависимости от силы, с которой человек на неё налетал ) и через кость. Его атаки были такими меткими, словно он швырял дротики в мишень, всё время попадая в десятку, и большинство его оппонентов уже к первому выпаду гения Варии оказывались лежащими на земле. Бельфегору же оставалось убедиться в том, что и остальные уже не в состоянии передвигаться, после чего он неспешно мог приступать в любимой фазе любого своего задания, - к красочному и насильственному, виртуозному убийству. Впрочем, даже если бы он просто ушёл, оставив полудохлых противников валяться в темнеющем от подхода ночи лесу, истекая кровью, где не ловит сотовая связь, о них вскоре позаботились бы уже местные хищники с не менее смертоносными, чем ножи принца, когтями и клыками. Но волки не привередливы, а потому их трапезу Потрошитель всё же предпочёл бы оставить им в уже остывшем виде. Фран, который только-только подошёл к месту прошедшей бойни, которого подослал вовремя опомнившийся лидер Варии для того, чтобы проследить, что Бельфегор точно исполнит и вторую часть своего задания по сохранению жизни хотя бы одному заложнику, которого потом можно будет допросить, понял, что опоздал, когда заметил, что почва уже насквозь пропитана кровью, кровью же орошены и деревья, а все участники молодой мафиозной семьи теперь представляют из себя набор рук и ног, разбросанных по всему лесу. Не разделяя почему-то желания своего бывшего наставника нарушать священную тишину вечернего леса, он передвигался медленно и неслышно, аккуратно переступая выпирающие из земли корни деревьев и обходя стороной части тел погибших юных мафиози в поиске тех, кто ещё дышит. Встретившийся ему на пути серый " санитар ", увлечённо выедающий кишки примостившемуся к столбу могучего дуба молодому человеку на Франческо внимание не обратил, словно даже не учуял его запах. Сам же Иллюзионист спокойно прошёл мимо, не прочувствовав от этой встречи ни малейшего ощущения страха, лишь лишний раз подтверждая флегматичность и отмороженность своего " я ", и вскоре, наконец, наткнулся на уцелевшего... частично, правда, но уцелевшего. Обративший внимание на его форму парень округлил глаза и попытался отползти в сторону, зажимая на шее ладонью кровоточащую рану, сквозь пальцы которой просачивались тоненькие ниточки крови, но только заскулил из-за косо отсечённой чуть ли не до бедра левой ноги и остался на месте. Подошедший же к нему Фран, обратив внимание, что оружие уцелевшего валяется метрах в трёх от него, что сейчас было равнозначно нескольким километрам для кровоточащего и, присев рядом с ним на корточки, потянулся к его горлу, желая взглянуть, насколько всё плохо. Тот, правда, дёрнулся в сторону от руки Франческо, но серьёзный, не вызывающий опасений взгляд изумрудных глаз варийского Тумана и спокойный голос, оповестивший " Мне надо взглянуть на твою рану ", почему-то успокоил его и вызвал достаточно доверия, если это так можно назвать, чтобы убрать ладонь от пореза и дать его рассмотреть. Увиденное Иллюзионистом оказалось неутешительным: " Минут пятнадцать, не больше ". Поэтому поднявшись на ноги, парень вытащил свой пистолет и, думая как же он это ненавидит, направил его на умирающего и снял оружие с предохранителя. Тот в ужасе махающим движением руки отвёл от себя дуло раз, второй, а когда на третий просто прикрыл его ладонью, задыхаясь от боли и обессиления, Франческо решил больше не тянуть времени и просто спустил курок. Пуля с ужасающей скорость пробила руку мишени и через неё влетела прямо в лоб. Милосердная смерть прошла быстро и безболезненно. Крик, раздавшийся за ближайшими деревьями, заставил Франа отвлечься от печального взирания на убитого им молодого мафиози и отправится на него. Как и подсказывало чутьё Франческо, этот душераздирающий звук привёл его и к ещё одному уцелевшему, и к его семпаю, который с не меньшей увлечённостью, чем волк, что выедал умершему человеку внутренности, выковыривал из лица, с большим сходством похожее на некое кровавое месиво, глаз, вернее обрезая нерв, который вёл от него в череп несчастного. Как пуповину. - Долго возился с тем идиотом, - не оборачиваясь к бывшему ученику, сказал Потрошитель, когда, наконец, прервал связь между глазом в своей руке и головой сантиметрах в пяти десяти от него, рассматривая его с неподкупной восхищённой улыбкой, как на что-то абсолютно исключительное. - Бел-семпай, может, вы всё-таки вернётесь в штаб, отдохнёте, выспитесь, наконец? - с поразительным умением скрывая своё отвращение, намёком на которое был лишь невольно несколько брезгливо наморщившийся нос, предложил ему Франческо. - С чего это ты, лягушка, заботишься о моём сне? - Да просто чем больше вы спите, Бел-семпай, тем меньше от вас вреда, - ножик, оказавшийся в шапке варийского Тумана, был неплохим намёком на то, что тема разговора была выбрана не совсем удачно, - Он может говорить? - со вздохом выудив стилет и отбросив его в сторону, спросил он о мычащем от боли уцелевшем. - Минут пять назад мог, - равнодушно сообщил Бельфегор, швырнув в сторону ног Иллюзиониста кусочек чего-то окровавленного, что при детальном рассмотрении могло оказаться человеческим языком, и принялся за второй глаз несчастного. Не желающий же больше терпеть это представление, Франческо ступил на пару шагов вперёд и, как бы в данную минуту ему не захотелось выпустить пулю в своего наставника, прислонил к голове бедняги, над которым тот издевался, дуло пистолета и выстрелил в него. На долю секунды принц замер на месте с орошённым свежей кровью лицом, но тут же дёрнулся в сторону и вскочив на ноги, выбил из рук Иллюзиониста оружие, придавил его к стволу дерева, поджав глотку того локтевой костью руки, чем преградил доступ кислорода в лёгкие и прошипел: - Какого чёрта?! - Вы задушите меня, - придушенным голосом проговорил Франческо, пытаясь оттолкнуть Бельфегора, что с учётом хрупкости его телосложения и того, что с отсутствием кислорода физическая сила так же покидала его тело, не получилось, - Это не поможет вам смериться с уходом Шерио... Бел с ещё большей силой придавил глотку варийского Тумана, но тут же его опустил, отойдя на несколько шагов назад и дав тому с кашлем съехать вниз по стволу дерева. Одарил его высокомерным взглядом и, пройдясь до рядом стоящего дуба, прислонился к нему спиной. Нащупав в кармане распахнутого пальто, которое даже не знал, для чего носил в такую-то жару, пачку сигарет, вытащил зубами одну и, звучно щёлкнув около неё зажигалкой, сделал первую затяжку, немного задрав голову вверх, чтобы проводить глазами переходящий в пору ночи закат. На его лице появилась неприятная усмешка, а взгляд стал жёстким, когда он возобновил в памяти их последнюю встречу с Диккенс. " С*ка! С*ка! Чтоб ты сдохла, с*ка! " - вероятно, не будь у него привычки скрывать неподобающие, по его мнению, чувства для принца, от этих слов, которые он бы кричал сейчас во всю глотку, кидаясь с ножами на деревья, уже погибших противников и волков, которые подвывали бы ему, заставляя просыпаться всех жителей леса, в воздух опять бы сорвался косяк перепуганных птиц. Не совершить сейчас какого-нибудь похожего бешеного выпада ему помогало только осознание того, что она и так умрёт мучительной смертью в последующие восемь-девять месяцев, и от этого какое-то приятное тепло опускалось на душу Потрошителя. Нет, Шерио не пойдёт делать аборт - это он знал точно. Во-первых, это один из немногих страхов, оставшихся в ней после того, как она превратилась в законченного серийного убийцу, во-вторых, у неё всё-таки остались кое-какие принципы, важнейший из которых, наверное, помимо неприкосновенности невинных людей, была неприкосновенность детей. К тому же она думает, что это его ребёнок, что является так же мощной мотивацией оставить его. - Ши-ши-ши, - злорадство подняло ему настроение, пока он смахивал с сигареты пушинки пепла. ( " Ты меня любишь? Серьёзно? " ) Шерио была права. Не было никакой любви. Это было лишь очередное помутнение в его рассудке, что он принял за любовь, проявляя свои скрытые чувства варварскими способами, которые не вели ни к его сердцу, ни в его голову, ни в его мозг, ни в чего из вышеперечисленного. Не было привязанности. Привязанность у него была к Маммону. Не было азарта. Азарт у него был к Мелани. Это было что-то новенькое, очередное ответвление его психического расстройства, ещё одно проявление его безумства. Это была одержимость. Необузданная, извращенная, яркая, безумная одержимость. Она вызывала в нём дикость, дикие мысли. Он никогда не любил Шерио, он был ею болен. Он мог целовать её и тут же разбивать ей губы в кровь, откусывать их и жевать нежную женскую плоть, слушать её душераздирающий, закладывающий уши крик, прорезать проход сквозь её рёбра и вместе с сосудами и жилами вырвать сердце, со всей силы сжать его в своих руках, превратить в месиво. Мог размельчить её тело в совершенный, мягкий порошок, втянуть его в себя, слизать с кончиков собственных пальцев. Он мог уничтожить её, стереть с лица земли, и прочувствовать единственный в своей жизни акт подлинной любви. Эта была почти такая же прекрасная, красочная одержимость, как одержимость его королевской кровью, она вызывала в нём зверя... - Бел-семпай, можно вопрос? - прервал раздумья Бельфегора голос чуток осмелевшего Франческо, - А почему вы ей так и не отдали конверт? - Какой конверт? - враждебный вопрос, недовольство от вторжения в его личное пространство. - Ну тот, с информацией об обряде, которые вы раздали всем, кто присутствовал при ритуале. - Ши-ши, глупый вопрос. Потому что ей не стоит знать подробности того, на что она подписалась, - посмеялся над Иллюзионистом Потрошитель, но не отвёл от него взгляда. Лицо Франческо не изменилось, но за то время, что Бел его знал, он мог заметить даже мельчайшие измены в поведении своего ученика, и что-то толкнуло его на мысль, что как раз сейчас он и увидел эту самую перемену в нём. - Фран... В конце Прейд-стрит, недалеко от станции Ланкстер-гейт, за вечно открытыми воротами, какие обычно сдерживают на должном для нахождения участке тюрьмы заключённых и на участке больницы для душевнобольных - неадекватных людей, находиться здание, служащее дивному разновидности медицины под названием метаморфическая онтология. Суть данной отросли заключается в том, чтобы изучать физиологическую структуру оборотней, зомби, субстанциональную - призраков, бесов и прочих гостей из преисподней. Отсюда и вытекают попытки современных медиков лечить мёртвых. О том, что же происходило под личиной метаморфической онтологией, созданной в первую очередь для прикрытия разрабатывания настоящей новой науки, идущей как раз на тех скоростях, при которых никто из свидетелей даже не поймёт, какую на самом деле преступную и жестокую операцию доводиться ему следовать, которая, разумеется, являлось так же успешным бизнесом, знал очень узкий круг людей. Контролировал же весь процесс Джереми Хавертт, как первооткрыватель учения физиологии мифических существ, что являются на данный момент гражданами Англии наряду с живыми людьми. О данном субъекте и его увлечениях Шерио уже давно узнала от Рекса Дюккейна, почти упустив его из памяти и только сейчас, придя к логическому, но не совсем адекватному решению, решила воспользоваться услугами " доктора потрошителя-душ ", как прозвали его те, кому удалось докопаться до правды и которую предмет их презрения до сих пор с завидным спокойствием и хладнокровием отрицал. Покойный экзорцист как-то поведал ей историю своего знакомства с Хаверттом, которая завязалась как раз во время открытия той самой преступной науки, скрывающейся под метаморфической онтологией. Тогда он и ещё кучка подающих надежды лондонских экзорцистов были приглашены в клинику Джереми для проведения неких научных работ, так званая представительная демо-версия которых на первый взгляд выглядела абсолютно безобидной, и в безвредности которой большинство из приглашённых специалистов усомнилось уже к концу первого полугодия совместной работы, тем не менее, не покинув проект. Наивные фанатики собственного дела, они думали, что проводят полезные исследования, подверженные так же и изощрёнными играми Хавертта на их тщеславии, утверждающем о том, что имена их войдут в историю, как имена первооткрывателей. Но экзорцисты были в первую очередь людьми, обычными простыми смертными без преступных и садистских замашек, потому, подводя каждый из них по отдельности персональные морально-нравственные итоги, все постепенно пришли к выводу, что делают неправильные вещи. И одной из таких вещей оказался эксперимент Джереми по вызову душ, обладатели которых, когда душа находилась в живом теле, скончались по полвека назад, давно уже ушедших туда, что большинство называют " следующим уровнем ", а верующие " Раем и Адом ". Современные учёные по паранормальным явлениям часто задавались вопросами, почему воскресают только те, кто умер недавно, почему души тех, кто перешёл на следующий уровень, ни разу более не появлялись в мире живых, и куда подевались миллионы призраков прошлого, обязанные затопить субстанциональным океаном улицы любого мегаполиса, включительно Лондона? Вот как раз такие вопросы и послужили приведению данной безумной идеи в реальность. В качестве подопытного кролика был выбран русский подполковник Алексей Лошков, застреленный во время военных действий в августе 1942 года. Вытащить душу умершего через его вещи, что хранились собранные в коробочке в виде старого потрёпанного хлама, принадлежащей Джереми, и обездвижить его - было основным заданием каждого из присутствующих там экзорцистов. Задумка удалась только после четырёх недель упрямой практики под воздействием профессиональной гордости каждого из присутствующих специалистов. В конце концов, им это удалось, и призрак образовался над горсткой собственных вещей в виде нечёткой расплывчатой фигуры, больше напоминающей просто воздушный шар, который изгоняющие нечисть тут же на радостях от свершённого пригвоздили к заряжённому воздуху. Дух не мог говорить, будучи способным только на звуки ужаса и гнева, не помнил своего имени, не понимал происходящего, и был лишь в ужасе от того, что попался в некую ловушку неизвестных ему существ. Адаптационный же процесс призрака в мире живых проходил постепенно, - вначале Алексея заставили вселиться в одного из оккультистов, - шведский стол приглашённых медиумов любых школ, рас, полов и возрастов, и несколько месяцев Лошков кочевал из одного тела в другое, едва не убивая носителя мигренями и жуткими болями в мышцах и костях. Так же для духа была создана специальная группа поддержки, специалисты, разговаривающие с ним, были показаны фильмы и даны к прочтению книги, а так как призраки никогда не спят, большую часть его свободного времени так же занимали беседы с психологом, нацеленные на то, чтобы пробудить в Алексее воспоминания о жизни и выпросить у него факты о загробном мире. О последнем узнать ничего не удалось, ибо всё, что было за чертой потустороннего существования, осталось за чертой, словно кто-то выжег все воспоминания из духа, но вот события из своей человеческой жизни постепенно стали им вспоминаться. К сожалению, ничего большего Диккенс у Рекса не удалось узнать, так как к той части проекта, увидевший терзания призрака экзорцист, чувствуя вину по поводу того, что нарушил его покой, как и многие другие, бросил эту научную работу. Он только помнил, что за вытаскиваемого из загробного мира Алексея зацепился тогда один из свирепевших существ преисподней - демон Асмодей, поселившийся тогда в одной из церквей Лондона и сведший с ума уйму прихожан, вселив в их души необузданную ненависть ко всему живому и жажду разрушения, чьим покровителем являлся, из-за чего вследствие в городе едва не было открыто чрезвычайное положение. Шерио помнила то время, когда Виктор отослал её раньше обычного в Москву к своим родственникам, сообщив, что из-за актов вульгарного вандализма, массовых убийств и самоубийств, а так же изнасилований может начаться гражданская война. К счастью, до неё не дошло, и взбесившегося демона удалось запихнуть туда, от куда он и вылез, а спровоцировавших его появление в мире живых - за решётку, так что во время прекративший числиться среди научных учёных, Рекс был словно храним ангелом, потому как за тяжесть данного преступления каждый из экзорцистов получил до двадцати пяти лет лишения свободы. На воле остался только чудом выкрутившийся из данной ситуации Хавертт, который, как теперь же выявила Шерио из собственных источников, не бросил свою научную деятельность, а наоборот развил её до новых высот, продолжая вызывать давно умерших духов, перешедших на следующую стадию своего существования, но уже более профессионально и нанося меньший ущерб. Именно это и являлось причиной, по которой Диккенс, догадываясь, что Джереми прикрывает не только власти, но и мафия, которые нашли в его деятельности выгодные стороны и для постройки собственного приватного бизнеса, связалась с ним и изъявила желание о встречи. Визитной карточкой для подобного рода свидания ей стало упоминание Рекса Дюккейна, Варии, а так же обещание выгодной сделки. Снаружи клиника и впрямь была чем-то похоже на тюремное учреждение, ибо внушала впечатление крепости. Разумеется, при ней имелся контрольно-пропускной пункт, где надлежало доложить цель визита и дождаться официального разрешения пройти вовнутрь здания. Ради встречи с девушкой Джереми Хавертт, у которого был теперь неимоверный карьерный взлёт, из-за чего на одном месте он не задерживался, колеся по всей стране и за её границы в поисках талантливых медиумов-новичков и экзорцистов-самоучек, способных продвинуть его дело, этим вечером остался в Лондоне и находился в главном офисе. - Вы, вероятно, и будите мисс Диккенс? - протянув руку с проступающими венами, проявляя себя с вежливой стороны, уточнил Джереми сухим официальным тоном, - Как добрались? - Спасибо, нормально, - на автомате ответила та, на самом деле ненавидя людей, которые задают вопросы для того, чтобы их задать, а не для того, чтобы услышать ответ. - Так вы бывшая ученица Рекса Дюккейна? Я слышал о смерти Рекса, печально, он был квалифицированным специалистом в своём деле, - Шерио еле сдержалась от иронического фырканья, да, может, экзорцист он был и хороший, но вот учитель никакой, - во всяком случае, нормальные педагоги в своих студентов дулами револьверов не тычат, - Полагаю, вы, как его ученица, могли бы мне помочь утихомирить одно взбесившееся привидение, которое моя команда вот уже как три дня держит " на привези ", так как оно кидается на смертных. Задуматься над этим действительно стоило, ведь, насколько было известно самой Диккенс, призраки делятся на пассивных и активных. Причём последние в явном меньшинстве и составляют процентов пять от общего числа, не более. Ведь, как уже ранее было подмечено, пугают людей они в основном своим присутствием, а не конкретными попытками навредить. Буйству и бешенству мёртвые предпочитают спокойное загробное существование, а потому каждый активно наводящий на людей ужас призрак заслуживает толики внимания, ориентированного на причину подобного поведения. Но Шерио помнила, что она сейчас не на работе, ей за это не заплатят, да и вообще у неё другая цель визита и другие предметы для размышлений. - Я бы с радостью вам помогла, - как и положено, польстила она Джефери, - Но, как мы уже говорили, это ваша помощь мне сейчас нужна. - Да, прошу прощения. Что у вас за просьба? - указав девушке на кресло и самому сев с важным видом за рабочий стол, перешёл к делу Хавертт. - Хочу вызвать души своих умерших родителей, - присев, срыву сообщила Диккенс. - Соболезную, - вот ещё одна ненавистная Шерио человеческая черта. Твоя боль - это твоя боль, и сколько бы окружающие не твердили, как глубоко они тебе сочувствуют, никто из них не испытывает и половины того, что испытываешь ты. - Какой срок? - Около одиннадцати лет, - на секунду задумавшись, выдала она, и, заметив, как изменился взгляд Джефери, добавила, - Полагаю, они уже на следующем уровне, поэтому-то к вам и обратилась, зная, что для вас это не является невозможным. Пойму, если вы предпочитаете работать с проверенными людьми, но... - В таком случае, полагаю, вам есть, что предложить мне взамен, так как данная операция, которую вы желаете осуществить, довольно непростая и незаконная, - не дождавшись, пока та закончит, прервал её Хавертт. - О да, правильно полагаете. Мне есть, что вам предложить, - как бы невзначай пройдясь рукой по животу, внутри которого развивался зародыш чёрной мессы, хитро улыбнулась она в ответ. Это был тот самый день. День, когда пришло время узнать правду, которая столько лет лежала где-то на поверхности всей этой никчёмной неинтересной ей возни под названием жизнь. Он был ярким, таким необычайно солнечным для Лондона, что планирующая хорошенько выспаться перед предстоящим обрядом вызова духов её давно погибших биологических родителей для внесения ясности в прошлое, что оставило чёткий отпечаток на самом её сознании, не догадавшаяся закрыть окна тяжёлой шторой от света дня в своём гостиничном номере, Шерио проснулась с восходом солнца. - Утро, - с досадой констатировала Диккенс, посмотрев с постели в сияние солнца на оконных рамах, чтобы убедиться в том, что время пришло. В Лондоне, как и в любом другом мегаполисе, нет воздуха. Но есть дыхание. Каждое утро оно будоражит человека, словно какой-то веселящий газ, проясняя его ум, глаза, суждения и ожидания. Моментально он забывает о солнце, которое выскальзывало из-за горизонта, и даже не скучает по нему, не поглядывает то и дело на небо, чтобы посмотреть, что с ним случилось и как поживают звезды, сильно поблекшие в мотовском свете уличных фонарей. Властное очарование Города, не знающее перемен и не поддающееся контролю, делает нас теми самыми людьми, какими мы себя всегда считали. Вот это и приковывает к месту. Город услужлив: щедрый, теплый, жуткий и полный приятных незнакомцев, он готов ради нас на всё. И неудивительно, что люди о небе вспоминают, только когда хотят узнать, день на дворе или ночь. Если верить в поговорку о том, что как день начнёшь, так его и проведёшь, сегодняшний день обещал быть для Диккенс особенно паршивым. С самого утра не заладилось её самочувствие. Доковыляв кое-как до мини-бара, ясно чувствуя, как плывут перед ней все предметы интерьера гостиничного номера, сливаясь в одну непонятную белую размытую картину в свете припекающего полы и стены солнца, чувствуя как изнутри накатывает что-то, намекающее на то, что в данную минуту ей важнее дойти до уборочной, чтобы потом не пришлось бежать туда, прикрывая рот рукой, она всё же открыла маленький холодильник и достав приятно прохладную банку освежительного напитка, разлила его по привычке в два стакана, что нашла здесь же, на столике, только потом сообразив, что второй пачкать было явно не к чему. Ведь она одна. И теперь всегда будет одна. Попивая ледяной апельсиновый сок цвета солнца маленькими медленными глотками, чтобы не стошнило, Шерио пыталась решить, нужна ли ей вообще та правда, за которой она сегодня вновь придёт к Джефери Хавертту. Казалось, эта жажда узнать её совсем затуманила разум англичанки, но в силу выработанной полицейской хладнокровности она понимала, людям чаще всего кажется, что им нужна правда ровно до того, как они её узнают. Наверное, даже если она при осознании этого факта не желала отменить предстоящий ритуал, это говорило о том, что тяга к правде стала для неё новой целью жизни. А действительно, к чему ей ещё стремиться? Чем дорожить? Чего хотеть? Мир рушится не сразу, мир рушится по кирпичу и первый выпадает из тебя. Нет, Диккенс не была пессимисткой. Она себя вообще никогда не ограничивала никакими рамками вроде пессимист или оптимист, флегматик или сангвиник, гетеросексуал или биосексуал, - так же, как и Бельфегор, она терпеть не могла ограничений и всегда рвалась преодолеть поставленную перед ней стену. Да и вообще, что это за идиотизм? Стакан, наполненный водой до половины, - наполовину полный. Ровно, как и наполовину пустой. Всё зависит от того, кто на него смотрит. Знаете такую дурацкую аксиому? Знаете? Хорошо. Забудьте о ней. В наше время от того, кто смотрит, вообще ничего не зависит. Все зависит от того, кто в этот стакан наливает. Кто наливает, как наливает, а главное, каким словом он называет налитое. " Проклятая беременность, " - чувствуя, как от медленно выпитого ледяного напитка лучше ей не стало и что скорее всего утро ей всё же придётся провести в обнимку с унитазом, Шерио, отставив стакан в сторону, едва не промахнувшись мимо стола, поскольку весь мир заходил вокруг неё одним огромным чёртовым колесом, а краски сгустились и начали затухать, заставляя перед глазами выплясывать хоровод чёрных точек и гореть лицо от налившейся в голову крови, она поднялась со стула и, пройдя покачивающимся шагом метра полтора до уборочной, так и не дойдя, рухнула на пол. Очнулась она, когда комната синела от вечерних сумерек. Перевернувшись на спину и в бездумье пролежав так несколько минут, смотря в потолок и стараясь осознать произошедшее, окончательно пришла в себя Диккенс только когда я её небрежно отведённый в сторону кровати взгляд наткнулся на часы, висящие над разобранном ложе, в голове словно что-то щёлкнуло, и она в солдатском темпе подорвалась с пола и тут же побежала одеваться, обнаружив, что уже на два часа опоздала на встречу с Хаверттом. Час пик, да ещё и на такси, которым криминалистка решила воспользоваться, подумав, что в давке людей в метро, нанюхавшись терпкой духоты, пота и чьих-то удушливых духов, её уж точно стошнит, а даже если и нет, то тогда второе за день приземление в расслабленную бессознательную позу, которая настигнет её вместо рвоты - слишком большая роскошь для неё сейчас, отняли ещё около часа на то, чтобы добраться до Прейд-стрит. Госпиталь метаморфической онтологии оказался на удивление тихим и безлюдным. Мало того, на посту пропускного пункта не оказалось ни души, из-за чего вход в здание оказался открыт для каждого встречного. Что-то мерзотенькое, не являющееся на этот раз никаким образом связанным с беременностью, пробралось в душу англичанке прохладным сквознячком, словно дурное предчувствие, заставившее её вытащить из сумочки пистолет и, оставив туфли на каблуках в прихожей, тихим мягким шагом далее проходить с особой осторожностью. Наверное, самым логическим решением, почему больница, которая сейчас должна была бы кишеть людишками в белых халатиках, среди которых обязательно была бы дюжина медиумов, экзорцистов и шаманов, ждущих только её для начала ритуала, оказалась абсолютно пустой, что прежде за некоторое время до прихода Диккенс в эту нелегальную конторку заехали её товарищи по форме и в обручах отвели всех участников данной конторки в обезьянник для дальнейшего разбора полётов. Но именно потому, что это заведение существовало уже не первый год и таких казусов до сих пор не случалось ( если не брать один единственный ещё в начале заложения науки ), склонило криминалистку ко второму решению, - здесь побывала мафия. Однако и это предположение было не доработано. Если так и было, и мафия действительно приняла кое-какое участие в данном обезлюдение, то где трупы? Где кровь? Где порох от пуль? Вся в своих мыслях, как всегда не удивляя внимания деталям реальности, вследствие чего элементарно не смотря под ноги, из-за чего бы заметила лужу вытекающей крови из кабинета Хавертта, Шерио резко открыла дверь, шагнула внутрь и тут же поскользнулась и упала. Увиденное впечатляло: повсюду присутствовали багровые тона, даже потолок был забрызган кровью, на покрасневших диванах в местах, где сидения были слегка продавлены, находились лужи крови, сам пол был залит равномерным слоем алой жидкости, мерзкий запах крови витал в воздухе в таких количествах, что тошнота, которая с тех пор как Диккенс очнулась от обморока, навалилась на неё с тройной силой. В целом, в кабинете было пролито литров семьдесят-семьдесят пять крови, не меньше. Вот вам и ответ на вопрос, куда подевались сотрудники госпиталя. А противный сладковатый запах из комнаты напротив недвусмысленно намекал англичанке, куда пропали тела. - Красиво, да? - полусидящий на рабочем столе Хавертта Бельфегор, жадно вдыхая аромат крови, с кокетливой лёгкой улыбкой спросил у всё ещё лежащей на полу криминалистки, не оборачивая к ней лицо, - Хотел воспроизвести твою эротическую фантазию. Ну как, удалось? - Дьявол! - с возмущённой досадой ругнулась Диккенс, пытаясь подняться на ноги, хотя те всё время разъезжались в разные стороны, как и руки, и она снова и снова плюхалась в кровавую лужу. - Ши-ши, я предпочитаю по имени, малыш. - Какого дьявола ты тут делаешь?! - всё же кое-как, схватившись за дверной косяк, смогла принять вертикальное положение Шерио. - А по-моему тебе это известно как никому другому, - обратив на неё, наконец, свой взгляд, сообщил принц, - Только вот одного не пойму, зачем все эти сложности? Если ты хочешь узнать правду о том, что произошло в тот день, когда ты лишилась памяти, могла бы просто спросить у меня, - и когда взгляды обоих встретились, Диккенс впервые за долгое время ощутила ту восхитительную трепетную дрожь в теле, заставившее её сердце заходиться в учащённом пульсе. Страх. Более десяти лет Шерио Диккенс жила недалеко от своего родного дома, одиноко раскинувшегося за пределами Лондона, чуть отдалённо от цивилизации около светлого, местами редеющего леса, куда уставшие от звуков города англичане приходили для того, чтобы на какое-то время уединится с природой. Более десяти лет заброшенный дом, чьи аккуратные белые стены виднелись сквозь трепетавшую на лёгком вечернем ветерке зелёную листву, оставшиеся такими же, какими они были, когда в нём кипела жизнь, стоял нетронутым в ожидании прихода той, чьё детство и старая спокойная жизнь навсегда прервались в одночасье под его крышей. Всё осталось таким, каким было, когда Шерио играла и смеялась в нём, минуя с неимоверной для ребёнка скоростью лестничные пролёты и коридоры. В небольшой симметричной гостиной всё так же стояли на своих местах большой журнальный столик, прикрывающая венецианское окно, что когда-то родители девочки сочли жутким и безобразным, книжная стенка, смотрящаяся точно как библиотечный стеллаж, торшер, кресла, диван и большой персидский ковёр, прикрывающий почти всё половое покрытие. Всё смотрелось так, словно эта мебель была подобрана для аукциона. Стены дома, сходящиеся под прямыми углами, ровные половицы и идеально подвешенные дверцы, что не скребли по полу, закрывались с чётким щелчком, и прохладное покрытие ручек, которых было всё так же приятно касаться, словно наблюдали за своими гостями. В коридорах, не застланных коврами, Шерио то и дело в каком-то странном ностальгическом испуге оборачивалась назад: ей всё время казалось, что она слышала звук беготни голых детских ножек по дощатому полу. Дом совсем не выглядел заброшенным, казалось, что его хозяева просто дружно всей семьёй покинули его на какое-то время, решив поехать развеяться в город. И лишь отсутствие вытертости ковра и продавленных диванных подушек могло хоть что-то сказать о живущей здесь семье, вернее о её затворническим поведении и полном отсутствии душевного человеческого общения, словно обитель Диккенсов никогда кроме них самих не посещали другие люди, с которыми у тех могла быть налажена хоть какая-то связь, ни друзья, ни родственники. Всё было напряжённо аккуратно, до занудства расставлено по своим местам и жеманно. Конечно, раньше здесь царила больничная чистота и порядок, но за десять лет всё успело покрыться пылью и паутиной, ровно, как и память Шерио. Пока криминалистка самозабвенно рассматривала дом, в котором провела счастливую детскую пору, придаваясь неясным отблескам воспоминаний у неё в голове ( " Вот здесь я лежала на полу, на животе и смотрела детские передачи по телевизору. " ), Бельфегор, сохраняя какую-то дистанцию между ними, словно не желая беспокоить её покой, как тень тихо шёл вслед за ней, потешаясь над совсем не смешной комичностью ситуации. Столько времени он давил любые попытки Диккенс установить связь со своим прошлым, обрывал любые нити, ведущие её к нему, а теперь просто сам вызвался помочь ей всё вспомнить, сам привёл её на землю, от которой столько времени отгораживал её, придумывая новые и новые уловки, как удержать Шерио от любой поездки мимо этого леса, где она могла наткнуться на свой старый дом. Он только ждал момента. Ждал, когда эмоции английской криминалистки уступят место логике и тогда она задаст вопрос: " Постой, а откуда ты знал, что я жила здесь? " По тому, что, не получив доступа к интересующей её архивной папке, она, только спустившись с самолёта, установила связь с Хаверттом, известным в мафиозных кругах своей экзотической деятельностью по вызыванию старых духов, который для проверки полученной информации, что его потенциальная клиентка имеет связи в Варии, тут же прозвонил во Флоренцию с вопросом, так ли это, что, конечно, не обошло стороной самого Бельфегора, он сразу понял, к чему ведёт этот её интерес. Шерио просто сопоставила дату, когда была уничтожена семья её однофамильцев с датой, когда умерла её собственная, и, получив одно и то же время в общем счёте, решила проверить очередную зацепку по делу, в последнее время занявшему большую часть её внимания, и не ошиблась. Во всяком случае, эта самая экскурсия по дому её детства не могла не значить то, что мафия действительно была как-то замешена в смерти её родителей. Простая математика. Когда был закончен просмотр очередной комнаты, и Диккенс растерянно остановилась посреди зала, откуда в первый раз и начали пролазить маленькие виточки воспоминаний у неё в голове, стоя прямо на том месте, где когда-то обнаружила мёртвые тела Милены и Себастьяна, и где единственным намёком на произошедшее с ними было лёгкое отличительное темноватое пятно на полу, некогда залитое кровью, Бельфегор встал в дверях и, привалившись к дверному косяку, скрестил ноги, с нескрываемой усмешкой наблюдал за её поведением. Та же, потоптавшись ещё немного на месте, обернувшись к нему с обескураженным лицом вгляделась в его затемнённый в сгущающихся сумерках вечера силуэт и тут же почувствовала прошедшийся по телу один мощный разряд тока, заставивший её отпрыгнуть назад. Перед глазами девушки с неимоверной скоростью заплясали картинки, что когда-то являлись к ней лишь оборванными кусочками, выстроенные теперь в полном и точном порядке, наполняющие её тяжёлым грузом информации. Для того чтобы всё вспомнить, Шерио не хватало последнего толчка, и когда он, наконец, наступил, всё резко встало на свои места до мельчайших безжалостных подробностей. Бешеный ток крови, каждый удар сердца, раздающийся у неё в голове, сопутствовал новым и новым картинкам, пока всё внезапно не стихло, и она не оказалась стоящей в детской длинной ночнушке около изуродованных трупов своих родителей. ( " Нам не говорили, что в доме будет ребёнок. " ) Фокусирование зрения, не сразу привыкших к темноте глаз, и из мрака комнаты вышли Скуало и Бельфегор. - Ты..., - задыхаясь, вымолвила Шерио пересохшими губами, с изумлённым ужасом смотря прямо на чудовище из её детских кошмаров. - Вспомнила, наконец, - с улыбкой терпеливого психиатра констатировал Потрошитель, которому данный факт дал, наверняка, больше облегчения, чем самой Диккенс, - Ши-ши, тогда, думаю, ты готова узнать правду. Во время сезона заданий в Англии 2005 года в Варию поступил заказ от необычного клиента. От Елизаветы II, королевы Англии. К нам и прежде поступали заказы от высокопоставленных чиновников, была даже парочка от египетского принца, но от первой леди Великобритании никто подобного не ожидал. В документах по оформлению заказа она предпочла указать себя как Элизабет. ( " Перестань повышать на меня голос! Он не такой, он ни за что не пошлёт кого-то убить собственную дочь! " " Он нет, а вот его мать - запросто. А то ты Элизабет не знаешь. " ) - Да, смотрю, ты начинаешь понимать, - наблюдая за тем, как меняется выражение лица Шерио, удостоверял Бельфегор, - Знаешь, быть наследником королевского престола иногда такое нервное занятие, что хочется как-то развлечься. Вот Уильям, например, принц Англии и сын Елизаветы, начал по шл*хам шастать. Причём, я ни сколько не преувеличиваю, он был знатным любителем лондонских блудниц и знался со всеми приватным, высокопоставленными борделями для чиновников и мафии. У него и в планах не было обзаводиться постоянной подружкой, но тут он нашёл Милену Диккенс, и как мальчишка влюбился в профессиональную проститутку. Как видишь, некоторые качества тебе передались от матушки. Не трудно представить, как отреагировала Елизавета на подобного рода связь, особенно когда оказалась, что прелестница, запавшая в сердце её любимому сыночку, оказалась беременной. Ни о каком браке между принцем и этой куртизанкой, по мнению королевы Англии, и речи быть не могло. Поэтому она подняла все свои связи и сделала всё от неё возможное, чтобы навсегда их разлучить, прервать всякую связь, и Милена в одночасье оказалась в России, куда её и сослали в товарном поезде вместе с только что родившейся девчонкой, у которой была кровь английской королевской семьи. ( " У вас в поместье полтергейста случайно нет? " " Есть. И не случайно. Этот дом повидал столько жестокости и безумия, что было бы странно, если он не вобрал бы в свои стены отрицательную энергию. Тем не менее, бояться лично тебе нечего. Ни души, ни кровь простолюдинов ему, в большей части своей, не интересны. " ) ( " Ты хочешь, чтобы я стала вратами в этот мир для каких-то духов? Но, боюсь, моя кровь не такая уж сильная. Я ведь просто простолюдинка. " ) - Разрыв был болезненный для обеих сторон, - продолжал варииц, - Но время иногда и впрямь может излечить старые раны, и оба, как Уильям, так и Милена, просто продолжили жить. Последняя обзавелась в Москве хорошим другом по имени Виктор Рейн, который привязался к семье Диккенсов как только увидел дочку этой женщины и обнаружил в ней неимоверное сходство с собственной погибшей дочерью. Он усердно помогал им, даже нашёл неплохую кандидатуру в мужья Милене, и через нескольких лет новые Диккенсы с хорошо отлаженной репутацией вернулись в Англию и поселились неподалёку от Лондона. Супруг Милены, Себастьян, взявший себе фамилию жены, и впрямь казался вполне приличным мужчиной, писателем, но, как часто случается, стоило только наступить у него творческому кризису, и вся семейная жизнь пошла под откос. Денег, не смотря на активную помощь Рейна, не хватало на житейские нужды, и потому миссис Диккенс вернулась к старой профессии. ( " Ты должен быть сильным, а ты раскисаешь даже без повода. Вот я ради того, чтобы у тебя всё было, ведь ты отказываешься зарабатывать, корячусь на такой работе... " ) Но несколько отвыкнув от подобной службы за годы вполне счастливой участи домохозяйки, её нервы довольно скоро начали сдавать, и тогда Милена решилась на отчаянный шаг. Пришла к королевскому двору за алиментами. Для Елизаветы же то оказалась последняя капля терпения этой вульгарной женщины, которую она возненавидела сразу же, как только узнала, что та встречается с её сыном. И тогда она обратилась в Варию. Ну, остальное ты, думаю, и сама помнишь, - закончив рассказ, он внимательно обратился к Шерио. - Значит, ты это со мной сделал, да? - осевшим голосом скорее утвердила, чем спросила англичанка, чьи руки, намеренно сложенные по бокам и прижатые к телу, всё ровно мелко подрагивали. - Ши-ши, кто же знал, что ты выживешь в тот день. Что Виктор в свободное от работы время решит завести тебе подарок к Рождеству и наткнётся на тебя, лежащую голой и истекающей кровью в снегу. ( Перевернувшись на спину, она последний раз взглянула на устланное звёздами небо, и под белый чарующий свет, нечаянно появившийся в темноте ночи, закрыла глаза для того, чтобы никогда больше не проснуться... Секундой позже, когда свет оказался совсем близко, он превратился в две ярко светящие фары полицейской машины. ) В противном случае ты либо замёрзла бы до смерти, либо до смерти истекла бы кровью. Один к одному. Я просто не учёл одного маленького нюанса в виде внезапного приезда не осветившего свои намерения единственного друга Диккенсов, - Рейна. - Ты меня уничтожил... - Ши-ши, что теперь уж скрывать, - я старался. Но ты оказалась довольно крепкой девочкой. Резко вытащив вложенный в ремень джинсов пистолет, Диккенс яростно наставила его Потрошителя и выстрелила первый раз... Они снова словно оказались в той первой ночи, что провели вместе. Для неё каждый последующий выстрел, когда из-за дрожащих рук и колотящегося гораздо быстрее обычного сердца, чей пульс ни разу не учащался даже при натуральном просмотре страданий и мучительных смертей всех тех многих преступников, что умерли из-за её одержимости искоренить преступность в своём родном городе, был ещё неудачнее, чем в тот раз, когда она стреляла в него впервые четыре года назад. Тогда было страшно, тогда адреналин распирал её изнутри, а эмоции накатывали волнами жара, будто бы она стояла близко горящего здания, но тогда всё это всё же не помешало ей сохранить хоть дольку здравого разума и возможности прицеливаться. Теперь всё было иначе. От бессильной всепожирающей ненависти и нескольких напрасно использованных магазинов патрон, продырявивших одну за другой все стены её родного дома, было ничуть не меньше противно на душе, что она, имея определённый талант к стрельбе, с которым свободно могла бы дирижировать пистолетом симфоническим оркестром, не в состоянии ранить одного человека; это было ничуть не меньше противно, чем паршивый вкус во рту от бесчисленных сигарет, выкуренных по дороге к Хавертту в прозрачной надежде успокоиться перед обрядом вызова душ, который так и не состоялся. - Ши-ши-ши, может хватить, Шер-Шер? - раздавался в темноте ускользающий голос Потрошителя, - Мы ведь всё это уже проходили, помнишь? У тебя кишка тонка меня застрелить. Гневно обернувшись на эти слова, Шерио успела выстрелить ещё ровно раз, прежде чем оружие было выбито у неё из рук и, с громким стуком упав на дощатый пол, откатилось куда-то в угол. Но сила её ярости была настолько велика, что на смену огнестрельному оружию пошли удары ногами и руками, и прежде чем сказать что-либо ещё, Бельфегору пришлось отбиваться от её неожиданно убедительных и изворотливых боевых выпадов. Совсем как прежде. За долгое время, что они пытались жить как зрелая супружеская пара, где каждый из заложников брака давно уже закрывает глаза на интрижки друг друга, не задаёт лишних вопросов, когда кто-то из них опаздывает к ужину, и где нет сентиментальности, за всё то время, где только одно это слово было весомым, где срок оба тянули лишь для того, чтобы доказать, что сами эти отношения не были ошибкой, что они действительно любят друг друга, раз так долго держаться вместе и прощают один другому их огрехи, и что на самом деле являлось лишь самообманом, нацеленным на избавление от сентиментального одиночества, волчий инстинкт жизни в стае, обоюдное неверие и презрение и болезненная зависимость от боли и слабости другого, принц, наконец, почувствовал, что дышит полной грудью, словно воздух вдруг обогатился кислородом. Всё на своих местах, всё так, как оно и должно быть. Она - полицейский и жертва, он - преступник и лжец, сломавший ей жизнь и сделавший её своим достоянием, своей фишкой, и оба они полны обжигающего раздражения и желанием уничтожить друг друга. Это правильно, это естественно, это так, словно кто-то открыл форточку в ужасно душной комнате. Всё остальное - лишь результат обоюдной безнадёжной пустоты, живущей в каждом из них, то, что их сближало и держало вместе. Хотя на самом деле всё должно было быть иначе, как с немного пьяноватой девчушкой, которую вызвался отвести домой после вечеринки, где её и подцепил, где вы выпивали, танцевали, где она тебя смешила, рассказывала о себе кучу ненужной пустой информации, которую ты даже не пытался слушать, лишь изредка делая вид, что заинтересован, к которой, может быть, зашёл бы на так званую чашку чая и которую, напоследок одарив дружеским невинным поцелуем, оставил бы в одиночестве, зная, что больше она тебя никогда не найдёт, словно тебя и не было. Можно было бы с ней порезвиться даже месяцок-другой, но растягивать эту игру на годы! Вот в чём была вся ошибка, вот в чём было всё лицемерие - увидеть в ней нечто большее. По этому коварному и ненадёжному пути можно было бы идти очень долго, упиваясь собственной удобной ложью, что так и должно быть, что она действительна та, кто мне нужна, что я к ней что-то чувствую, но когда всё это рушилось в какие-то считанные часы, тогда наступал настоящий хаус как в реальности, так и в тебе самом. Надо было покончить со всем этим, объявить конец, надо было её убить. Убрать одно лишнее звено. И всё это не нашло на Бельфегора во время перестрелки, то, что из этого дома в живых выйдет только один, он понял ещё во Флоренции, когда заказывал билеты на самолёт, твёрдо решив, что пора покончить с этой игрой в прятки. - ...тварь! - Диккенс и Каваллини на какое-то время полностью обратились в удары и отрывки слов и предложений, - Как долго ты лгал мне?!... будь... проклят!... долго ты лицемерил?!... мр*зь!... - Будешь драться до последнего, да? - всё это время, пока он отбивал её удары, ухмылка всё ещё жила на его лице, - Ши-ши, приятно знать, что ты не меняешься. В тот раз, когда мы впервые встретились, ты тоже так неистово вырывалась и кричала. Ши-ши, но даже такая мощная сила воли и тяга к жизни тебе не помогли. Запыхавшаяся, покрасневшая в лице от ярости и прилива крови в голову, что громыхала у неё в ушах, Шерио остановилась и, одарив Потрошителя взглядом дикого, загнанного в угол зверя, сделала теперь же акцент на словах, а ни на действиях. Поначалу эта желчная ненависть, льющаяся в её голосе, наполняющая каждое её слово удушливым осадком, Бельфегора даже позабавила, но только лишь до определённого момента, заставившего расползтись его улыбку шире и превратиться в маску. - ...как давно? Как давно ты обнаружил в себе пустоту, приведшую тебя к саморазрушению и к разрушению всего, что тебя окружает, а, Бельфегор? Это произошло ещё до меня, я знаю, поэтому ты оставил меня в живых? Хотел нажить себе кровного врага, чтобы твоя жизнь, наконец, наполнилась смыслом как при Расиэле? Поэтому ты постоянно играешь со смертью, поэтому не признаёшь границ и рамок? Боль и смерть других помогали тебе почувствовать себя живым, так ведь? Но теперь этого мало, да? Поэтому ты начал причинять боль себе, поэтому окончательно потерял инстинкт самосохранения и стал играть со смертью? Ты, наконец, понял, что из себя представляешь, потому решил сойтись с кем-то, похожим на тебя, с кем, из кого сможешь сделать точную свою копию, чтобы прочувствовать собственную опустошённость? Я это знаю, и ты знаешь, и все знают, - тебя нет. Ты - ничто, ты оболочка, под которой ничего нет, под которой пустота. И тьма - всё, что есть в этой пустоте, непроглядная тьма, Бел, как бы ты не пытался её заполнить чувствами, что сам себе навязал, в которых так долго себя убеждал, что почти поверил в них. И знаешь, что я думаю? Тогда ты увидел во мне потенциал тебя убить, вот почему ты меня отпустил. Столько времени надеялся, что я исполню своё предназначение, но я не оправдала твоих надежд, даже не смотря на всё то, что ты со мной творил, желая вселить в меня ненависть к тебе, такую, какой будет достаточно, чтобы избавить тебя от этой жизни, чтобы избавить тебя от пустоты, и поэтому ты привёл меня сюда, поэтому всё мне рассказал. И знаешь, о чём я сожалею? Что в тот раз, в нашу первую встречу, у меня не было оружия, чтобы тебя убить, из-за чего вся эта проклятая игра затянулась на столько лет!..., - она могла бы ещё долго говорить в порыве эмоций, но последнее её предложение так и прервалось на том слове, так как подлетевший к ней Бельфегор, не дав ей времени отреагировать, в безумном желании заставить её замолчать, схватил за волосы на затылке и с приличной силой ударил её головой о стену. Не вскрикнув, не успев совершить попытку вырваться, англичанка тут же лишилась сознания и с безвольно откинувшейся на шее головой повисла у него на руках. Едва же восстановивший дыхание, принц, только почувствовав, как забившееся так, словно пролилась его королевская кровь, сердце немного успокоилось, усмехнулся и, подцепив левой рукой ноги криминалистки в тыльной стороне колен, взвалив полностью на себя её обмякшее тело с болтающимися руками, словно они были у неё на половину оторваны, как у тряпичной куклы, перенёс её в ту комнату, до которой они так и не дошли. В её детскую спальню, где всё и произошло. Трудно было представить, что его Шерио, та Шерио, которую он знал последние годы своей жизни, когда жила в этой комнате. Такая спальня вполне могла пригрезиться нежной девочке, самозабвенно наряжающей своих кукол в самодельные бальные платьица и играющей с ними во дворец, где каждая из них, скромная и милая, заслужившая подарка судьбы, встретит прекрасного принца и проживёт с ним долгую и счастливую, безоблачную жизнь. Как в сказке. На стенах всё ещё находились немного потускневшие от времени обои с крупным цветочным орнаментом в лёгких, ненавязчивых и жизнерадостных оттенках; они были увешаны полочками со сверкающими безделушками, книгами сказок, заполнены плюшевыми игрушками. Туалетный столик скрывался под полупрозрачной накидкой той же ткани, из которой были сделаны и шторы на окнах, служащих не источником света, а рамой для стремнины; шторы на них изобиловали сборками и волкам и были перехвачены в талии. Кукольный домик и резной детский шкаф для одежды, сделанные точно для маленькой принцессы, дополняли общую картину. Бросив её на кровать как неодушевлённый предмет, он при помощи ножа грубо порвал на ней одежду в лоскутья и, лишь полностью оголив её привлекательно теперь белевшее в темноте тело, точно как в тот раз, только теперь окончательно утихомирился и взглянул на неё с показной снисходительностью, после чего вновь усмехнулся. Усмешка за усмешкой, смешок за смешком, и вскоре невнятное хихиканье Бельфегора превратилось в откровенную истерику. Он валялся рядом с бессознательной девушкой и хохотал, катаясь по всей кровати, как параноидальный нервозник. Когда же приступ прошёл, не сменившись, правда, как это подобает, слезами, он остался лежать на спине и, смотря в потолок, восстанавливать дыхание. ( " И знаешь, о чём я сожалею? Что в тот раз, в нашу первую встречу, у меня не было оружия... " ) - Хм, - пренебрежительное фырканье. Поднявшись на колени, повернувшись к Диккенс, схватив с кровати тот же нож, которым он резал её одежду, Бельфегор легко, не надавливая, провёл его лезвием по её телу от губ, через шею, к плечу, спустившись до запястья, где едва просвечивались голубые жилки, взял её руку и, вложив в левую ладонь стилет так, что лезвие смотрело вверх в сжатом девичьем кулачке, закрепил его в её руке леской вплоть до крови. Шерио Диккенс очнулась от того, что инстинкт и боль, разрушая её разум, заводили сердце как музыкальную шкатулку, заставляя подрагивать тело от коротких шумных вздохов и нехватки воздуха. Она не сразу поняла, что происходит, и, открыв глаза, наткнувшись на свою детскую спальню, первым делом подумала, что находиться в одном из тех ночных кошмаров, которые снились ей первые полгода после того, как она очнулась в госпитале, не помня, что с ней произошло, и впервые, как ей казалось, увидела сидящего подле неё на неудобном скрипучем стуле Виктора. Только этот сон был реалистичнее всех тех, что заставляли её когда-то в ужасе просыпаться, вскакивая в кровати и чувствуя, словно сердце юркнуло куда-то в бездну. Он был полон красок и ощущений. Забытых ощущений. Она чувствовала тяжёлое сбивчивое дыхание у себя над ухом, чувствовала, как шелковистые светлые волосы щекочут ей шею и правую щёку, видела вздымающуюся и опускающуюся на ней его спину, и как через её раздвинутые ноги он врывается в неё всё глубже. Жар его тела и немного боли, казалось, уносили стены вверх. На место растерянности пришла паника, и, задыхаясь, она почувствовала, как задёргалось её горло, а в следующую минуту по щекам уже бежали быстрые ручейки слёз. " Остановись! " Её тело дрогнуло под скользнувшей рукой. " Нет! " Сердцу было тесно в грудной клетке, оно рвалось пробить себе проход между её придавленными рёбрами на свободу. " Остановись! " Но уже невозможно... Левая ладонь девушки, щипавшая от свежих кровоточащих ран, дала ощутить присутствие холодного метала, находящегося в ней, и тогда этой самой рукой, протиснув лезвие между их головами, она отстранила его от себя, заставив застыть над собой. Бельфегор послушно отстранился от неё и, чувствуя, как его собственное оружие в измене впивается лезвием в нежную кожу на шее болезненным поцелуем, взглянул в перепуганное лицо девочки. Как давно он хотел увидеть это выражение... - Умница, - как и тогда, когда она наставила дуло пистолета к его спине и спустила курок, за лёгким щелчком которого не последовала выстрела, еле заметно улыбнувшись, прошептал он. И она перерезала ему горло. ЭПИЛОГ. На шоссе, ведущем к главному проезду в Лондон, не было ещё ни одной машины, когда абсолютно нагая, перепачканная в крови девушка с окровавленном ножом в руке, который, как казалось издалека, держала сама, шла по центру дороги нетвёрдым медленным шагом по направлению к городу. Расцвеченная восходящим солнцем, она немного щурилась от прямых солнечных лучей, падающих ей на лице, и её освещённое кровью оружие отражало солнечные блики. Она уже не падала. Колени её перестали подкашиваться с тех пор, как она вышла из дома, касаясь тех самых мест, на которые опиралась более десяти лет назад, так же перемазанная кровью и так же фактически лишённая последних физических сил. Последний раз она упала там, где когда-то давно на снегу в преддверии смерти закончилась её старая жизнь, и началось нечто новое, неизведанное. С тех пор, словно нечто свыше наградило её силой за то, что она продолжала подниматься на ноги, и Шерио больше не падала. Теперь к чему-то новому и неизведанному она шла самостоятельно, не зная, что её ждёт, ни к чему не стремясь, ни о чём не думая. То был точно очередной период забвения, а своё прошлое и саму себя она оставила далеко позади в лесу в заброшенном доме рядом с бездыханным телом Принца-Потрошителя. Что ждёт её в открывающемся перед её глазами мире, в которых теперь же отражался застывший и заледеневший Ад, и что преподнесут ей небеса, пылающие в её глазах огнём, было неизвестно. Уже когда она подходила к Лондону, стесав свои белые ступни с голубыми жилками и изящными косточками в кровь, крови на ней стало больше. То отпечаталась смерть попутных водителей автомобилей, что, появляясь у неё на пути, все как один останавливались и бежали к ней с вопросами " что случилось? " и " нужна ли помощь? ". Потом одни машины сменились другими, полицейскими. Эти окружили её со всех сторон, и некогда бывшие её коллеги по форме, держа её на прицеле, уже не позволяли ей идти дальше. Тогда, взглянув себе под ноги, она, наконец, поняла, как устала, и что, оказывается, ждёт её впереди. - Опустите оружие, мисс, или мы откроем огонь! - донёсшиеся криком из рупора ей предупредительные слова сержанта полиции в спину вызвали ухмылку, и, повернув лицо в сторону через плечо, она увидела ответную усмешку того, кто стоял позади всех. Прозрачный, теряющийся в лучах солнца Бельфегор, что смутно виднелся ей в её безумном взгляде, улыбался, ожидая, когда она совершит свой последний шаг, и тогда, отпущенная от всего живого, сможет уйти за ним. - Опустите оружие, мисс! - повторил требовательный голос, но она только снова усмехнулась и, резко дёрнувшись в сторону, замахнулась ножом на ближайшего к ней полицейского. В воздухе разнеслось несколько глухих выстрелов, и с остекленевшими от слёз глазами, сделавшими весь мир расплывчатым, она упала на смолистую дорогу шоссе. Её замороженное, усыпающее сознание дало последний окончательный сбой. " Шер, я люблю тебя, малышка. Я тебя люблю. " КОНЕЦ.