Дневники Уилла Байерса

2 февраля 1985 Привет, дневник. Бывают же в жизни такие дни, когда абсолютно все карты играют не в твою пользу, а ветер дует против шерсти. Череда проигрышных ситуаций заставляет нутро переворачиваться и чувствовать полёт сквозь землю с грохотом и придыханием. Это настолько плохо, что даже кажется забавным. Но этот день не мог окончиться на сардонической полу улыбчивой ноте, потому что он перевесил грань забавного. Сегодняшний день начался с опоздания. Грандиозного опоздания на беседу с Иваном Размысловичем, которого пригласили к нам в школу на лекцию. Такие события происходят редко, когда в нашем захолустье оказываются видные деятели. Поездка Размысловича привлекла много внимания в прессе, потому что логическая связь с хокинской лабораторией напрашивалась мгновенно, и всяческие спекуляции вокруг этого рождали теории о том, что он приехал выведать секреты американского научного промысла. Уж одна новость об этом чего стоила. Я проснулся дома у Майка, но заранее совсем не подумал о том, чтобы установить будильник. Я не вспомнил и о том, что Майка никто не собирался поднимать рано утром, потому что он продолжительно болел после нашей прогулки в лесу, поэтому наше совместное пребывание ограничивалось однообразными декорациями подвала Уиллеров. Вчера мы устроили здесь игровой балаган и долго обсуждали предстоящую встречу с Размысловичем, будто предчувствовали в ней нечто особенное и странное. Голос Майка как-то загробно понижался, когда он объяснял свои намерения пойти в школу, несмотря на сиплые ноты в голосе и зеленоватую бледность в лице, которая придавала его глазам загадочной черноты и роднила этим с совой. Я проснулся в рыцарском шлеме и от моих движений по сторонам расползлись игровые карты. К рукам прилипли цветные карточки. Майк лежал рядом на полу и укрылся ковриком, хотя рядом с ним лежал вполне комфортный плед. Мне на глаза попалась спиритическая доска — предмет нашей вечерней интриги. Мы так решили, что если сверхъестественный мир вечно находится у нас под боком — в виде Изнанки и в виде культурных символов — то не испробовать главное изобретение Уиджа для общения этим миром было бы большим упущением. Мы полноправно считали себя готовыми к этому, потому что коллективная способность замешиваться в опасную игру выучила нас быть более смелыми и даже с блеском забавы в глазах смотреть на потусторонний страх. Когда мы сидели вокруг и ждали немыслимых ответов, то пыль вокруг застыла, как будто ожидая нарушения законов реальности и вторжения неведомого, поэтому, пожалуй, забыть появление Холли в этот момент вряд ли кто-нибудь сможет — она постаралась подчинить своей небольшой силе дверь в подвал, но, когда появилась наверху, то под нашим взором совсем забыла о том, что заставило её прийти. Стоило Холли уйти, как былое волнительное ожидание снова пустилось волной по телу. Наши сложенные руки мирно лежали на указателе, пока глаза вопросительно разглядывали воздух, но никакого движения не возникало. Как вдруг указатель медленно пополз к буквам. С реактивной скоростью мы перевели глаза на Дину, гадая о её причастности к этому, но её, казалось, тоже удивлял скользящий сам по себе указатель. Дастин решительно задал вопрос, обратившись к невидимой силе. В ответ свет в подвале пару раз моргнул. Я невольно схватил Майка за руку, которая лежала неподалёку, но, когда неполадки со светом закончились, он убрал руку. «Как тебя зовут?» — спросил Лукас. В комнате забушевал ветер. Мы больше не поспевали за указателем, который гулял по доске как ему вдумывалось, а буквы не связывались во что-то вразумительное. Я посмотрел на Оди. От ветра её тёмные локоны закружили около её лица. Она не выглядела растерянной, а наоборот излишне собранной, будто была готова атаковать пришедшего гостя. События стремительно развивались. Вслед за обезумевшей доской, которая стала парить в воздухе, сошло с ума и радио, которое издавало потусторонний шелест. Макс отпрыгнула в сторону схватилась за локти, будто в попытке укрыть себя от всего этого. «Что за чертовщина!» — воскликнул Дастин. На его лице отпечатывалось всеобщее недоразумение. Испуг отнял все краски с его щёк. После громогласного восклицания Дастина доска упала на ковёр, а указатель как упавшая монетка закружил по ней. Радио выключилось, ветер притих. Свет все ещё периодически мигал в такт едва различимому ритму часовой стрелки. Майк с Оди многозначительно переглядывались. На шее Майка гуляла выпуклая вена. Мы перевели дух и успели выровнять дыхание, прежде чем указатель снова заползал по доске без нашей помощи. «М»... — прочитал я первую букву, к которой привёл указатель. — «Ы». В. А. С. Р. А. З. Ы. Г. Р. А. Л. И. «Мы вас разыграли» — вот в какую фразу сложились буквы. Мы непонимающе уставились друг на друга с полсекунды, затем из носа Дины хлынула кровь сразу тремя каплями на ковёр, которые она не успела остановить рукавом. Майк принялся заливисто хохотать, не в силах остановить приступ каждый раз, когда разглядывал вновь и вновь наши лица. Дина посмеивалась слабее и словно лишь потому, что так делал Майк. Мы дружно и неодобрительно покачали головой как бы комментируя выходку Майка и Одиннадцать. Я пусть и выразил недовольство вместе со всеми, но довольно быстро отпустил ситуацию и под шум общего разговора протянул Дине пачку салфеток. Разговор резко прервался от внезапного крика Холли с первого этажа. Мы устремили взгляды на Майка и Оди, но они лишь растерянно пожали плечами, и тогда мы забарабанили ногами по лестнице. На этаже было сумрачно, из окон длинными лучами в комнату приникал свет от фонарей. Возле одного из окон как раз сидела Холли и держалась за штору, выдыхая воздух как маленькая собачка. Майк быстро прильнул к ней и спросил в чём дело. Она шепнула ему тихонько, что там за окном что-то происходит. Там под тенью снежных кустов соседнего дома стояла машина, а подле неё две неопознанные нами фигуры с острыми плечами от подкладок в пиджаке махались и бранились. Раздался выстрел. В гостиной появился свет. Нэнси и Джонатан спустились со второго этажа и примкнули к кругу свидетелей. Из других домов по цепочке инерции тоже стал появляться свет. Шумное зрелище сложно было оставить без внимания в этом районе, и тёмные личности это поняли, поэтому один стал копошиться с телом другого и сделал это настолько ловко, что спустя полминуты ни машины ни людей уже не было. Выборы мэра, шум в медиа из-за закрытия лаборатории, который не утихал до сих пор, Размыслович — все эти ассоциации как-то естественным образом всплывали на поверхность и это событие примешивало к ним красок. Мы не высказали этого в ту минуту и даже не позвонили в полицию, потому что Джим Хоппер оказался возле дома Уиллеров через пять минут после развернувшегося в спальном районе убийства. Он приехал, как было очевидно, с сытой и спокойной смены: лицо его не успело даже покраснеть на морозе, а вмятина между бровей пролегла словно впервые за день. Мистер Хоппер привычным покровительственными тоном указал нам сидеть дома, пока на улице кучка полицейских общалась с соседями и фотографировала забрызганный кровью снег. Спустя полчаса он упрятал Дину в авто и увёз домой. Вслед за ними остальные тоже стали расходиться, будто желая вернуться в уютный замкнутый мир, где мысли об убийстве казались неуместными. Мне не покидало ощущение того, что я просто теперь не мог уехать от Майка. Вечер выдался неспокойный и липкое ощущение пота на лбу до самой ночи не могло меня отпустить. Когда Джонатан собирался уезжать, то в ответ на моё желание остаться он наградил меня тем тяжёлым взглядом, каким смотрят на то, как что-то любимое ломается. Я распознал это всё за несколько мгновений, хотя Джонатан успел скрыть эмоции в упавшем под ноги взгляде. Я мгновенно почувствовал себя виноватым и не мог найти утешения, оставшись наедине с Майком. В моём присутствии он всё чаще избегал прямого взгляда и не искал в разговоре ничего сокровенного, довольствуясь пространными обсуждениями и отвлечёнными темами. Несмотря на то, что мы пережили в лесу, эти мелкие детали привели меня к выводу, что Майк отдалился, но я старался не придавать этому значения. «Давай спать, рыцарь великой земли. Завтра будет странный день», — устало сказал Майк перед сном, надевая на меня рыцарский шлем. В некотором роде его слова были пророческими. Я разбудил Майка. Он сонно похлопал своими совиными глазами и довольно быстро сообразил по изгибу моих бровей о том, что совершилось опоздание. Его растерянный голос завибрировал по подвалу и мы начали собираться, попутно наступая на атрибуты вчерашней игры. Метели всё ещё мучали Хокинс и не давали дорогам передохнуть, поэтому водителям приходилось быть бдительней. Школьный автобус к тому времени как мы вышли уже давно покинул поле наблюдения и увильнул за самый горизонт. Пока я наблюдал за тем, как ноги сменяют друг друга и создают хрустящий скрип, Майк решительно оглядывался по сторонам и вёл нас по тропам, срезающим маршрут. Когда на нашем пути оказался спрятанный за упавшей елью дом Харрингтонов, Майк ускорил шаг. Он ушёл намного вперёд меня, выговаривая что-то в рацию и стреляя глазами в разные стороны от нетерпения и холода. «Да, прямо на пересечении улицы за поворотом. Такая зелёная крыша, видишь?» — что-то вроде того сказал Майк, когда до меня донеслись его слова, обращённые в рацию. Я догадывался, что Майк говорил это Оди, но до последнего надеялся на его здравомыслие, потому что приводить Одиннадцать в школу на лекцию русского учёного при обстоятельствах вчерашнего убийства — ну, чем не безумие? Эта мысль, казалось, лежала на самой видной полке. Я догнал Майка и одёрнул, несмотря на то, что мы стояли посреди дороги. Второпях я хотел его образумить. В моей голове образ влюблённого идиота Майка просто не укладывался и я хотел вернуть его в реальный мир, в котором туман любви не пьянит остальных, а следовательно представлен в реальном свете и логических взаимосвязях. «Эй, всё нормально. Ничего плохого не случиться», — отмахнулся Майк, устремив взгляд в сторону дома Харрингтонов. Там возле машины копошился Стив собственной персоной и ударил носком ботинка шину, после чего от неё отлип снег. Я растерялся и почувствовал укол раздражения, но не стал останавливать Майка, когда он снова поспешно двинулся с места. За какую-то секунду, в которую бдительность моя ослабла в связи с происходившим разговором, я услышал позади драматичный пронзительный скрип. Тёмная фигура автомобиля чуть не оказалась в опасной близости рядом со мной. Но её толчком отбросило в сторону. Машина чуть забуксовала, у неё зажглись фары. У меня перехватило дух и я, остолбенев, увидел взгляд Майка полный ужаса. Округлые глаза Стива с моего расстояния тоже были весьма заметны. На другой стороне дороги стояла Дина с начинающей скользить к верхней губе ниточкой крови, и в такой расстановке, как в Клуэдо*, мы все смотрели друг на друга, будучи не в силах осмыслить мгновение аварии. Мужчина с блестящими сединами на голове придерживал затылок явно без понимания о том, что только что произошло. Мы заметили его замешательство, поэтому скорее ретировались в сторону дома Харрингтонов, скрытого под сгорбившейся над ним заснеженной елью. Когда мы пересеклись вместе в одной точке, то продолжали следить за водителем, который сидел в машине и не двигался. «Что он делает?» — спросил Майк, прищурившись от снегопада. Мы промолчали, потому что снег перьями лез в глаза и не позволял ответить на вопрос. Стив взялся за дворники машины и отряхнул их, якобы давая понять, что он возвращается к обычной рутине и ситуация на дороге его ни чуть не интересует. Мы сделали также, но я из-за спины Майка продолжил наблюдать за моргающими бледными фарами и разглядывал водителя. Как вдруг я заметил несколько ослепительных огоньков из темноты салона, как будто он сделал фото. Я указал Дине отвернуться, но было уже как будто поздно. Она мгновенно повиновалась и впилась суженными зрачками в мои, словно в них отображался этот странный автомобиль, повёрнутый наискосок в сторону забора. «Стив, нам надо догнать его!» — потребовал Майк, когда он вырулил вновь на дорогу и собирался уехать. Стив в ответ недоумённо повёл бровями, будто ещё не примерившись с столь резким поворотом событий, но Майк продолжил настаивать. Мы сели в машину и там меня охватило смущение от всей ситуации — выглядело всё так, как будто Дина спасла меня в момент, когда этого особенно не требовалось (ведь долгий тормозной путь это обычная ситуация на дороге зимой), а теперь нажила себе из-за этого проблем. Геройство Дины выросло не как принято на школьных уроках по литературе и наставлениям родителей — оно залегало корнями в лабораториях и научных регламентах, которые сделали автоматическими подобные установки. Она создавалась там на радость научным руководителям как инновационный патент для того, чтобы выполнять задания, защищать, атаковать и эти рефлексы было трудно из неё вычеркнуть. В машине Майк бережно рассказал ей о длинном тормозном пути и прочих вещах, когда угроза является преувеличенной, но никто на самом деле не знал насколько быстро и легко она примириться с новой жизнью. В ответ Оди задумчиво закивала головой. Теперь у кого-то была её фотография и свидетельство странного события, которое произошло по её воле, и нашим делом стало проследить за этим человеком и узнать кто он. Перебивая гулкий шум двигателя, мы требовали Стива снижать скорость, чтобы исчезнуть из поля зрения незнакомца, который явно догадывался о том, что мы станем его выслеживать. Мы осторожно двигались по непрерывным отпечаткам его шин и непринуждённым темпом старались не выдать наше намеренное любопытство. Маршрут долгое время был очень понятным и привычным — это была объездная дорога, ведущая к школе. Вскоре мы увидели как наш объект наблюдения сворачивает на школьную парковку, где сегодня было больше машин, чем обычно — это приезжие репортеры с острыми языками приехали делать громкие заголовки, потакающие политической повестке последней недели. Как я уже писал, Размыслович выступал краеугольным камнем среди всей этой вереницы новостей. Большая рыба для наживы журналиста. Мы оставили машину чуть раньше, чем это сделал наблюдаемый нами неизвестный, а потом побежали на его поиски. Его узкая прямоугольная машина мягко притормозила — мы увидели это чуть поодаль — и рассмотрели неуверенно высовывающего ноги из салона, суетливого взрослого человека, плечи которого периодически вздрагивали словно от холода. Он даже немного вызывал сопереживание. Глаза его воровато бегали по головам людей, а подвижными губами он что-то наговаривал себе под нос. Едва его лицо стало разборчиво, то мы обомлели — это был Иван Размыслович. Сомнений в этом не было. Красный код. Красный код. Несколько раз эти слова повторил Майк по рации, когда мы спрятались от пытливых глаз русского учёного. «Как вы могли опоздать! Вам повезло, что лекция ещё не началась, но мы заняли для вас лучшие места», — ответил по рации Лукас. Майк перебил его и ввёл в курс нынешних дел, которые теперь обстояли совершенно иначе. «Он наверняка знал об экспериментах в Хокинсе, ему дали указания замечать все странности», — выразил свои опасения Майк под конец сбивчивого рассказа. «Вы теперь просто обязаны выкрасть фотографии. Мы будем следить за ним, а вы — захватите фото!» — сказал Лукас «Все внимание приковано к этому старику, поэтому лезть в его машину будет слишком рискованно. Вы только посмотрите на неё», — Стив указал на неё и мы присмотрелись. Прямоугольная машина с хищными миндалевидными фарами действительно на фоне других авто провинциальных жителей Америки сильно выделялась. Дина посмотрела на Стива с вызовом. Чтобы её вызов был более вызывающим, она поправила шапку, упавшую на глаза, и продемонстрировала напряжённую линию бровей. Вслед за этим у нас образовался план. Пока Лукас, Дастин и присоединившийся к ним Стив предвкушали начало лекции в уютном зале, мы с Майком и Оди ждали, когда последняя подъезжающая публика скроется в здании. Когда на парковке стало значительно тише, то мы прогулочным шагом отправились в сторону машины, как будто так, невзначай, интересуемся её экзотическим видом. Я демонстративно нагнулся перед металлической загогулиной на бампере, чтобы задумчиво пожевать губу, как будто я настоящий автолюбитель, прикидывающий в голове какого года может быть этот образец. Раздался щелчок. Майк ловко пролез вглубь салона и выудил оттуда камеру. Он сел с ней возле открытой двери и стал совать ногти в щели корпуса, чтобы обнаружить ячейку с плёнкой. Когда и это вышло успешно, то он полез обратно и замешкался, в то время пока Дина с доверием глядела на меня, сжимающего плёночную катушку в ладони. «Эй, чего это вы там делаете?» — до нас донёсся возмущённый голос, прервавший нашу операцию. Я увидел неподалёку старика с придирчивым видом. Так в моём понимании и выглядят люди с излишней бдительностью — у них длинные крючковатые носы и пронзительные глаза, от взгляда которых трудно избавиться. Майк выполз из салона, Оди совершенно бесшумно прикрыла дверь, защёлкнув внутренний замок — и все это всего за две секунды. «Вы только посмотрите на эту машину, сэр! Она выглядит про-о-о-о-сто потрясно», — выговорил Майк, неестественно протянув гласную и приправив свой восторг неубедительно восхищённым взглядом на машину. У меня от этого проступили мурашки на коже. «Я думаю, что сейчас не время разглядывать машины. Вы должны отправиться на лекцию», — сказал старик, сморщив нос. Его обзор не мог обличить наше неприличное занятие, поэтому он не выглядел настолько возмущённо, насколько мог бы, будь его ракурс чуть иной. Он приблизился, чтобы получше разглядеть нас. В этом крепко сбитом мужичке я едва распознал куратора по театральному кружку, лицо которого никто в школе никогда не мог запомнить — его непримечательные черты вечно искажалась косым недовольством, поэтому долго смотреть на него люди не могли и по этой причине не вспоминали конкретных деталей. Вот и я засомневался в своей догадке. Если мои предположения были верны, то именно по вине этого куратора все поставленные школьные пьесы выглядят как доисторические пыльные руины, и даже учителя чаще всего игнорируют дни, под которые отведены его зрелища без хлеба. Да, в общем-то, и без зрелищ. «А ну-ка, выворачивайте карманы. Знаю я вас, хулиганов. Давайте, давайте, показывайте свои примочки», — сказал он, покачивая в назидание головой. Мы немедля выполнили его требование, потому что нам было нечего скрывать. Наша главная примочка стояла прямо перед его глазами и выгребала фантики из кармана дутой куртки. «А это? Вот это что? Ну-ка, дай-ка», — внимание мистера... имя которого я забыл, привлекла катушка в моих руках. Он плотоядно разглядывал её, а потом вернул назад, окинув нас не доверительным взглядом. «Вы пойдёте со мной. Я провожу вас на свои места в зале», — сказал он и направился в сторону подальше от нас. Мужчина сварливо прокашлялся за нашими спинами, словно побуждая нас к действию. Мы стали медленно перебирать ногами и оглядываться друг на друга, давая понять, что попадаться на глаза Размысловича нам воспрещено. Некоторыми жестами я как бы намекнул о побеге, ведь старик вряд ли бы угнался за нами, а плёнка была уже в наших руках. «Мы сядем на задних рядах, Размыслович нас не заметит», — в ответ шепнул мне на ухо Майк. В этом был весь Майк — вечно принимающий на себя риск и до конца удовлетворяющий своё ненасытное любопытство. Я тяжело вздохнул ему в ответ, а Оди натянула на глаза шапку и спрятала голову в опасливо поднятых плечах. Пока мы шли, моя рация ожила. Обрывки озадаченного голоса Дастина разнеслись кротким резонансом от стен коридора, и я тут же подавил сигнал, выключив аппарат с мыслью о том, что обсудим предмет разговора при встрече. Вслед за этим коридор стал всё больше наполняться людьми, которые бесцельно топтались на месте будто ждали собеседования. Когда мы подошли к залу, то заметили, как скопление недоумевающих людей всё чаще оглядывалось по сторонам, распространяя между присутствующими коллективное чувство тревоги. Мы поняли, что лекция ещё не началась. Размысловича нигде не было. Когда мы возле зала слились с толпой, то отделались от бдительного старика и отыскали своих друзей, которые с особой тайной в глазах посмотрели на нас пришедших с мороза. Они сказали, что Размыслович ни разу не появлялся, а хлопочущий об этом мистер Кларк испытывал глубочайшее недоразумение, потому что никто и ни где его не видел. Как мог исчезнуть человек, который находился под прицелом десятка сотен человек? Плохой день только набирал обороты. Всё, что теоретически обещало быть занятным, стало непонятным и запутанным. Мы как будто наблюдали за разрушающимися на каждом шагу алгоритмами, которые раз за разом, казалось, уже не могут больше удивить. Но у них это получалось снова и снова. Следующей чёрной краской на картине этого дня был Джим Хоппер. Он столкнулся с нами на пересечении коридорного угла, и его сменяющиеся гримасы были настолько устрашающими, что одних описаний словами будет маловато. Сначала он, казалось, забыл обо всём на свете, и глаза его потухли как схлопнувшееся тело звезды в космосе. Затем он стал медленно расправлять спину, как удав перед нападением, и попутно выстреливал глазами Майка и Одиннадцать, вместе с этим выстраивая в воображении последовательную картину, которая объясняла ему самому их присутствие. Косвенно он затронул взглядом меня. Потом Хоппер жарко выдохнул, обжигая своим выдохом наши лица; его усы злобно пошевелились, а глаза, свирепо сверкающие из потемневших глазниц, оценивали потенциал прилюдной казни. Я был настолько испуган этим зрелищем, что не успел обратить внимание на реакцию Майка, которая явно заслуживала бы сейчас красноречивого описания. «Встретимся в двадцать восьмом кабинете через пять минут», — низко проговорил он, старательно отводя глаза от нас в сторону снующих людей, чтобы то ли не разразиться гневом, то ли не выдать своей причастности к Оди. Этот кабинет был самым дальним на первом этаже. В нём никогда не проходили уроки, потому что тут ненароком из-за, как это бывает, некоторых ленивых неизвестных во главе со страдающим нарколепсией заведующим, образовалась гримёрка для школьного театра. В этом помещении, отведённом изначально под уроки, бесхозно и с редкой потребностью в использовании обитал хлам вроде сломанных столов и стульев, которые шли на реквизит для унылых постановок. Обычно этот кабинет закрыт на ключ, поэтому мы не смогли оказаться внутри, но с провинившимся молчанием стояли снаружи и моргали, беспомощно глядя друг на друга и ожидая своей участи. Майком было решено, что Дастин и Лукас не пойдут вместе с нами, чтобы держать связь с происходящим. К тому же, если Размыслович объявиться, они не будут в опасности, но будут поддерживать нашу причастность, если наше наказание продлиться надолго. Через обещанных пять минут долговязая и суровая фигура Хоппера показалась в коридоре. В его руке позвенивал ключ, одним движением руки сунул его в замок и рывком открыл дверь, в которую мы проскользнули, как маленькие утята. «Я думал, что вы достаточно взрослые, чтобы понимать кое-что о ситуациях, в которые нельзя соваться, но жизнь вас ничему не учит, — Хоппер начал свою тираду с ровных нот, будто и вовсе вёл будничную беседу. — Я не понимаю, как после того, что вы вчера видели, ты мог надоумить Джейн сбежать из дома?» — выговаривая последнюю фразу, он всё-таки с усилием надавил на связки и положил руки на пояс, словно придерживая ими себя на месте. Настолько сильно его беспокоило присутствие Дины здесь. И, боюсь, ситуация была бы куда хуже, если бы мы поведали ему о фотографиях, которые мы выкрали у Размысловича. «Джейн, — обратился он к Оди, упирающейся ладонями косую спинку стула. — Не вздумай трогать замок, ясно? Вы будете сидеть здесь, пока всё не закончится», — Хоппер направился к двери и вышел за порог кабинета, чертыхнувшись с шипящим звуком себе под нос. Перед тем как хлопнуть дверью, он обернулся на нас и нервно дёрнул плечом, после чего дверь спрятала нас от его вида. «Плохо дело», — образовавшуюся тишину заполнила фраза Дины. Выговорив её, она вздохнула так сильно, что ее фигура ссутулилась. Майк, казалось, замерз — его заледеневшие конечности напряженно прилегали друг к другу, а горечь на лице явно обличала стыд. В такие моменты, когда его самости был нанесен урон, он уходил в себя и выбрасывал электричество в пространство, которое накаляло воздух. Оди стояла неподалеку от него и порывалась как-то подступиться, но явно не находило слов. «Он прав, — выдал я и почти споткнулся о свои слова. Сразу не успел понять, как они вырвались из моего рта. — Ты не послушал меня и даже на секунду не засомневался в том, что это просто идиотская идея. Это самая глупая ситуация, в которую ты умудрился всех завлечь». Я впервые позарился на критику действий Майка. Что-то зачесалось внутри, чему-то больше не нашлось места в хранилище. Слова порезали воздух и с испугом были приняты адресатом. В глазах Майка развеялось несладкое чувство пылкого стыда, и теперь он смотрел на меня с абсолютным непониманием и вместе с тем озарением, словно мои слова одарили его новым видением мира. «Я думал, что ты на моей стороне» — вот что говорил его взгляд. Да, прежде я никогда не ассоциировал слово глупость с Майком. В общем-то и сейчас не осуждаю его, потому что знаю его устройство и давно принимал это как что-то свойственное именно ему. А поскольку я люблю его, то как будто и эта Майковская часть была тоже мною любима. Хотя в тот момент мне показалось, что еще немного, и я бы стушевался перед этим его взглядом, но я не поддался слабости и решил еще раз наступить себе на горло. «Ты иногда бываешь очень слеп от своего бесстрашия. И глуп. Ты вечно подвергаешь всех риску из-за своего безрассудства и кому-нибудь обязательно придется за это расплатиться. Неужели ты этого не понимаешь? Ты даже не можешь в этом признаться». Майк мрачно смотрел куда-то в пустоту, огорошенный выпадами в его сторону. Его губы, которые он облизывал пока боролся с внутренними противоречиями, влажно блестели. Казалось, что на него вновь напала температура. Если раньше Дина будто еще имела что сказать, то теперь она застыла с полным не пониманием своей роли в происходящем. Умению выходить из конфликтных ситуаций явно в лаборатории не обучали, а познать это на первых порах общения с миром — задача сложная. Оди напоминала мне в тот момент иностранку, которая услышала ругань на чужом языке и была не в силах проникнуться тем, что было нашей с Майком тайной. Вовремя проголосила рация. Дастин рассказал, что Размыслович не объявился, а люди ходят по всей школе, заглядывают в кабинеты и пытаются его найти. Майк засунул руку в карман куртки и достал оттуда смятую бумажку. Он положил её на колено, разгладил и протянул Оди. На ней была бледная чёрно-белая фотография Размысловича из газеты, который скромно улыбался и был вроде бы очень даже доброжелателен; а внизу текст «Живая легенда физики Иван Размыслович прочитает лекцию в Хокинсе». Дина взяла листок и, как боец получивший задание посмотрела на Майка крайне серьёзно. Пока она сидела с завязанными шарфом глазами, мы с Майком сидели напротив друг друга и молчали. Минута, вторая. На третьей Оди вцепилась в край стола, за которым мы сидели и, казалось, что-то увидела. Мы оживились. «Видишь что-нибудь?» «Нет, нет. Это была не моя... ошибка, повторюсь, вы что-то... путаете, — сказала Дина, запинаясь. — Пожалуйста, отпустите меня. Там репотеры... репорторы», — она пыталась выговорить незнакомое слово, после чего под её носом чёрной каплей покатилась кровь. Мы с Майком переглянулись. Мне кажется, что у нас в голове была одна и та же мысль — Размысловичу угрожал американец. Что бы это значило? «Вы говорите о том, что не имеет ко мне никакого дела, я не работаю в лабораториях»,— Дина стала лучше поспевать за словами, которые говорил Размыслович, которого она видела в своей голове. Её побелевшие пальцы отпустили край стола. «Дина, где он сейчас?» — спросил Майк. «Он... здесь», — ответила она. Мы с Майком снова переглянулись. На этот раз глаза Майка тревожно округлились. Я стал вертеть головой по сторонам и заглядывать в тёмные углы, в которых неподвижно прятались груды стульев и коробок. «Ты имеешь в виду в Изнанке?» — переспросил Майк, наклонившись к ней ближе. «Нет, здесь», — она вытянула руку в воздухе и опустила вниз, мешая распахнутой ладонью воздух. В том месте, куда указывала её ладонь, был пол. Мы прильнули к нему и стали разглядывать в попытках найти дверь, ведущую, быть может, в потайной выход. Я приложил ухо к пыльной доске и услышал едва заметный глухой звук голоса, вибрации которого проходили сквозь пол, теряя всякий заключённый в нем смысл. Подвал. Майк немедля сообщил друзьям о том, что увидела Дина, потом отложил рацию и стал деловито ходить кругами, словно обдумывая что-то. «Мы не можем просто сидеть здесь и ничего не делать», — выдал вдруг он с нетерпением. Его глаза в первую очередь задержались на мне, будто требуя моей реакции. Я молчал и перебирал пальцами катушку в кармане куртки. Дина, получившая его взгляд следом за мной, поёрзала на стуле и тоже промолчала. Встреченный молчанием, Майк резко остановился как вкопанный и стал смотреть в окно, будто там что-то происходило. Он отодвинул пыльную гардину и потянулся к ручке, торопливо прокручивая её в разные стороны. Ручка поддалась и окно отворилось. Потянуло холодом. Майк забросил одну ногу на подоконник и собирался было выходить наружу. Там до земли было рукой подать. «Мы можем уйти отсюда, но тогда меня выпустят из дома очень не скоро. Это уже не говоря о том, чтобы ходить ко мне в гости...», — Оди остановила его и взяла за руку. Пыл Майка ещё некоторое время догорал на наших глазах — его пальцы отстукивали неразборчивые ритмы по поверхности подоконника. Ему словно было неудобно сидеть, поэтому он менял положение, садился на пол на колени и прислушивался к протяжным звукам, которые оттуда доносились. Вдруг к вам в дверь постучали. Голос спросил о том, есть ли там кто-нибудь. «Нэнси?» — спросил Майк, первым опознав голос зовущего. «Майк? Ты что там делаешь? Почему дверь закрыта?» — спросила в ответ Нэнси. Майк всё объяснил в двух словах, не потрудившись раскрыть для Нэнси все причины. «Размыслович у вас? — спросила она. — Вы его прячете?» — осведомлённость Нэнси о проделках Майка вполне могла полагать на этом основании всё что угодно. Это не казалось чем-то парадоксальным. Мы опровергли предположение Нэнси, но она будто не поверила и снова попыталась повернуть ручку двери. «Если вы скрываете что-то, то у вас будут проблемы. Вам проще признаться в этом сейчас, его ищет вся школа», — сказала Нэнси немного жалобно и ещё раз прокрутила ручку. Майк настоял на нашей правде, а вскоре из глубин коридора донёсся посторонний голос, оповещающий о том, что учёного нашли. Нэнси отпустила ручку двери и её резво постукивающий по полу каблук подсказал, что она ушла. Всё смолкло. Рация молчала пока наши друзья были в эпицентре интересных событий. Дина покоила голову на плече Майка, безучастно высматривая темноту в углу кабинета. А я подумывал о том, чтобы попросить у Майка прощение за свою былую грубость. При этом мне не хотелось так сразу давать заднюю, не услышав никакой обдуманной реакции Майка, но чем дальше шло время, тем меньше мне хотелось её ждать. «Майк, — тихо позвал его я. От предстоящего разговора в голове стало чисто и пусто, будто весь план, которым я вооружился, куда-то пропал. — Мне хотелось сказать, что я...», — просить прощения никак язык не поворачивался, потому что мне действительно не хотелось этого делать. Я почувствовал, как моё лицо невольно исказила гримаса, предчувствующая на языке невысказанную фразу, от которой было несладко. «Если ты хотел попросить прощения, то не стоит. Мы все прекрасно знаем, что я облажался и понесу наказание», — сказал Майк, облегчив мне задачу. Мне вдруг стало горько. Я высыпал такие дерзости в его сторону, он молча снёс это всё, а теперь так благородно отмежевался от моих «извинений». Я впервые за это время поднял на него ровный и честный взгляд. Пока Дина отстранённо смотрела в темноту, ладонь Майка лежала у неё на лбу. Его белеющее на снежном свете лицо совершенно не блестело, словно впитывая в себя весь рассеянный свет февральского дня. Мне стало не по себе от его вида. Я невольно его сравнил с видом человека, всего-навсего удачно разрешившего проблему. Была в этом какая-то неуловимая безучастность, идущая вразрез с той грандиозной остротой чувств, возникшей на фоне моих грубых высказываний. Чувствуя в груди разрастающееся угнетение, я стал молчать. «Дай мне её сюда», — сказал Майк, протянув ладонь в воздухе. Я, привыкший к прокручиванию катушки в кармане, с недоверием посмотрел на его ладонь. «Я её уничтожу», — решительно продолжил он. «Нет, — прохладно ответил я. — Я отдам её Джонатану, чтобы он распечатал все снимки. Может, нам удастся ещё что-нибудь узнать». Майк одобрительно кивнул, после чего устало откинул голову назад. Его состояние явно было намного хуже, чем казалось внешне. Через пятнадцать минут врата нашего заточения отворились. В дверях появился хладнокровный Хоппер, за которым проследовала Дина, наградив нас напоследок едва обнадёживающей улыбкой. Мы проследили за ними до конца коридора и она достала рацию из кармана, демонстративно нашептав в неё что-то. Явно это означало, чтобы Майк ей позвонил вечером. Мне стало как-то легче. Ведь ничего хуже уже быть не могло, верно? «Конечно, ему мало кто поверил. Забыть таблетки и упасть в обморок в кабинете, в который он зашёл, якобы, по ошибке, хотя мы заглянули во все помещения, что были в школе. Я хочу сказать, что это не слишком убедительно», — рассуждал Джонатан, когда мы ехали в машине домой. Я попросил его описать свои эмоции по поводу сегодняшнего дня, утаив от него то, во что был замешан. Я смотрел на окружившие нас ели, верхушки которых затрагивали медленно наступающие ранние сумерки. Цепочка деревьев бесконечно мелькала в глазах, действуя как часы в руках гипнотизёра. Неведомая сила печали прибивала меня ко сну. «Жаль, что ты всё пропустил. Лекция была очень увлекательная, пусть и омрачённая неполадками в начале, — продолжил Джонатан, пожав плечами. — Все эти заголовки в газетах о том, что он злой русский, засланный к нам, чтобы выполнить какой-то план по захвату научных идей... Мне кажется, что Размыслович больше вызывает жалость и чувствует неуверенность на неродной земле, где ему всё чуждо. Ещё это давление прессы... — рассуждал он. — Это делает теорию его исчезновения из-за пропущенного приёма таблеток довольно правдоподобной», — Джонатан кивнул головой, будто соглашаясь со своими догадками. Я продолжал молчать, не испытывая никаких эмоций насчёт сегодняшних событий. Мой рассказ увёл бы разговор в совершенно другое русло, но... «Да что с тобой? Грустишь, что пропустил лекцию?» — спросил Джонатан, похлопав меня по плечу и отрезвив от гипнотического воздействия деревьев. «Нет, — покачал головой я. — Если честно, то..., — немного поколебавшись, я всё-таки продолжил. — Я просто поругался с Дастином. Я осудил его поступок», — в этом вопросе я снова проявил неискренность и увильнул от правды. «Вот как. Справедливо осудил?» «Не знаю. Но я чувствую, что всё сделал правильно». «Трудно что-то посоветовать, не зная о сути вещей, но я думаю, что у вас всё наладиться, — Джонатан смягчил взгляд и с какой-то любовью посмотрел в узкий коридор посреди стен из снежных елей. — Может быть, это из-за девушки?» — спросил он с усмешкой, от которой я опешил. Ответ «да» почему-то первым явился перед глазами, хотя суть конфликта была вовсе не в этом. Меня насмешила в этом вопросе какая-то издевка, обнажаюдая тайну, которую мы хранили во взглядах. Или как будто Джонатан тешил себя надеждой, что я и правда влюблюсь в девочку, уподобившись Майку. Я отрицательно кивнул головой и замолчал, не желая развивать эту тему. Мой взгляд привлекли горящие в переднем зеркале отблески фар от ехавшей за нами машины. Они блестели в нём и до этого, но теперь свет стремительно увеличил яркость и заставил меня обернуться назад. Джонатан тоже успел обратить на это внимание и пришёл в замешательство, не успевая смекнуть куда ему повернуть, чтобы пропустить вперёд этого оголтелого ковбоя на узкой дороге. Вслед за блеском фар, прозвучал сигнальный звук. Водитель будто намерено ехал на нас и угрожал, либо просто потерял сознание и упал на руль. В обоих случаях было необходимо предпринимать какие-то действия. «Чёрт! — прокричал Джонатан, не в силах найти место для съезда. Ему приходилось увеличивать скорость, чтобы выиграть время. — Чья это машина?!» В тени от елей было трудно опровергнуть впечатление о том, что машина была незнакома. Я её не узнал. На горизонте показался выезд на широкую дорогу, где можно было сполна развернуться, поэтому Джонатан ускорился, пока я, ослеплённый светом фар, примыкающим к бамперу, старался высмотреть номер машины и лица людей с переднего сидения. Но всё это не помогло избежать столкновения. Сзади раздался звук упавшего оземь металлического бака, меня по инерции потянуло вперёд. Машину ещё немного прогнало на пару метров, но в конце концов она остановилась, встав поперёк дороги как ком в трахее. Джонатан схватил меня за плечо. Глаза его тревожно мигали, выискивая на моём лице следы урона, которого, разумеется, не было. Быстро охватив взглядом все, что было в поле его зрения для подтверждения целостности, он выскочил из машины, а я — вслед за ним. Мы увидели примятый бампер, в который утыкался нос элегантной серой машины, и девушку, выплывшую из задней двери как приведение. Она выглядела, казалось, более напуганной, чем мы с Джонатаном. «Уилл Байерс?» — спросила она потускневшим голосом. Я вопросительно посмотрел на девушку, будучи не в силах обозначить её имя также, как она сделала с моим. Я её не узнавал. В моём окружении не было девушек с чёрными глазами как у Клеопатры и игольчатыми ресницами, которые обрамляли серебряный ободок её глаз. Из них посыпались слёзы, когда Джонатан стал стучать в окно водителя. Она в ужасе сжалась и прикрыла рот. Наконец из машины вышел виновник происшествия — это был мужчина старше Джонатана с крепкой высокой шеей. Несмотря на выпады Джонатана, он не вёл себя агрессивно и сдерживал попытки моего брата сломать ему нос, хотя лицо его пылало от внутреннего сопротивления, будто он жаждал пуститься в ответную схватку. Джонатан размахивал руками, угрожал полицией и не пытался огородить себя от других зловещих планах о расправе. Продолжалось это до тех пор, пока к нам не подъехала машина, которой мы мешали проехать. Это заставило незнакомца молча кивнуть девушке, чтобы она села внутрь, а сам он, скупясь на щедрые извинения, но обещая возмещение ущерба, сел следом обратно. «Если надо, то я его сам заставлю чинить машину. Он ещё попляшет», — с этими словами Джонатан сел за руль и дрожащими руками повернул ключ зажигания. Я заметил, как его кожа вокруг глаз порозовела, а ресницы слиплись от проступивших слёз. Когда мы выехали на большую дорогу, Джонатан заявил, что отправляется в полицию, чтобы этого гонщика настигло правосудие. А я никак не мог перестать думать о девушке, которая смотрела на меня как на свой ночной кошмар.