Дневники Уилла Байерса

Мне снился свет. Сперва он мягко скользил по глазам, а потом стал приближаться и становился ярче, пока не пронзил всю темноту. От этого сияния всё стало искриться. Снег превратился в космическую пыль, как будто свет принадлежал упавшей на нас звезде; будто она раскололась на миллионы частиц, которые мерцали, как пузырьки в лимонаде. От яркости стали болеть глаза. Я сумел разглядеть лежащего рядом со мной Майка. Казалось, он безмятежно спал, окутанный этим коварным ослепляющим свечением. Я сжал его пальцы внутри варежки и хотел разбудить его, но вдруг заметил, как он стал исчезать. Окружающий нас свет поглощал его и образовывал светлую пустоту. Я почувствовал как в животе усиливается паника. Он таял у меня на глазах, совсем как какая-то голограмма. Впав в смятение, я начал сильно сжимать его ладони, вкладывал все последние силы, чтобы он остался со мной. Но вскоре я уже не смог разглядеть его подле себя и не чувствовал в своей руке его холодных пальцев. Тогда в горле стало царапать и у меня сильно закружилась голова. От боли и холода тело затрясло, и я словно слепой стал ощупывать пространство вокруг и пытался понять где я. Всюду было только бурлящее сияние частиц и мерцание светлых пятен. Я помню, как у меня дрожали челюсти и как пульсировали виски; помню, как из моих порезанных светом глаз посыпались слёзы и горечь. У меня вовсе не было понимания о том, что вообще происходило и вся палитра ощущений была сосредоточена на боли, которая захлестывала сердце. Эта пронзительная агония полноводьем наполнила мой разум как смертельная отрава. Я разучился всему, что мне было дано от рождения: дыханию, контролируемым двигательным функциям. Несмотря на это, у меня не было другого выхода, кроме как вновь и вновь пытаться выбраться из иррациональной картины, вызывающей боль. Я услышал шелест листьев. Такой бывает в чаще леса перед грозой — нарастающий шипящий звук, голос леса. В этом шелесте я разобрал несколько слов и тогда я понял, что это было несколько голосов, образующих бессвязную речь. Они суетились, указывали, дрожали и, кажется, спрашивали. Я не понимал. Я не успел возликовать о присутствии посторонних как о надежде на спасение. Кажется, что беспощадный свет и холод лишили меня понимания о реальности, в которой я находился. Я думал только о смерти Майка, но это не происходило в рамках логики — я всецело тонул в трагической скорби никак не осмысляя её трезво. Это заставило меня тянуться к голосам через массы света, давящие со всех сторон. От моих движений свет рассыпался и в виде крошек попадал мне в глаза, как будто разбитое стекло. С трудом смыкая дрожащие челюсти и захлёбываясь воздухом, я едва мог связать буквы между собой, но зато мог отчётливо произнести его имя. От этого голоса́ переполошились пуще прежнего. Они стали ко мне ближе. Вместо ответа я ощутил на своих щеках мягкое, почти ангельское касание. Я вновь упал и, лёжа на спине, почувствовал, как моё лицо намокло. С него за шиворот стекала вода. В лучах искристого света невидимая сущность снова нашёптывала что-то невнятное ласковым тоном, будто хотела, чтобы я успокоился. Но я не мог и не хотел успокаиваться, поэтому нехотя уворачивался от ласки и пытался снять со своего лица чьи-то руки. В ответ на моё сопротивление я почувствовал рядом с ухом горячее живое дыхание, а потом голос произнёс: «С ним всё хорошо, мы скоро будем дома». Дальше я, по всей видимости, потерял сознание, потому что пережитый шок отнял у меня всю энергию. Свет резко выключился, и в темноте я провёл ещё какое-то время, прежде чем пришёл в себя. Следующий раз я очнулся от резкого звука и толчка в бок. «Обгоняй его», — сказал знакомый голос. Мне захотелось пошевелиться, чтобы разглядеть суету, но ни одна из частей тела не подчинялась моему желанию. Глаза полностью открыть тоже не удавалось. Как будто свет повредил их, отчего во тьме мигали пятна от осколков. Тогда я стал слушать. Был отчётливо слышно как воет низким басом двигатель, а где-то сзади на улице пронзительно завопил похожий на полицейский сигнал. «Он, кажется, не позволит нам обогнать его», — это был голос мамы, я точно его опознал. Думать трезво не удавалось, потому что мысли едва формировались в нечто цельное. Но одно из ощущений принесло мне облегчение. Я понял, что вероятней всего находился в безопасности и леденящий душу и тело кошмар меня миновал. Но, несмотря на это, я вдруг почувствовал удушье и усиливающийся сердечный ритм, который с новой силой заставил саднящий орган биться об рёбра. Страх. Из живота в горло проникло что-то колючее. Я вспомнил, как из моих рук пропали холодные ладони. От этого мои пальцы напряглись и впились во что-то мягкое. Я услышал собственный стон. «Он пришёл в себя», — услышал я. От возгорания внутренней паники ко мне вернулись некоторые силы, и теперь я снова хотел пытаться спросить о Майке. Среди ослепительных пятен мне удалось различить силуэт обернувшегося ко мне человека с переднего сидения. «Он едет в другой машине. Вместе с Хоппером и Диной», — голос принадлежал Джонатану. Все было искажённо, замедленно. Майк в безопасности. Я почувствовал, как возникшее острое чувство, впившееся мне в горло, притупилось. Затем упало зрение. Я уже не слышал то, о чём меня в последствии спрашивали. Мои мышцы избавлялись от нервного напряжения и слабели. Дыхание вновь пришло в норму. Тело становилось всё более и более неподъёмным, пока я полностью не окаменел, после чего опять впал в бессознательное состояние. Это было странное состояние. Неуютное, болезненное. Не похоже на обретённый покой. Мне снова пришло видение. На этот раз оно имитировало происходившую в реальности поездку в автомобиле, только кроме мирного гудения двигателя я ничего не слышал, но видел лучше прежнего. Я посмотрел сверху вниз на своё тело, упрятанное на заднем сидении. К своему удивлению я обнаружил, что за рулём никто не сидел, хотя при этом машина двигалась вперёд по шоссе, освещая фарами путь. В этом видении у меня было достаточно сил, чтобы чувствовать себя здоровым, но атмосфера вокруг не была таковой. Пустота была угнетающей, как будто я находился в минималистичном панорамном снимке. Когда я повернул голову направо, то в меня вонзились глаза Дины. Я практически в них врезался, словно спящий водитель фуры, и был обескуражен её устрашающей энергией. Эти глаза на миг подсветились янтарным блеском, и я разглядел, как она прижимала к себе Майка. Её пальцы ревностно сжимали его волосы и впивались в ткань куртки. Она выглядела враждебно по отношению ко мне, но затем её решительный взгляд тронула печаль, отражающая мою собственную. Мне стало её жаль. А ей как будто меня. Я видел, как быстро вздымалась её грудь, а чёрные глаза наполнились блеском. Она ещё сильнее прижала к себе Майка, на впалых щеках появились влажные дорожки. От наблюдаемой иллюзии моё нутро всколыхнула особая смесь чувств. Боль, отчаяние, радость спасения. Они вместе выглядели как одно целое, словно их по отдельности не существовало — только в виде этого трагического симбиоза. Я хотел прикоснуться к ним, но при этом чувствовал, что если сделаю это, то всё закончится и исчезнет. Сон был очень уязвимый, как паутина, которую легко разрушить касанием пальца. Поэтому я просто смотрел в глаза Оди, в то время как она ни на миг не сводила свои, будто требовала моего взаимного взгляда. Она прошептала: «Ты спас нас».

(Заметки на полях карандашом: Нас? Я уверен, что она сказала именно так, хотя я прекрасно знал, что кто как ни она найдёт нас в снежной траншее в глубине леса? В то время как мы с Майком плыли в одной лодке — в равной степени две жертвы несчастного случая.)

Она отражала мои чувства в своих глазах и это путало меня ещё сильнее. Дина опустила взгляд и посмотрела на Майка. Затем прошептала: «спасибо». После этого сон разрушился. Всё исчезло. Я обесточился, оказался в темноте и вновь увидел свет очень не скоро. Откуда-то из далёких глубин необъятной тьмы я услышал клокочущий шум, который вскоре превратился в неразборчивые обрывки слов. На их фоне звучал мирный писк электроприбора. Кто-то позвал меня по имени. Мне неистово хотелось спать, поэтому я вовсе не собирался открывать своих глаз. Я чувствовал, как пульсировали нагретые виски, но изнутри всё ещё поднимался холод, лежащий растаявшим осадком где-то в глубине тела. «Ты нас слышишь?» — спрашивает гoлoc. Тогда я всё-таки заставил себя открыть глаза. Лучи света как стрелы пронзили зрачок, поэтому я поморщился и закрыл их обратно. «Эй, дружище. Больницы стали твоим вторым пристанищем, верно?» — спросил Джонатан. Я вдруг понял, что он держал меня за руку. Сила манящего сна совершенно не позволяла мыслям собраться в толковую кучу. Мне не удавалось понять что от меня хотят. В этом состоянии неполноценного пробуждения на меня продолжали обрушиваться разные слова, но я не мог найти ответа, потому что мне страстно хотелось пить. Или есть... Или утолить какую-то ещё потребность, которая назойливо давала о себе знать. Как будто в эти дискомфортные мгновения меня посетило ощущение, что что-то точно было не так и мне нужно что-то изменить. Что-то восполнить. От этого стало крайне неудобно лежать. Простыни своей шершавостью раздражали поверхность кожи, а воздух вокруг запах аммиаком. «Детка, мне позвать врача?» — спросила беспокойно мама. В щелях глаз мелькали раздражающие полоски света, но мне пришлось открыть их, чтобы найти источник возникшего дискомфорта. Я увидел потолок палаты, маму, Джонатана и вошедшего в палату врача, уткнувшегося в большую тетрадку. Я сделал попытку повернуть голову в сторону, но мышцы шеи как будто заржавели, мне еле удалось пошевелиться. Тем не менее, я всё же смог увидеть и остальных присутствующих — кажется, это были Хоппер и Нэнси. «Привет, Уилл. Как ощущения? Мы пытаемся тебя немного согреть», — сказал врач. Моя спина непроизвольно изогнулась, подтолкнув меня к тому, чтобы я встал. Возникший рядом врач заботливо зашипел и дотронулся плеча. Он сказал, что мне не рекомендована активность. От этой сцены под кожей правой руки заползал катетер. Все вокруг как-то странно переглянулись, в воздухе сконденсировалось облако из всеобщей тревоги, которая усилила моё дыхание. Электроприбор зафиксировал ускоренный сердечный ритм. Я помню, как воздух в очередной раз вышел из моих лёгких с каким-то непонятным звуком — я пытался что-то сказать или спросить. У меня закружилась голова от попыток сообщить всем то, что для меня самого было тайной. Тогда до моего плеча снова дотронулись. На этот раз сильнее и увереннее. «Вам не стоит переживать, он приходит в себя, это нормально, — кажется, что так сказал доктор, обратившись к собравшимся вокруг меня гостям. — Вам стоит уйти, присутствие посторонних его тревожит», — добавил он. Пусть меня это вовсе не тревожило, но пространство палаты тем не менее опустело, свет приглушился. Я лежал с закрытыми глазами и наблюдал за тем, как бился в груди жар, отбрасывая по телу пульсирующую волну. Наряду с остатками холода в теле она вызывала озноб. Кто-то держал меня за руку. Пальцы такие осторожные, прикосновения нетребовательные. Так меня держал за руку только Джонатан. «С ним всё хорошо, он ещё не пришёл в себя, но его состояние улучшается», — сказал он. Эта информация обладала целительными свойствами. Благодаря ей озноб испарился, остатки дискомфорта вышли через пот на поверхность тела. От возникшей лёгкости на меня напал очередной холодный сон, который не согревался шерстяными одеялами. Мельком проснулся снова, когда мама вошла в палату, чтобы разбудить уснувшего Джонатана. Светлый день знаменовал следующее пробуждение. Оно сопровождалось усталостью, поэтому шевелиться не хотелось, пусть ум и стал бодр. Я был рад возвращению мыслей. Теперь я отдавал себе отчёт в происходящем и понимал если не всё, то многое. Долго я лежал не шевелясь и с вялым интересом следил за своими воспоминаниями о минувших событиях. Когда я оглянулся впервые, чтобы осмотреть палату, то увидел Майка, который лежал на соседней кровати и спал. Так просто и так близко! Я не заметил, как встал с кровати и чуть не упал на кафель от подскочившего давления: я ведь очень долго лежал и не знал, длилось это одну ночь или несколько суток. Я ухватился за предметы стоявшие рядом, чтобы выровнять своё положение в пространстве, и возник рядом с лицом Майка — таким же, каким я его помнил последний раз. Бледное, невозмутимое, как посмертная маска. Лежавший на его щеках румянец казался немного неестественным и болезненным. О Майке вместо него самого говорили электроприборы. Цифры блестели на приборных панелях и регулярно колебались. «Я был бы рад умереть с тобой вместе». Я шевелил глазами, выдыхал какие-то полуслова, но так и не предпринял никаких попыток будить своего друга, поэтому сел на край его кровати и угомонился. В палате было тихо и стерильно — всё как подобает палатам. На улице коварный снегопад без всяких истерик застилал землю, увеличивая сугробы. Я понюхал свою кожу — горький лекарственный запах. Ткнул пальцем в синяк на сгибе локтя. В том же самом месте у Майка стоял катетер, из которого в его кровь поступало какое-то лекарство. Я дотронулся его руки и обрадовался её теплоте. Моё внимание раскачивалось лениво как на волнах от одной вещи к другой. Без излишнего волнения я наблюдал за палатой, изучал окружающую нас гармонию порядка. Казалось, что тиканье часов, сопровождающее страдания пребывавших в ней прежде людей, было важным законом, константой, по которой запутавшийся разум мог найти ориентир. Мягкие тени в углах стен медленно серели, означая наступающие сумерки, но Майк всё ещё спал и совсем не беспокоился о законах времени и о каких-либо ориентирах. «Сейчас около минус двадцати и сильный ветер. Где-то через часа два у нас закончатся силы, чтобы поддерживать самостоятельно выработку тепла». Его покой на лице оказался для меня очень заразен, поэтому моя голова вскоре снова потяжелела, я уснул прямо на койке Майка, свесив ноги. Одно состояние очень стремительно сменяло другое. Из-за множественных эпизодов пробуждения я перестал понимать, где была явь, а где сновидение. В палате всё время было одинаково скучно и тихо. В мой сон врывались всякие звуки, незнакомый мне шёпот, незнакомые шаги. Сквозь сон я чувствовал, как мои волосы колыхались на ветру, а на лице было приятное чувство закатного света. Солёный вкус во рту дополнял картину ощущений, как будто во сне я встречал закат на берегу моря и хранил в животе чувство тихой радости. Мой сон скоро развеялся, когда в палате потемнело. Оказалось, что закатный свет, пробивавшийся через мои веки, был светом от близлежащей лампы, а мои волосы перебирал не ветер, а осторожная бессильная рука. Сглотнув солёный привкус лекарств и голода, я поднял голову и столкнулся с взглядом Майка. Я его не видел прежде таким слабым. Несмотря на это, его глаза живо блестели от радости. От прохрипел что-то приветственное. Он хотел сказать что-то ещё, но не мог подобрать слов — то ли от слабости, то ли от странности всего происходящего. «Я потерял счёт времени, — проговорил я. — Тут будто день длится пару часов, вечно темно за окном». Мне не хотелось задавать ему вопросы, как это делали со мной. Анализировать своё состояние и ещё рассказывать кому-то об этом было нелегко. Это тратило много усилий. «Здесь никого нет», — сказал я, когда Майк сделал попытку оглядеть палату. Я заметил, как на стуле рядом лежали оставленные кем-то вещи. Белые стены, белые простыни. Казалось, что мы никуда не делись из снежной траншеи и до сих пор в ней пытались согреться. Майк вновь опустился на подушку и не сводил с меня глаз. «У меня было видение. Их было много, но одно из них было такое странное... Мне привиделось, что на нас упала звезда и засияла в пять тысяч кельвинов, — сказал я. — Мы лежали в яме из снега также, как до этого, но потом ты исчез. Свет забрал тебя». После последнего слова в палате стало ещё тише, чем было прежде. Я потупил взгляд в сторону тёмного угла под своей кроватью, а когда вновь посмотрел на Майка, то увидел его растущую растерянность от попытки вспомнить минувшие события. Внутри меня что-то чертыхнулось. «Я думал, что ты погиб. Я имею в виду, что мне действительно так казалось...» «Я жив на шестьдесят процентов, — ответил Майк, утерев нос. С его щек скатились слёзы. — В будущем хотелось бы на сто, но это мы посмотрим». Он улыбнулся и я ответил ему тем же. «Я в этом не сомневаюсь», — я взял его за руку, лежащую на белом одеяле снежного цвета. У меня в груди появилось чувство, по силе во много раз превышающее что-либо из всех моих прежних вялых ощущений. Словно в работу пришёл новехонький карбюратор. «А у тебя были какие-нибудь...видения? Может, образы?» Брови Майка опустились, на его лице отразилась лёгкая задумчивость. «Я помню... — начал было он. — Я помню, как ехал в машине. Мне показалось, что за рулём никого не было. Она вроде бы сама по себе ехала по дороге... А я сидел сзади и ты прижимал меня к себе. Казалось, что вокруг было как-то небезопасно и ты хотел меня спрятать, — веки Майка встрепенулись. Он перебирал мои пальцы. — У меня не было сил влиять на это, поэтому я лежал, не шевелясь, пока ты благодарил кого-то. Вроде, рядом кто-то сидел, но... я не смог рассмотреть...» Я ошеломлённо молчал. В этот момент я только начал вспоминать и сам, что пережил в точности такое же видение, в котором всё было несколько иначе. «Ты уже видел Оди? Она приходила сюда?» Я растерялся и покачал головой. Майк тяжело вздохнул. Через пару минут она, запыхавшаяся, появилась в дверях с горящими глазами, устремлёнными на Майка. Палата наполнилась звуками, голосами. Всё постепенно становилось понятней, реальность стала ощутима, но я всё также неполноценно был в ней участником.