Эскизы о двух фольклористах

      — Уже ночь, милый братик, — Миядера привычно улыбается, щуря свои лисьи глаза. — Тебе пора спать.       Корекиё ложится в свою постель, крепко держа в холодных и потных кулаках тёплое одеяло.       — Не слишком ли рано? Только полночь.       — Уже. Уже полночь, милый.       Юноша уже взрослый, ещё немного, и он переведётся на второй год старшей школы — но его сестра бегает за ним квохтающей наседкой.       — А мне надо бы принять таблетки, — уже не так мило ворчит Миядера.       Старшая Шингуджи перебирает прикроватную тумбочку брата: он хранит её лекарства там.       Но там их нет.       Девушка скалится и сжимает кулаки — от злости дрожат руки и немного свистит голос.       — Где мои лекарства?       — Ты злоупотребляешь снотворными, — полусонно говорит Корекиё и вытирает холодный пот. — Доктор сказал, что тебе пора снижать дозировку.       — Ох, да неужели?       У Миядеры дёргается глаз, и, прошипев, она прижимает его ладонью и уходит из комнаты. Корекиё прячется почти с головой. Ничего, только перетерпеть.       Она часто злится на него, но скоро перестанет.       Он же делает лучше для неё.       Он же делает лучше для неё?       — Ах, совсем забыла, — Миядера снова врывается в кокон, — я же испекла печенья! Попробуешь?       Младший Шингуджи приоткрывает зажмуренные глаза.       Она так часто делает.       Покричит, ударит, приласкает, погладит.       Она же любит его, не так ли?       В исколотых капельницей руках, холодных и жёстких, полумёртвых, Миядера держит стакан молока и миндальные печенья. Она знает, что он их любит.       — Поужинай, а я потом спою тебе на ночь колыбельную, — сестра ставит тарелку на тумбочку. — Эти печенья только для тебя.       Корекиё приподнимается, ставит подушку у изголовья и садится. Миядера садится рядом, не залезая на кровать, берёт его переднюю прядь и немного играется с ней.       — Попробуй, милый.       Лицо старшей Шингуджи искажено каким-то болезненным ожиданием.       Брат берёт печенье и надкусывает.       Печенье на вкус едва ли сладкое — но она никогда и не была щедра на сладость, он привык. Но вкус горького миндаля всё неприятнее давит где-то внутри.       Корекиё запивает молоком — и вкус не уходит.       — Не переживай, братец, — неестественно золотые глаза сестры смотрят на него.       Он с трудом смотрит на неё.       — Уж яда на тебя я не жалела, — уродливо скалится она.       Сестра берёт ещё печенье — и хватает брата за щёки и насильно пихает его в рот.       Младший Шингуджи давится, хватается за горло.       Она ведь просто так проявляет любовь к нему?       — Ну же, ну же, время подошло, — напевает она. — Что же, милый, хочешь, чтоб было хорошо?       Она укрывает одеялом задыхающегося Корекиё с головой и крепко зажимает край одеяла в области его носа и рта.       — Больше не могу, тебе пора поспать…       Брат ещё дёргается, пытаясь вырваться.       Движения его всё слабеют и слабеют. Миядера хмурится с мрачной улыбкой, когда Корекиё перестаёт шевелиться.       — Я спела колыбельную, где умер ты в конце.       Костлявые пальцы роются под подушкой и находит коробку от снотворных. Руки девушки ещё дрожат.       Миядера улыбается и тихо, но истерично смеётся, рассматривая труп брата.       — Ну, хвала богам, ты сдох раньше меня, ублюдок.