Our War

— Когда? Голос Феликса дрожал. Словно чьи-то пальцы ущипнул струну — и она загудела, пустив рябь по тишине. — Когда ты собирался мне сказать? Он не был похож сам на себя. Ни на одного из «себя». Не было и следа того светлого, звонкого, как весенний ручей, Феликса, которым он был, когда старшая школа осталась позади, а они остались. Вдвоём. Рука об руку. Не было нежного и мягкого Феликса, который жил в их уединении, глядя так, будто не видит своей жизни без него. Не было хрупкого, боязливого Феликса, с белым от страха лицом узнавшего о войне. Не было ничего этого. Голубые глаза выцвели. Болезненно-серое лицо заострилось, а слишком яркие, искусанные губы сжались в алую нить. Было предательство. И была выжженная земля на том месте, где всё время цвели цветы. И это он был виноват. Он, только он, только лишь ОН залил здесь всё керосином и бросил спичку. — Или не собирался вовсе? — лицо будто треснуло некрасивым кровавым росчерком губ в бессмысленной попытке выдавить из себя подобие ухмылки. — Уехал бы, не обмолвившись и словом? Хоть черкнул бы пару строк в письме, а? — Феликс, я… — Молчи, — стискивая зубы, зашипел Картер. Сердито мотнул головой. — Бога ради, заткнись, пока я не выскажу всё, что об этом думаю, — и, порывисто вздохнув, Феликс едва заставил себя расцепить зубы, и всего на пару секунд уткнулся в ладони, собираясь с мыслями. Собираясь в целом, чтобы продолжить. Сейчас Феликс был его судьёй. Был его обвинителем. И был его жертвой. Более предвзятой кандидатуры на эти роли было не найти. Но Феликс старался. Старался успокоиться, хотя горечь и досада разъедали изнутри, травили. — Ты ведь… радовался, когда я сказал, что меня не взяли, — обречённо выдохнул он, наконец снова отнимая руки от лица и поднимая на Хакса убитый взгляд. — А сам… Какого чёрта, Райли? Зачем ты так со мной? Ты задумался хоть на секунду, какого мне будет — остаться здесь без тебя? И в тот же момент, глядя на Райли, на его упрямую позу и взгляд, на невольную попытку отрешиться, Феликс с закипающей в крови холодной яростью понял — не получится. Не получится обойтись малой кровью. Ему хочется сделать больно. Воткнуть лезвие в ещё свежую рану. Как в школе, когда было особенно плохо и обидно за себя — но намного, намного острее. В этот раз это не пройдёт мимо него, не сойдёт с рук так легко. Что бы он ни сказал, ни сделал Хаксу — ему тоже будет плохо, больно, мерзко. Он говорил. Но говорил другое, не то, что хотел. Более злое, горячее. Ощущая, как от слов, пропитанных горечью, жжёт горло. — Вот и пожалуйста. Вали! Вали на свою войну! Куда, в лётчики? В лётчики вали! Но как вернёшься, если вообще вернёшься — напрочь забудь, что был какой-то там Картер. Прямо сейчас забудь! Феликс подходил всё ближе, но мог бы чем угодно поклясться, что ничерта не видел от гнева, да даже не осознавал, что всё это время шагал — лишь почувствовал, что обвиняюще выставленная рука уткнулись в чужую грудь. И немедля ткнул ещё раз: — Я тебя ненавижу. Ненавижу, как ты со мной поступаешь. Ненавижу, как легко ты от всего отказался. От НАС отказался. Ненавижу! — и Феликс сорвался, с силой стукнув Хакса в грудь сжатыми в кулаки руками: — Да я же сдохну, Хакс! Как ты этого не понимаешь?! В первый же месяц, от тоски и страха! Этого хочешь?! Ты! Чёртов! Упёртый! Самоуверенный! Болван! Каждое восклицание сопровождалось ударом в грудь, пока наконец запястья Феликса не стиснули до боли, пока в солёные от злых слёз губы не вжались другие — сухие, горячие. Как только понял, что отталкивать бесполезно, Картер агрессивно вцепился зубами в нижнюю губу. Но, словно истратив на это всего себя, Феликс выдохся: плечи опустились, а пальцы из последних сил зацепились за одежду. А грубый, жестокий поцелуй к своему окончанию стал до одури нежным и жадным. Феликс просто не мог оторваться. Не хотел. Казалось, как только они прекратят — закончится вообще всё. Как только разомкнутся их губы, ему придётся принять, что Райли уже не только его, что он ускользнёт из дрожащих пальцев, оставив Феликса одного, с дырой в груди. Пустого. Сломленного. Но ничто не длится вечно. И как только всё закончилось, Феликс не удержал всхлипа, снова прижимаясь губами, уже к острой линии подбородка, шепча, полубезумно, совсем обречённо: — Я не смогу. Я не выдержу один, Райли. Ты мне нужен. Здесь нужен. Самое страшное — Феликс знал, что поступает нечестно. Он читал это по горячо любимым глазам, в надломе бровей, в играющих под кожей желваках. Он видел, как Хакса выкручивает сомнение. Ему надо было только попросить: — Пожалуйста. Пожалуйста, Райли, не иди. Мне страшно. Не бросай меня. Останься со мной. Я не могу без тебя. И Райли бы остался. Как оставался рядом всегда, когда Феликс остро в нём нуждался. Когда не мог удержать дрожи и крупных слёз, градом катящихся из глаз. Потому что рядом с Райли спокойно. Никогда не было так спокойно и тепло, как с ним. Само знание, что всегда можно спрятаться в крепких объятиях тёплого, будто впитавшего в себя летний зной Хакса, и хотя бы на время оградиться от собственных проблем, безумно его избаловало. Жил же как-то до него, обходился своими силами. Но от мысли о возвращении в то время становилось тошно. Страшно. Феликс зажмурился, вжимаясь лбом в крепкую шею. Чувствуя под рукой на груди Хакса заполошно бьющееся сердце. Скажи. Скажи — и он не уйдёт. Попроси — и не оставит. — Я люблю тебя, — судорожно выдохнул Феликс, опалив дыханием ключицу. Крепче прижимаясь — словно его самого неведомые силы, голодно разевая зловонные острозубые пасти, хотят у Райли отобрать. Любит. Потому не скажет. Не попросит. Любит — и поэтому не станет держать на поводке. — Я люблю тебя, — повторил он, поднимая заплаканное лицо и дрожащей рукой убирая спадающие на лоб Райли каштановые пряди. Приподнимаясь, сцепляя руки позади шеи и исступлённо целуя, шепча в приоткрытые губы: — Я всё прощу. Всё переживу. Ты только вернись. Райли обнимал так, что ныли рёбра. Но в этот раз Феликс был даже не против. Пусть обнимет, чтоб растрескались кости. Чтоб из лёгких вышел весь воздух. Чтоб если отрывать одного от другого, то через боль, вместе с кожей. Потому что Феликс хотел запомнить. Выжечь в памяти. Он непременно дождётся. Изучит заново. Пересчитает старые и поцелует каждый новый шрам, будто вскрывая и давая вытечь яду. Заглушит собой грохот выстрелов и запах пороха. Смягчит боль и вырвет из липкого кошмара. Будет рядом. — Только вернись.