Тишина в библиотеке

Руки неожиданно пустеют. Она выскользнула из его пальцев так легко, словно шёлковый платок. Отскочила как можно дальше, упёрлась спиной в стену – сама себя загнала в угол. Лицо пылало закатом, глаза блестели, грудь тяжело вздымалась и опускалась. Воинственная валькирия, готовая в любой момент отправить нарушителя границ в Вальхаллу. Её неизменная целомудренная юбка с высокой талией, мягкая блуза, застёгнутая на все пуговицы под самое горло так, что воротник, кажется, душил её этой правильностью, измяты его руками. Ни кожаные юбки Миллер, ни её полупрозрачные блузы, сквозь которые видно чёрное кружево лифа, не заводили так, как этот эталон чопорности со следами разврата. Его ладони ещё осязали её тело, Рид едва сдерживается, чтобы не шагнуть вслед за ней. Он медленно прячет руки в карманы, стараясь сделать как можно меньше движений, потому что трение о ткань брюк отзывается болью в напряжённом члене. И остаётся стоять в тени, отбрасываемой стеллажами, на самой границе со светом. Она в безопасности, подсвеченная закатным солнцем, как Мадонна с полотен художников эпохи Возрождения. Она в безопасности. Пока. Молись всем известным тебе богам, принцесса Софи, чтобы мои демоны до тебя сегодня не добрались. Цепи на их поводках уже натянуты до предела. Она для многих, в том числе и для него, всегда оставалась прозрачной, а потому невидимой – словно сбежала со страниц Уэлса, навсегда потеряв способность быть замеченной окружающими. Даже на занятиях их книжного клуба Софи Престон была ничем. Когда она читала, голос звучал из пустоты. До тех пор, пока Рид в один момент случайно не остановился взглядом на её лице, замер и неожиданно сфокусировался. Её телесность материализовалась из теней читальни, она словно неожиданно сняла с пальца кольцо Всевластия, обретя плотность. Лицо по-прежнему оставалось таким же пресным и донельзя обычным: губы шевелились, глаза алчно метались по строчкам. И Риду внезапно явилось откровение: искренняя любовь к листам бумаги, испещрённым чернилами, вдохнула в её невыразительное лицо страсть. Ещё никогда Рид не видел такой живости, такой одухотворённой красоты. Внутри что-то сухо щёлкнуло, его демоны сонно подняли головы, пробудившись впервые за сотню лет, взгляд намертво прилип к её лицу. А она всё читала, проживая жизнь там, на страницах. Ей было плевать, что происходит вокруг. Сначала он увидел, затем услышал. Её делили пополам две сущности: одна была робкой и смущалась от любого сказанного с подтекстом слова, вторая просыпалась внезапно, поражала собеседника едкой фразой или колючим взглядом и растворялась в привычном образе тихони. Живой ум её подмечал малейшую деталь, проводил столь тонкие параллели, что оппонент не всегда способен был понять, что уже уничтожен. Рид постарался выкинуть своё открытие из головы, но её лицо отпечаталось на роговице, въелось в неё намертво, клеймило мозг. Эта девочка билась в нём, как дрянной мотив. Разбуженная его волнением тьма зашевелилась, заклубилась внутри, почувствовав добычу, когда на следующем занятии его взгляд запнулся о её маленькую ступню, обутую в простую чёрную балетку. Её ножка, небрежно закинутая на колено, покачивалась в воздухе маятником Фуко, гипнотизируя, не позволяя отвести взгляд. Тонкий кожаный ремешок обнимал лодыжку. Он представил ступню без обёртки – аристократично-изящную в каждом своём плавном изгибе, с ровными рядами маленьких розовых пальчиков. Поднялся мысленным взором выше, к щиколотке, скользнул по икре, задержался на бугорке колена, уже прикрытого струящейся тканью юбки. Эта текучая ткань вычерчивала рельеф её тела похлеще любого обтягивающего платья, сохраняя завесу тайны. Рид поймал себя на том, что мысль об её изгибах зудит в голове навязчивой цикадой. Низ налился свинцовой тяжестью. Зубы стиснулись до хруста, запуская желваки кататься под кожей. Острое желание коснуться поселилось на кончиках пальцев. "Возьми. Возьми. Возьми". Рычали внутри звери. Он хлестнул в ответ плёткой по их скалящейся пасти, заталкивая своё желание куда подальше. Он мог выбрать любую. Они сами бросались на него, висели на шее цветастой гирляндой. Каждая хотела стать его хотя бы один раз. Но ни одно из этих украшений – красивое, но пустое – не привлекало его, не разжигало внутри такое непреодолимое желание обладать, льнуть асфальтом к плоской подошве её ботинок, цепляться за волосы погибающим жёлтым листом, задевать рукавом случайной куртки... – Ты что, Рид, серьёзно? Позарился на это недоразумение на ножках? – выкрашенные красным глянцем ногти вскрывают кожу его шеи. – Не понимаю, о чём ты. – Кааак же, не понимаешь. По-твоему, я слепая? Годами игнорируешь, не позволяешь себя пальцем тронуть, словно престарелая монашка... Ты думаешь, я стерплю это унижение? Пальцы впиваются в область паха. Он слегка морщится, как от пореза острой бумагой. Миллер вьётся вокруг змеёй, крутит из себя кольца, пытаясь отнять у него воздух, придушить. Не оставляет никакого выбора, кроме как... Он загнал себя в рамки, сделав любую мысль о девушке запретной, исключил каждый лишний взгляд, реплику, касание. Но она, как назло, снова и снова появлялась на горизонте, открываясь перед ним, заполняя каждый уголок сознания. С мрачным ликованием Рид понимал, что он единственный, кто открыл для себя этот дивный новый мир. Демоны скалились на него из своего заточения. Они прекрасно знали, к чему это всё приведет. И привело. Она провоцировала. Он не верил, что специально, Софи никогда не выказала ни малейшей заинтересованности в чём-то, кроме его интеллекта. Она не стремилась попасть к нему в постель, не унижалась, не тёрлась о ноги мартовской кошкой, но её фразы, брошенные ему в лицо тогда в библиотеке чуть ли не с пренебрежительным хохотом, едва не заставили его сорваться с места, швырнуть её на стол, не церемонясь, и выдолбить из неё всю эту дерзость. Выдолбить из своей головы этот образ, засевший так прочно, что брюки топорщились каждый раз, когда взгляд цеплялся за её фигуру. – Не смейте! – её голос прорывается сквозь тишину библиотеки. Она в ярости, но в больших глазах плещется страх. – Вы отвратительны! Меня... пачкает каждое ваше прикосновение. Пачкает. О, принцесса, ты даже не представляешь, насколько тебя хочется вогнать в эту грязь. Рид кривит губы в усмешке, поглощая её негодование огромными глотками, желая вылакать её злость до дна, чтобы демоны под его кожей наконец охмелели и впали обратно в свой вековой сон. – Скажи, что не хотела. Пусть всё вернётся к царству вечной мерзлоты, когда каждая эмоция затянута ледяной коркой, когда есть лишь одно сплошное рацио – венец эволюции. – Я не хотела! Он заживо горит изнутри. Каждый день, каждую грёбаную минуту. Пекло страстей жрёт его любым её словом, жестом, взглядом. Нет больше сил выносить эту муку: либо заполучи, либо искорени. Только тогда тебя отпустит – третьего не дано. Она готова броситься на него, разодрать лицо в клочья, выцарапать ему глаза в наказание за его жажду. Она будет права, но демоны его слишком голодны. – Лжёте, Софи. И себе в первую очередь. Она вспыхивает, отшатываясь, глядит на него глазами, полными первобытного ужаса. – Манипулятор и лжец. Вы отвратительны, и шлюха Миллер – единственная, кого вы достойны. Не подходите больше ко мне. Вы мне противны. Руки в карманах непроизвольно сжимаются в кулаки. *** Его каменная маска даёт трещину. Спокойствие слетает с лица, как лист офисной бумаги, подхваченный сквозняком. Она чувствует потребность отступить назад, спрятаться, но выступ подоконника уже впивается ей в поясницу. Не убежать, не спрятаться. Рид делает медленный шаг. Уголки его губ тянутся вверх в мрачной полуулыбке-полуухмылке. – Ты такая умная и такая дура, Софи. Его голос, угрожающе тихий, заставляет её сжаться в комок. Она в очередной раз вывела его из себя. Браво, девочка. – Неужели так сложно додуматься, – шаг, ещё шаг, – что Роуз обожает клоунаду и сплетни. Это имя в его устах всё ещё скребёт изнутри ржавым кинжалом, но Софи отмахивается от неприятного ощущения, напряжённо следя за его стройной фигурой. Расстояние снова катастрофически сужается, воздуха не хватает, Софи беспомощно выставляет вперёд руки, надеясь прекратить сближение – с таким же успехом она могла бы попробовать остановить танк. Он щадит, оставляя меж ними жалкие сантиметры, чёрные глаза прижигают каждую бледную веснушку на высоких скулах. – Признайтесь, Софи, что вы сами всё придумали. И сами. Во всём. Виноваты. Она вскидывает голову, готовая швырять в него гроздья своего гнева, приоткрывает рот, чтобы высказать всё, что она думает о его выводах, но мужчина пресекает любое слово, впиваясь ртом в её губы. Софи издаёт задушенный протест, опускает кулак на его плечо, затем ещё и ещё – пока кисть не начинает сводить болью, но он не выпускает, вжимаясь в неё в ответ всем телом. Жестокие пальцы поддерживают затылок, зарываясь в волосы, не позволяя уклониться. Софи сдаётся, отвечая на его поцелуй с такой же яростью, прикусывая его губы едва не до крови. Её руки больше не отталкивают, а, наоборот, притягивают. Поцелуй влажный и болезненно-дикий. Софи чувствует, как его рука ныряет под юбку, не церемонясь касается паха. Пальцы рвут тонкий капрон, она в ответ хватает его за ворот, то ли расстёгивая, то ли разрывая рубашку. Катятся по дешёвой плитке круглые белые пуговицы. Он рычит ей в губы, судорожно отодвигая хлопковую ткань в сторону, убирая последнюю преграду. Софи вздрагивает, когда он касается её там. Она даже не подозревала, насколько вымокла, пока его пальцы не сделали два предупреждающих скользящих движения: вперёд-назад. Тихо ахает, когда он входит, выгибается ему навстречу, сама насаживаясь глубже. Его губы терзают её шею: то прикусывая, то посасывая. Оставляют дорожку из пошлых красных отметин – клеймо собственника. Она в отместку чертит на оголённом торсе алеющие борозды. Рид знает, что делает. Каждое его движение внутри безошибочно и точно, словно он ремесленник. Мысль вьётся, ехидно повизгивая – скольких он так "осчастливил"? Десять? Двадцать? Имя им – легион. Но ей плевать. Ей всё равно, сколько прошло до неё и сколько ещё пройдёт после. Есть только белая боль, жгучая злоба, желание отомстить. Каждый её поцелуй орёт: "Получай", каждое движение бёдрами навстречу: "Подавись". Она сама – жажда. Кидается на него в ответ с тем же безумным жаром, зеркаля его эмоции. Мало. Осознание бьёт молнией – ей мало одних лишь пальцев, ей нужен он... весь. Рид издаёт едва различимый удивлённый стон, когда её пальцы, почему-то уверенные, сжимаются на его члене. Он грубо разворачивает её к белёсой раме, заставляя живот слегка опуститься на ледяной пластик подоконника. Окончательно трещит капрон, торопливо разбегаются вниз по бёдрами стрелки. Нетерпеливо лязгает бляшка ремня. Секундное ожидание длинной в вечность завершается сильным горячим толчком, Софи тихо ахает, врезаясь пальцами в пластиковую пустошь. Оба замирают на миг, не в силах вынести эти ощущения. Боль растворяется в накатывающей волне блаженства, как капля яда в вине. И всё резко смазывается, вертится, ухает вниз, подобно тележке на американских горках. Ногти скребут по глади подоконника – он обхватывает её, сминает, ускоряется. Жёсткая рука затыкает рот, когда в приступе экстаза невольный стон срывается с губ. Софи впивается в отместку зубами в ладонь. Тишина должна царить в библиотеке. Рид рычит, всё вокруг сотрясается, ходит ходуном, рушатся, как карточный домик, стены, стеллажи, сыпятся на пол книги... Безумие сковывает ещё каких-то пару минут и великодушно отпускает. Сердце замедляет свой забег, дыхание, ещё учащённое, становится размеренней. Рид чувствует, как демоны сыто прикрывают глаза, укладывая свои огромные страшные головы на лапы. Внутри тишина. Тонкая изморозь робко ползёт по ту сторону кожи. Она всё так же стоит к нему спиной, сваленная грудой конечностей на подоконник. В хлам измятая рубашка оголяет воробьиное плечо, украшенное тонкой полоской лямки. Рид запечатляет на этом плече целомудренный прощальный поцелуй и отступает назад. Реакция следует незамедлительно – девушка не спеша выпрямляется, демонстративно оправляя юбку. Рид следит за её движениями с непонятно откуда взявшимся напряжением. Она поворачивается: спина прямее жерди. Вскидывает подбородок, выставляя на обозрение синие разводы на своей шее, убегающие вереницей под вставший на место ворот. Предстаёт перед ним во всём своём блистательном пороке. Сумеречный свет оттеняет её черты голубизной. – Это всё? Её пренебрежительный тон с размаху бьёт его под дых. Безэмоциональность лица возведена в абсолют. Геката взирает на него из самых глубин бездны. И его адские псы щерятся, отзываясь на её призыв. Усмешка ползёт по его губам, когда он внезапно понимает, что партия только начинается.