Children of the sorrowful World

Не знаю, долго ли вчера в моей каморке сидели Саша и Бэт, меня сморило, и я сквозь дрёму слышала щебетание подружек и изредка поддакивала их репликам, правда, не знаю, в тему или нет. «Организм сам себя лечит во сне, поэтому закрывай глазки», - так частенько говорила мне мама, когда я в детстве болела и лежала, укутанная в толстое шерстяное одеяльце, протестуя против того, чтобы мамочка укладывала меня спать. Наверное, сейчас моё тело действительно восстанавливается после болезни, иначе как объяснить то, что я постоянно сплю? Уходя, девушки заботливо подтыкают мне одеяло и, шепнув «Добрых снов», неслышно растворяются в водовороте моих сновидений. Утром следующего дня я более уверенно выхожу на общий завтрак. Здорово, что сегодня меня уже не разглядывают как диковинную зверюшку, и я могу спокойно поглощать сваренную на воде кашу, запивая её травяным чаем. Идёт неспешный разговор, и я, не особо заинтересованная в его содержании, краем уха ловлю лишь некоторые фразы. - …нагрею воды для стирки. У нас остался ещё порошок?.. - Джо становится лучше, наш Хершель – просто волшебник… Скукота… - Много ли ходячих у забора?.. - …помогу обязательно… - Кэрол, сегодня будешь проводить занятия у детей? Услышав знакомое имя, я беспокойно ищу лицо его обладательницы. Кэрол сегодня выглядит неважно. Будто за ночь сильно осунулась, словно стала старше на несколько лет, глаза стали совсем бесцветными, а лицо посерело. Мне становится жаль её, и я всеми силами гоню от себя мысль, что это встреча со мной является виной её изменений. - Скорее всего, нет, - пожимает плечами женщина. Её жесты полны усталости… От увиденного я начинаю расстраиваться и всё оставшееся время завтрака стараюсь не смотреть на Кэрол. Наевшись, я возвращаюсь в свою каморку и, утеплившись шапкой и курткой, решаю выйти наружу и подышать свежим воздухом. Уже почти у входной двери я замечаю в глубине блока ель, украшенную самодельными бумажными игрушками. Ах да, Рождество ведь. Я просто не могу пройти мимо, поэтому приближаюсь к ней и дотрагиваюсь до раскидистых колючих ветвей, вдыхая свежий аромат хвои. Судя по неумелому исполнению и детским рисунками, елочные украшения – дело рук маленьких жителей тюрьмы. Никогда бы не подумала, что у людей, измученных постоянными попытками выжить, ещё остались силы на праздники. Кажется, жители тюрьмы никогда не перестанут меня удивлять… Во дворе я первым делом быстрыми уверенными шагами направляюсь к площадке, где стоят машины. Но я не успеваю пройти и двух десятков метров, как меня окрикивает взволнованный старческий голос: - Девушка… Подождите!.. Ох. - Чуть полноватая старушка, неуклюже переваливаясь, приближается ко мне. Сапоги, скрытые подолом заношенного платья, явно велики ей и мешают идти. Ореол седых кучерявых волос покачивается при каждом её тяжёлом шаге. – Ох, подождите, я за вами не поспеваю. Разворачиваюсь на пятках и, нацепив на лицо дежурную улыбку, покорно жду, когда старушка приблизится ко мне. - Мне хотелось поговорить сразу после завтрака, но вы так быстро ушли. - Я ничего не успеваю сообразить, как сухая морщинистая ладонь накрывает мою руку. Попытаться вырвать её мне кажется глупой идеей, поэтому я позволяю старушке держать руку и чуть покачивать ею при разговоре. – Мы молились за вас с сестрой. Жаль, что Господь забрал столь юное создание, но мы молились. В сочельник. Я вам соболезную… Я буду просить у Бога успокоения для вашей сестры. Я горестно ухмыляюсь, слушая слова старушки. Бог предал всех нас, бросив на растерзание этим отродьям. Какое ему сейчас есть дело до наших стенаний? Молитвы сейчас – пустая трата времени. И рассчитывать сейчас приходится только на себя. Я не озвучиваю свои мысли, а лишь с кивком принимаю её соболезнование: - Спасибо. - И о вас я буду молиться каждый вечер перед сном, только скажите своё имя. - Глаза пожилой женщины быстро бегают, оглядывая меня с ног до головы. - Эмма… - Я миссис Ривера, но называйте меня Терезой. - Из-за полы своей побитой молью кофты она достает туго свернутый синий моток чего-то вязанного, который впоследствии оказывается шарфом. – Это вам от всех стариков нашей группы. На Рождество мы подарили каждому по такому шарфу, ведь эти люди так о нас заботятся. Благослови господь Рика Граймса и его людей. Мои глаза распахиваются от удивления, но я с благодарностью принимаю вещицу и тут же обматываю её вокруг шеи. Жёсткая шерсть приятно щекочет тонкую кожу. - Спасибо огромное, хотя я ничего не сделала, чтобы заслужить такой подарок. - Полно вам, Эмма. Это от всего сердца. Теперь вы тоже часть нашей семьи. - Тереза зябко ежится. – Ну, не буду больше отвлекать. До встречи. Старушка спешит обратно в корпус, а я теперь могу продолжить свой путь туда, куда направлялась. Часть семьи. Даже звучит глупо… Я отрываю обивку салона под водительским сидением в своей машине, вытаскиваю небольшой кусок поролона и наконец нащупываю пальцами то, за чем я пришла. Небольшая баночка из оранжевой пластмассы с плотной крышкой уютно устраивается у меня на ладони. На прилепленной этикетке крупными жирными буквами написано "Амутал". Улыбка превращается в зловещий оскал, когда я встряхиваю банку и слышу характерный звук перекатывающихся таблеток. Я знаю, что это за штука. Однажды, учась в старших классах, я слышала, как один из парней, которому, видимо, жизнь стала не мила, нажрался этой дури, а для большего эффекта ещё накачался алкоголем. Медики не смогли его спасти. Говорят, на поминальную службу собралась почти вся школа, вот только поистине скорбели о нём человека два-три. Эгоистичная мысль о самоубийстве в первый раз посетила меня, как только вокруг начался весь этот кошмар. Да, признаюсь, я слабая, поэтому на своей первой вылазке за провиантом я целенаправленно искала именно эти таблетки. С тех пор "Амутал" всегда был припрятан подальше от глаз Софи. Если бы она нашла его, скандал был бы грандиознейшим. Вот так и повелось, что маленькая оранжевая баночка с пилюлями стала для меня ничем иным, как символом возможности выбора. Между смертью от неизвестной заразы с дальнейшим обращением и добровольным уходом из жизни. Я прячу таблетки в карман куртки и возвращаюсь во внутренний дворик, где с улыбкой меня уже встречает Саша. Не сговариваясь, мы подходим к столу, сделанному из легкого алюминия, и усаживаемся на его столешницу, поставив ноги на его сестру-скамью. Серое. Слишком серое все вокруг: бетонные здания, небо, одежда людей, даже воздух, кажется, имеет этот неприглядный оттенок. Боюсь, однажды этот цвет станет моим любимым… - Как ты? – слишком банальный вопрос задает Саша. Я набираю воздуха в грудь прежде, чем ответить девушке: - Вроде нормально. Честно, не знаю. - Осмотрелась уже? – Саша передёргивает туда-сюда шнурок в капюшоне, отделанном тонким искусственным мехом. Я пожимаю плечами, оглядывая серость обступающих нас строений: - Не важно, лучше расскажи мне, как вы оказались в этой тюрьме. Мне было бы интересно послушать, - неподдельное любопытство звучит в моём голосе, и я надеюсь, эта жизнерадостная девчушка утолит его. - Насколько я знаю, Рик со своей группой нашли это место, зачистили большую территорию от ходячих и поселились здесь. Ну, а потом Тай вывел нашу небольшую группу прямиком к разрушенной стене тюрьмы… - Разрушенной? - нервно переспрашиваю я, кусая обветрившуюся губу. - Ага. Правда, её сейчас частично восстановили, и угрозы нет. Помню, Рик нас тогда прогнал прочь. Он был совсем не в себе. - Саша крутит пальцем у виска и улыбается мне: – Наверное, на него так подействовала смерть жены. Ну а потом мы присоединились к жителям Вудбери, их главный – самый отмороженный психопат. Филипп Блейк, или, как он сам себя называет, Губернатор. Не слышала о таком?.. Я отрицательно мотаю головой, а Саша продолжает: - Этот Губернатор что-то не поделил с Риком и в итоге напал на тюрьму, а после провала своего нападения перестрелял всех своих людей. - Ого. - Я часто моргаю от удивления. - Сейчас этот ненормальный где-то скрывается и, помяни моё слово, он ещё появится. И далеко в не самый подходящий момент… Мы сидим молча, каждая погрузившись в свои мысли. Наконец одна незначительная деталь выводит меня из размышлений: я замечаю на Саше вязаный крупными петлями нежно-сиреневый шарф. - Это тебе на Рождество подарили? - спрашиваю я у Саши, указывая на него. Та кивает, и я с гордостью показываю свой. – Мне тоже, правда, я его не заслужила. Девушка фыркает и встречается взглядами со своим братом, тот, подзывая её, машет рукой. - Извини, мне пора. Похоже, у нас опять проблемы с колонкой. Видишь ту железяку, торчащую у входа в административное здание? - Саша указывает рукой в перчатке с обрезанными пальчиками, и, проследив за её жестом, я вижу, как вокруг водопроводной колонки с сосредоточенным видом ходит Тайриз. – Вечно она ломается, а ведь из неё мы берем питьевую воду… Встретимся позже. Девушка темной птичкой упархивает к ожидающему её брату. Некоторое время я ещё наблюдаю за тем, как Саша довольно эмоционально что-то объясняет Тайризу, то и дело взмахивая руками. Вскоре мне это надоедает, и я просто слоняюсь без дела по территории тюрьмы. В результате своих блужданий я дохожу до самой удалённой от корпусов смотровой вышки, и в раздумьях поднимаюсь по шаткой хлябающей лестнице на балкон. Окидываю взглядом открывшийся передо мной вид и, опираясь руками на ледяные перила, погружаюсь в мысли. Зима сожрала всё вокруг. Тонкая корка снега покрыла грязь, пожухлую траву и угольно-черные облысевшие деревья, залечивая раны уставшей земли. Земли, так яро ненавидящей нас. Наконец, планета начала зализывать кровоточащие язвы-города, очищаться от метастазов, которыми были дороги, исчерчивающие её тонкую кожу. Природа решила приступить к радикальному лечению: наслала эпидемию, чтобы избавиться от паразитов. Нас, людей. Мне хочется верить, что это именно так, что это её рук дело, а не сумасшедших ученых или чёрствых солдафонов… У меня затекают ноги, поэтому, разобрав наваленный в пыльном помещении хлам, я возвращаюсь на балкон с тяжеленным крутящимся стулом. Попытку раскрутиться на нём до одури я тут же оставляю: стул издает душераздирающие стоны. Мне не остается ничего иного, как залезть на него, поджав под себя ноги, и снова продолжить осмотр территории. Очень быстро я перестаю осознавать, рассматриваю ли я пейзаж передо мной или заглядываю внутрь себя: мысли о Софи диким хороводом кружатся в голове. Понимание собственного сиротства в этой жизни ведром ледяной воды окатывает меня, и я тут же начинаю трястись. Я не замечаю, как мелкий снежок, щедро разбрасываемый серым небом, покрывает рукава куртки слоем нетающей ваты. Не чувствую замерзших и покрасневших рук, поэтому нехотя отнимаю их от перил и засовываю в карманы. Пальцы тут же начинают гореть и пульсировать, странное ощущение, будто я приложила руки к раскалённой дверце котла. Это заставляет меня недовольно морщиться. Мою сестру не вернуть. Её нет. И ничего с этим не поделаешь. Ни-че-го. Вот так, Уотсон, захлебнись собственным бессилием… Нервы перекручиваются в тугие жгуты, и я невольно тянусь к внутреннему карману куртки: шероховатая на ощупь пластмасса заставляет меня выровнять дыхание. Она есть, а значит, и есть выбор. Мой выбор… Несмотря на кусающуюся погоду, я практически весь день провожу на вышке, упиваясь собственным горем. Лишь к ужину я спускаюсь и плетусь в блок, шаркая и не отрывая взгляда от земли под ногами. После ужина в моей каморке снова появляются Саша и Бэт, но я практически не участвую в беседе с ними, а лишь отвлеченно киваю и поддакиваю, чтобы хоть как-то поддержать диалог. И не важно, что я делаю это невпопад. Последующую пару недель я живу по принципу: день простоять да ночь продержаться. С утра незаметно выскальзываю из блока и поднимаюсь на уже привычную вышку, где весь день провожу, сгорбившись на скрипучем стуле и изредка интересуясь происходящим вокруг. В делах группы я абсолютно не участвую и лишь безынициативно наблюдаю за людьми сверху. Работы у них по горло, чего только стоит ежечасное таскание дров в бойлерную и уход за домашним зверьём, которое разместили в бывшем спортивном зале для заключённых. А круглосуточное дежурство для охраны тюрьмы?! А уборка, стирка, готовка?! Грех не помочь этим людям, но моя совесть упорно молчит. Вот такая я неблагодарная тварь… Впрочем, меня здесь вообще не видят… Иногда обращаю своё внимание на маячащие у забора тёмные фигурки. Ходячие… От одного этого слова меня с отвращением передёргивает. Никто, кроме Дерила Диксона, не покидает пределов тюрьмы. Видимо, нет на то причин. Практически каждый день я провожаю взглядом арбалетчика, который, огибая забор по периметру и упокоивая на ходу назойливых мертвецов, мягкой кошачьей поступью скрывается в расположенном рядом лесу. Не знаю почему, но я каждый вечер дожидаюсь его возвращения… Когда его долго нет, я чувствую, как во мне нарастает тревога. Но стоит охотнику, гордо помахивающему тушкой очередной добычи, появиться в поле моего зрения, всё волнение тут же сменяется привычным равнодушием. И я спокойно могу спуститься на ужин. Кроме Диксона я с интересом наблюдаю лишь за Сашей и редко выходящей на тюремный двор Бэт, которая прогуливается с тепло укутанной Джудит – своим маленьким хвостиком. Саша – удивительная девушка, и в моей голове до сих пор плохо укладывается, как беззаботная хохотушка, какой она бывает, когда приходит ко мне по вечерам, становится одним из наиболее серьезных и сосредоточенных членов команды днём. Поэтому, когда однажды я назвала её хамелеоном, она нисколько на меня не обиделась, а лишь задорно захихикала. Кэрол совсем сдалась, и мне невыносимо это видеть, думая, что виной всему я. Поэтому, набравшись смелости, во время очередных посиделок с девушками, ставшими для нас традицией, я расспрашиваю об этой загадочной для меня женщине. Рассказ Бэт повергает меня в шок. Я не подаю перед девушками вида, но внутри меня бурлит негодование. Я искренне не понимаю Кэрол, которая, потеряв дочку, обстирывала и готовила трутням, которые лишь отсиживались на ферме вместо того, чтобы искать маленькую Софию. Ничего не делала, пока её девочка скиталась по кишащему ходячими лесу. Закрыв глаза, представляю себя на её месте, как я денно и нощно носом перерываю в лесу землю лишь бы найти своего заблудившегося брата или сестру. Впрочем, у меня всегда был гипертрофированный материнский инстинкт… Кэрол никто не помог, лишь Дерил, рискуя своей жизнью, тщетно пытался найти Софию. Последний кусочек паззла найден, и теперь в моей голове сложилась целостная картина. Картина со мной, Диксоном и Кэрол… И от этого мне стало не по себе. На следующее утро я долго набираюсь смелости и пытаюсь подобрать нужные слова. Я нахожу Кэрол в пахнущих сыростью и плесенью душевых, где она возит по стиральной доске пожелтевшее от времени постельное бельё, изредка убирая со лба капельки проступающего пота. - Кэрол, - неуверенно зову я, и короткостриженная женщина оглядывается в поисках зовущего её. Увидев меня, Кэрол опускает бельё в таз и вытирает о штаны мокрые руки, ожидая продолжения беседы. Вот только заранее приготовленная речь мигом испарилась у меня из головы. Пытаясь совладать с эмоциями, я говорю самые главные, пусть и причиняющие бесконечную боль, слова: - Моя сестра – не твоя дочь… Это две совершенно разные Софии, вот только их обеих уже не вернуть. - В порыве эмоций Кэрол, бесконечно уставшая женщина, заключает меня в объятия, содрогающиеся от её всхлипов. Секунду я стою в замешательстве, но наконец принимаю решение и неуверенно обнимаю в ответ. - Хватит убиваться по призракам. Тебе и мне. Рыдания Кэрол становятся громче, и я тоже начинаю плакать. Вместе со слезами приходят и слова. Много слов. Я говорю о своей сестре, о маленькой Софии, дочери Кэрол, обо всём, что произошло на ферме, о том, как Рик и Дерил нашли меня в магазине. О том, что мы с сестрой своим появлением с новой силой пробудили в Кэрол бездонную скорбь о дочери. Я вдруг на своей шкуре чувствую бесконечное бессилие этой женщины перед лицом судьбы. Кэрол кивает каждому моему слову, и я чувствую, что ей с каждой минутой становится всё легче и легче. Я вспоминаю о Дериле, который сделал для обеих наших девочек больше, чем все остальные, вместе взятые. Надо будет его поблагодарить за всё. И я обязательно когда-нибудь это сделаю… К концу разговора я вижу, как серые глаза женщины светлеют, в них появляется облегчение, будто с плеч Кэрол разом убрали тянущую к земле ношу. И мне самой становится в десятки раз легче. Уже собравшись уходить, в дверях я слышу тихий голос Кэрол, в котором теплится слабый огонёк надежды: - Спасибо… Позже, сидя в привычной позе на вышке, я с удивлением отмечаю, что внутри меня появилась пустота. И самое странное, что она мне безумно нравится. Это значит, что больше нет того, что ещё совсем недавно называлось болью. Это хорошо… Повинуясь мгновенному порыву, я вытаскиваю из кармана заветную оранжевую баночку. Долго смотрю на неё и наконец, отвернув тугую крышку, наблюдаю, как град маленьких голубоватых таблеток исчезает в снегу под балконом. Вздыхаю, но в этом вздохе нет никакого сожаления, лишь облегчение. Следом за таблетками пустая баночка отправляется в свой последний путь. И очень вовремя, так как я слышу, как кто-то, решив нарушить моё одиночество, поднимается по ступеням наверх… Прокашлявшись, лидер группы опускает руки на перила рядом со мной и сосредоточенно вглядывается в горизонт. - Как у тебя дела? – наконец прерывает молчание Рик. Ну надо же, кто снизошёл до меня… Тоже мне, ещё бы через год вспомнил обо мне и поинтересовался моими делами! - Нормально, - бесцветно отвечаю я. И это сущая правда. - Я знаю, что ты поговорила с Кэрол, она сама мне об этом сказала. Знаешь, ты молодец. - Рик ухмыляется под нос. – Никто, кроме тебя, не смог бы после одного разговора вернуть её в строй. - Мы просто поняли друг друга. - Я поправляю съехавшую шапку и усаживаюсь поудобней, ожидая продолжения разговора. - Да… Ты ведь остаешься? Я пожимаю плечами. - Остаешься, - отвечает на свой же вопрос Рик. Мог бы тогда и не спрашивать. – Теперь здесь твой дом… - Добро пожаловать в Рикландию, Эмма, - бормочу я и тут же дико смущаюсь… Как-то раз я так назвала тюрьму при Саше, с тех пор это название стало для меня словом-паразитом. - Как? – сквозь улыбку переспрашивает мужчина. Я стушёвываюсь и покрываюсь красными пятнами: - Рикландия, - повторяю я, виновато опустив глаза и ковыряя краску на перилах. – Твоя тюрьма. Рик долго хохочет, а мне хочется провалиться под землю. Когда я начну контролировать свой язык?! Уняв смех, он вытирает тыльной стороной ладони выступившую слезинку веселья и, порывшись в карманах куртки, достаёт и протягивает мне какой-то предмет. - В Рикландии всем положено носить оружие, - всё ещё улыбаясь, говорит мне Рик. Этот предмет я сразу узнаю – мой охотничий нож. - Не думала, что когда-нибудь увижу его снова… Рукоятка, вырезанная из кости, привычно, как влитая, ложится мне в ладонь. Я закрываю глаза и провожу пальцами по выгравированной на холодном металле лезвия фразе: «…Главное, самому не стать трофеем». Спасибо, Рик, что вернул мне его. Я замечаю, с каким любопытством смотрит на меня мужчина. Чтобы унять его интерес, я отвечаю на его взгляд: - Подарок. Он мне очень дорог. Рик кивает. Больше не нужно слов. Не нужно слов, поэтому мы просто молчим. Рик снимает висящий на его шее бинокль и начинает оглядывать обстановку. - Всё спокойно, - наконец выносит он вердикт и, увидев с какой завистью я смотрю на бинокль в его руках, протягивает его мне. Действительно, как всегда. Только несколько маячащих у забора ходячих. Теперь, при рассмотрении в бинокль, они становятся для меня не плоскими маленькими фигурками, а приобретают объём. Я могу видеть их истлевшую одежду, клоками отваливающиеся волосы и торчащие из-под сгнившей кожи белоснежные рёбра. Жалкие создания… Внезапно мой взгляд останавливается на странном ходячем. Он неподвижно стоит, вцепившись пальцами в ячейки забора. Взгляд его спрятан под надетым на голову черным капюшоном, но я кожей чувствую, что он неотрывно смотрит на территорию тюрьмы, не обращая внимания на повышенный к нему интерес его назойливого дохлого товарища. Стоп! Ходячие ведь не трогают своих сородичей… - Рик? - Я толкаю задумавшегося мужчину локтем и передаю бинокль ему в руки. - По правую руку от главных ворот посмотри внимательнее. - Сейчас… - Но не успевает Рик поднести окуляры к лицу, как оглушительным громом раздаётся выстрел. - Какого хрена?! Мужчина суёт бинокль мне в руки и, громко топая, поспешно спускается вниз с вышки, оставив меня одну в полнейшем замешательстве. Я в растерянности оглядываюсь по сторонам и вижу, как из тюрьмы высыпают испуганные люди и стремглав несутся к железным воротам, за несколько секунд пересекая огороженный пустырь. Действительно, какого хрена?..