vol. 14.12: песни протеста

и если ты миротворец, создай новый мир

Сторона А       Конечно, за свою двадцатипятилетнюю жизнь Миша бывал на концертах в «Ледовом», но раньше всегда оказывался здесь в роли зрителя, а не организатора. Заниматься привычными задачами менеджера в таких масштабах было до одурения волнительно. Единственное, что было еще более волнительным, — организовывать этот концерт для своего парня. Который в этот самый момент целовал его так, что голова кругом шла. Миша вообще-то зашел в гримерку проверить, все ли в порядке и не нужно ли Серёже что-то еще. Как выяснилось, Серёжа не отказался бы от бездуховного сбивчивого секса. Миша от такого тоже отказываться не собирался («Серёж, такие вещи вообще-то принято сразу в райдер включать»).       Хлипкая дверь под резко прислоненной к ней Мишиной спиной издала отчаянный скрип, пока Серёжа освобождал парня от бейджика, футболки и джинсов. Узкий и продавленный диван отозвался скрежетом пружин, когда Муравьёв навис над уже растрепанным и румяным Мишей с самодовольной улыбкой. Бестужеву оставалось только слушаться — он охотно подавался бедрами навстречу, цеплялся за почти вдавивший его в несчастный диван торс, стонал в поцелуй и торопливо избавлялся от оставшейся одежды.       Миша как никогда был горд собственной выдержкой и силой духа, сумев оторваться от Муравьёвской шеи (будь ты проклято, правило «только поцелуи, никаких засосов на видном месте») и прошептать:       — Серёж… Тебе через 15 минут выходить.       — Ты когда-нибудь видел концерт, который начинается вовремя?       На языке вертелся десяток вариантов ехидных ответов от «Так и знал, чем вы все в гримерках занимаетесь» до «Вообще-то видел — ты обычно начинаешь вовремя», но Миша не был врагом самому себе и не собирался лишаться такого подарка судьбы. Да и Муравьёв не не был настроен растрачивать драгоценно-ограниченное время попусту.       В Серёжиных действиях были порывистость и торопливость, которые он не позволял себе в повседневности. Обычно вдумчивый и рассудительный, на этот раз Apôtre не разменивался на медленные поддразнивания или долгие поцелуи и двигался почти что грубо. Мишин профессионализм, и без того претерпевавший рядом с Серёжей не лучшие времена, был растерян окончательно, когда парень зарылся руками в тщательно уложенные муравьёвские волосы. Впрочем, скоро в Мишиной голове не осталось вообще не единой мысли. Кроме:       Пиздец, Серёж.

//

      Когда спустя двадцать минут приведенный совместными усилиями в приличное состояние Apôtre стоял, залитый светом, перед многотысячной толпой, Миша все еще чувствовал следы его губ на собственной шее. Они начали почти вовремя. Все это было очень глупо, очень опасно и очень горячо — и Миша, как напившийся до вертолетов 11-классник, обещал себе больше такого не повторять, в глубине души зная, что обязательно повторит.       Правила безопасности, созданные Полиной, отчаянно взывали к совести, но в этот раз Миша предпочел остаться великим глухим. С Серёжиным юристом, по совместительству хорошей подругой и терепливейшим человеком в мире, они все-таки встретились втроем вскоре после разговора в офисе (можно же называть произошедшее в офисе разговором?). Им был нужен план и конфиденциальная юридическая поддержка с воздуха. Полина, выразительно вздохнув, конечно, согласилась — и меньше, чем за сутки, подготовила для них подробный план с «можно» и «нельзя».       Миша не знал, но примерно догадывался, на что соглашался там, в офисе. Кроме возможности шутить про Ханну Монтану и две жизни приходилось эти две жизни как-то совмещать. Бестужев почти приспособился к быту на две квартиры (уже завёл свои зубную щётку и домашнюю футболку с пивозавром в Серёжиной квартире, но стабильно возвращался в однушку на Беговой ради возможности побыть наедине с собой и фикуса, видавшего в своей короткой жизни и более редкий режим поливов). Сдерживал желание клюнуть Муравьёва прощальным поцелуем в машине, если подвозил их куда-то на машине. Слушал перед сном Серёжины рассказы о студенчестве во Франции и взамен рассказывал о своем. Учился смотреть, улыбаться, двигаться и поправлять волосы так, чтобы в публичных местах они выглядели как коллеги. Было непросто, но последние три месяца Бестужев держался образцово. И секс в гримерке накануне концерта определенно не входил в категорию «можно», но Миша ни о чем не жалел — и Серёжа, судя по блеску в глазах, тоже.       Бестужеву не нужно было присматриваться к залу, чтобы знать: Серёжа был хорош. Его бархатистый голос несся поверх битов, не оставляя слушателям ни шанса. Четко произнесенные слова складывались в предложения, которые сплетались в уроборосы Серёжиных метафор, — Миша мог бы сказать, что знает их уже практически наизусть, но на самом деле не знал и, вероятно, так никогда и не выучит до конца.       Толпа, срывающая горло, вторящая каждому движению рук Apôtre, поднимающая вверх плакаты и разрываемая эмоциями под управлением чужого голоса напоминала: все прошедшие месяцы Бестужев не зря сажал аккумулятор ноутбука и свое несчастное зрение.       Потому что решенные проблемы в личной жизни увеличили Мишину продуктивность в три, а то и в пять раз — и он взялся за новые задачи с почти безумным усердием. Начать пришлось с поиска нового менеджера. Под чутким дистанционным супервизом Ани Бельской Мишиными руками проводились все этапы поиска и отбора — новенький стартовал со следующей недели, но уже вкусил все прелести онбординга за авторством Михаила Бестужева-Рюмина. Одновременно с этим внимания требовал и новый Мишин проект: в качестве первой антикризисной меры Муравьев принял решение собрать свой лейбл и продюсировать молодых-талантливых-находящихся в опасности.       Вся эта затея хорошо демонстрировала, каким человек был Сергей Муравьев-Апостол. Не переставая писать собственную музыку, обсуждая с вечно сонным Пестелем основание благотворительного фонда и проведение сборов-концертов, он нашел в себе силы заниматься еще и этим. На словах звучало просто: найти парней с классными треками, дать площадку для высказываний, позаботиться о юридической поддержке, устроить промоушен благодаря бренду Apôtre и, следовательно, сохранить хотя бы эти голоса относительно свободными и защищенными. На деле же Миша очень плохо представлял, куда их приведет вся амбициозная затея. Но выбора не оставалось — это было то немногое, что они еще могли сделать.       Бестужев был поставлен во главу этого пока что еще бардака и одарен возможностью командовать. И он командовал от всей души: слушал ненормальное количество рэпа, составляя список кандидатов в 12 апостолов, вел переговоры о поддержке будущего дропа этой бесценной информации в массы и вообще закапывался в работу по самую шею.       Серёжа (его Серёжа) все это время был рядом — утверждал кандидатов, обсуждал и уточнял стратегию и целовал в шею в попытках отвлечь от очередного анализа рынка. Иногда Миша слишком сильно отвлекался и не возвращался к проекту до следующего утра. Начальство, будучи заинтересованным лицом, такие инициативы горячо поддерживало.       Тот факт, что очарованный выступлением своего парня перед многотысячной толпой, Миша почти не заметил, как пролетели три часа, не отменял необходимости по окончании проконтролировать, что все оборудование соберут в нужные ящики, а мерч доставят обратно на склад в нужном количестве. По факту, это было последнее сольное выступление Серёжи, за которое Миша отвечает эксклюзивно, поэтому чем лучше он устроит все сейчас, тем проще будет передать дела потом (иногда Бестужев все же пытался заботиться о будущей версии себя. Редко. Но находило). Так что в действительности Муравьёву даже пришлось дожидаться бедолагу-менеджера на служебном входе. Терпеливые фанаты Apôtre, которые, кажется, никогда не получали столько автографов, были этому только рады.       Уже в такси, вместо ужина запихав в себя круассан, протеиновую печеньку и полбутылки апельсинового сока за рекордные две минуты, Миша внезапно широко улыбнулся:       — А меня ведь одногруппники звали на твой концерт пару лет назад. Я не пошел, потому что ник показался тупым.       — Крайне удачно подобранный момент, чтобы об этом сообщить. — Серёжино веселье выдавал только подрагивающий уголок губ, но Миша знал, куда смотреть. — Что ж, рад, что ты передумал.       — К слову об удачных моментах: я уже полтора дня как нашел последнего кандидата для лейбла, но не хотел отвлекать. Завтра утром поставлю парочку треков, тебе должно понравиться. Хотя ник у него еще тупее, чем у тебя.       — И какой же?       — Литератор МС. Сторона Б       Сергей выучил контурную карту чужого тела лучше, чем на «отлично». Внизу, над выпирающей подвздошной косточкой шрам — кажется, что от заточки, но на самом деле Кондратий ударился о полку в поезде «Москва — Краснодар». Сергей целует его почти невесомо, хотя, очевидно, ничего давно не болит. Выше — выбито украшенное завитушками scribo, ergo sum, а плечи занимают абстрактные чернильные кляксы между которыми затерялось несколько цифр — номер дела расстрелянного в тридцатые деда. Мужчина водит по ним пальцами, будто оставляя свои следы поверх, будто от его прикосновений к самым важным мыслям в жизни Рылеева они становятся ближе. Под грудью — Серёжина любимая родинка, на нее он любуется, когда первым распахивает глаза по утрам. И снова вниз — укусить нежную кожу под дорожкой темных волос на животе.       Сергею нравилось добавлять к отметкам на теле Кондратия свои, хотя в этом было что-то глупое. Чужая бледная кожа краснела под его зубами и расцветала следами от засосов, на рылеевских бёдрах оставались синяки в форме его пальцев и иногда даже полосы от ногтей. Под бесконечными плотными худи, доверху застегнутыми рубашками и кожанками оставленных следов видно, разумеется, не было, поэтому они принадлежали только Сергею.       Ему нравилось трахаться с Кондратием импульсивно, заводясь с пол-оборота не доходить до спальни, а оставаться на кухонном столе, опускаться на ковер в гостиной или опираться на ближайшую попавшуюся стену. Но еще больше ему нравилось никуда не торопиться, как сейчас. Они затягивали прелюдию на час, прежде чем переходили к чему-то большему, а потом после недолгого отдыха снова возвращались друг к другу. Сергей целовался почти лениво, зарываясь носом во вьющиеся волосы, нежно обводил руками его ключицы и внимательно прислушивался к каждому вздоху, который срывался с чужих губ, — чтобы Кондратию было хорошо.       — Серёж, мне надо собираться, — Кондратий полушутливо отпихнул потянувшегося за поцелуем мужчину и сел. Сергей высказал недовольство нечленораздельным звуком и остался лежать поперёк кровати, даже не удосужившись накинуть одеяло. — У меня самолет через три часа, чемодан полупустой.       — Ты все равно в итоге просто скинешь туда все, что выпадет на тебя из шкафа, а потом явишься в этом на сцену, и твои фанаты посчитают это самым модным прикидом на Урале. И будут правы.       — Мой менеджер иного мнения.       Сергей вместо ответа попытался поймать мужчину за бедро, чтобы затащить его обратно в постель, но Кондратий, посмеиваясь, увернулся и стал одеваться.       — Вернемся к этому разговору в Екатеринбурге.       — Это только через четыре дня, — Трубецкой приподнялся на локте. — Ты жестокий человек, Кондратий Федорович.       — Ты вообще лететь не хотел, — парировал Рылеев, распахивая шкаф. — Как там? Ах, да, «я слишком стар, чтобы изображать из себя группи, к тому же, ты единственный, чей рэп я могу слушать, не седея, а вас там будет куча».       Кривляясь, Кондратий принялся хаотично вываливать одежду из шкафа в чемодан. Как, в общем-то, Сергей и предполагал.       В аэропорт он довез мужчину сам (благо, кто-то оставил во дворе приличного вида каршеринг), потратив половину времени на отказы включить «этих твоих очередных рэперов, я под них в аварию попаду». Припарковавшись перед входом, из машины он выходить не стал, и просто мягко улыбнулся Кондратию.       — Удачи. Я бы сказал «покори их всех», но ты и так это сделаешь.       — Сентиментальничаешь, Сереж. Я думал, это начнется только на второй год отношений, — Рылеев благодарно сжал его руку. — До встречи.       Из машины Трубецкой проследил, как Кондратий уверенным шагом направляется к группе самых разных мужчин, на ходу доставая сигареты. Сергей узнал растрепанную светлую макушку менеджера (то ли Миша, то ли Саша) и статный профиль стоящего с ним по соседству Apôtre (возможно, он только притворялся, что никак не может запомнить людей, о которых Кондратий ему за эти два месяца прожужжал не только уши, но вообще все органы чувств). Никогда не думал, конечно, что в свои 30 с хвостиком окажется в отношениях с восходящей звездой. Ему нравилось.

//

      Словосочетание «Сергей Трубецкой, журнал “Диктатор”» уже давно открывало многие двери: мужчина забирал отложенные билеты на кассах театров обеих столиц, попадал на закрытые поэтические вечера и получал лучшие места на творческих встречах. Но оказываться на VIP-балконе концертной площадки, просто произнеся свою фамилию, ему еще не доводилось.       У Сергея не было определенных ожиданий, зато был целый ворох предубеждений. Отделяя зерна от плевел, он медленно, но верно, учился отличать собственные предпочтения от чужих, и все-таки пришел к неутешительному выводу: душные и шумные концерты вот именно ему, а не кому-то другому, совсем не нравятся. Но ему очень нравился разгоряченный Кондратий — всегда сдергивающий с себя кожанку спустя пару треков и кричащий в микрофон так отчаянно, будто со сцены в далеком Екатеринбурге он пытается достучаться до всего мира. Сергей ни в коем случае не собирался даже мысленно умалять значимость рылеевских текстов, наполненных странным, но совершенным стилем. Но все-таки тексты он уже видел (читал на обрывках салфеток, слышал записанными на диктофон, изучал по вечерам по немой просьбе Кондратия). А картинка прилипающей к телу Литератора МС майки, очерчивающей пресс, — вживую предстала перед ним впервые. Да и сами рылеевские тексты, оживленные глуховатыми басами и резким голосом, приобрели дополнительные шарм и глубину.

сохрани в себе этот гнев

за надежды впустую, за раннюю седину,

крах всего, о чем пел,

за свою и чужую страну.

сохрани в себе эту боль

от разбитых костяшек и вечной борьбы,

от дорог, которые кроме

тупика никуда не вели.

собирайся и,

зубы стирая в крошево,

сохрани в себе все

что в жизни было хорошего.

      Сказать, что Сергей пожирал мужчину глазами, было бы слишком поверхностным по отношению к тому, что действительно происходило у Трубецкого на лице и в голове. Он восхищался Рылеевым, почти как музейной статуей: тем, как он выступает в огромном клубе в выцепленных на Уделке за 500 рублей джинсах, как наклоняется к залу, чтобы не чувствовать дистанции между собой и своими слушателями, как гордится каждой своей рифмой, как не бросает взглядов наверх, хотя точно знает, что Сергей сидит здесь и не может оторваться от него. С той только разницей, что послушные посетители статуи в музеях никогда не трогают. Но Сереже это позволительно.       Все прочие выступления прошли для Трубецкого за бокалом не такого уж плохого вина (щедростью лейбла welcome-drink для гостей оплаты не требовал) и ноутбуком с подсветкой в клавиатуре. От собственного занимавшего уже порядочное количество страниц текста он оторвался только на хэдлайнерском сете Apôtre, чтобы отметить, что политическо-романтическая лирика тому удавалась куда лучше, чем баттловые куплеты, — в ней рэпер был честнее.       Кондратий поймал Сергея около черной двери с мигающей табличкой «staff only» и приветственно сжал его плечо.       — Я со всеми попрощаюсь и поедем в отель. Если хочешь, можешь зайти со мной.       — Разумеется.       Все «Как добрался?», «Я так глупо скучал, уже забыл, что так умею» — потом, наедине. Оба знали, что спать сегодня не собираются — Сергей хотел провести с Кондратием больше времени, чем в перелетах Санкт-Петербург — Екатеринбург и обратно. Зайти внутрь Трубецкой согласился скорее из антропологического интереса (в прошлый раз этот самый интерес привел Рылеева в его постель, так что в целом Сергей ни о чем не жалел), чем из желания продолжать пользоваться привилегиями VIP-гостя и видеть то, что не предназначено для глаз обычного зрителя. Хотелось изучить персональную terra incognita до конца, хотя бы чуть-чуть послушав, о чем рэперы говорят не со сцены, а за ней. Да и было интересно понять, какова работа Рылеева на ощупь. Раз уж про работу главреда Кондратий постоянно шутил, что она до ужаса однообразна («Да ты просто сидишь в обнимку со своим ноутбуком часами напролет»), нужно обзавестись язвительной ремаркой взамен.       Все служебки между собой одинаковы, и в юности Трубецкому уже посчастливилось побывать в длинных черных коридорах, заставленных непонятным оборудованием. Но эти всегда похожие и почему-то постоянно плохо освещенные пространства все равно пробуждали любопытство, заставляя внимательнее читать таблички на дверях и мысленно прикидывать, какую роль исполняет любой прошедший мимо человек.       Их с Кондратием путь, разумеется, привел в самую шумную и самую маленькую (возможно, так казалось из-за количества набившихся в нее человек) комнату. На колонке, выполнявшей роль столика, толпились банки «Балтики», бутылки какого-то модного крафта с неоновыми этикетами и хэдлайнер в виде двух литров Jameson. Люди, как и положено, соответствовали собственным напиткам — были разными. Среди уже принявших душ и расслабленно подпирающих стен мужчин взгляд Трубецкого легко выцепил Apôtre, который в углу тихо о чем-то переговаривался с менеджером то-ли-Мишей-то-ли-Сашей.       Трубецкой был в идеальной наблюдательской позиции — его попросту никто не замечал. Пока Кондратий ритуально чокался пивом, жал руки, делал и принимал комплименты и прогнозировал грядущие выступления, Сергей выхватывал рассуждения о том, какой сувенир привезти маме из тура (травяной сбор или варенье из шишек), сомнения, правильные ли ноты были взяты в отдельно взятом треке (у Трубецкого не было мнения, он все прослушал), корректировки сценического образа на будущее и взаимные поздравления с очередной взятой вершиной. Коллеги Рылеева удивительно не отличались от поэтов, с которыми Сергей за годы работы так привык общаться. Не лишенные какого-то своего особого рэперского пафоса, они чередовали мысли о высоком со смешной бытовухой, чтобы после снова вернуться к аллюзиям и реминисценциям в собственных текстах.       — Я все, — Кондратий вырос перед его взглядом, расслабленно улыбаясь. — Поехали.       Выйдя в коридор, Рылеев с ухмылкой посмотрел на спутника.       — И как они тебе? — Трубецкой знал, что все антропологическое любопытство было написано у него на лбу. И ладно.       — Удивительно приятные.       — Не обольщайся, совсем не вся тусовка такая. Я бы даже сказал, большая часть не. Тут просто Apotre постарался — все отборные…       Договорить Кондратию не дал оклик по имени. Их нагнал менеджер: рваные джинсы, красная толстовка, постоянно спадающая на лоб челка, засевшие в глазах искры юмора. Кажется, все-таки Миша.       — С повторным крещением, было ультрахорошо. — Рылеев слабо улыбнулся и благодарно кивнул, что в переводе на общечеловеческий значило высокую степень признательности. — Можно тебя на пару слов, пока ты не растворился в ночи до отъезда?       — Я тогда на улице жду, — Сергей не был уверен, что самостоятельно найдет выход из служебного лабиринта, но раз уж его присутствие было проигнорировано, проще самоустраниться.       — Неконфиденциально и ненадолго, так что на ваше усмотрение, — Миша отмахнулся. — Кондратий, я, наверное, сейчас прозвучу, как самый душный дед, но аккуратнее с репостами.       Рылеев сложил руки на груди. Сергей знал, что ничего хорошего этот жест никогда не предвещал.       — Мы обсуждали это, когда я подписывал контракт. Молчать я не собираюсь. Люди, которые на меня подписаны, заслуживают…       — Эй-эй, спокойно. Я не сказал тебе перестать и теперь публиковать исключительно открытки на Яблочный спас. Но сейчас ты как публичное лицо неразрывно связан с Серёжиным лейблом. И потому любая опасность, которой ты подвергаешь себя, распространяется и на нас. Так что я очень прошу тебя, Кондратий, с этого дня перед публикацией согласовывать любой политический контент с нашим юристом. Я обещаю, что он будет отвечать оперативно и не будет душнить. Но, кажется, мы обсуждали, что твоя цель — быть услышанным, а не сесть. Мы сами не в восторге, знаешь ли, но ближайшее время так правильнее. Мы всей командой ищем и придумываем варианты дальнейшего развития событий и пытаемся понять, какие лазейки остались и какие долгосрочные меры надо предпринять. Будет тупо, если ты срежешься, даже не закончив тур.       Миша выдохнул, абсолютно обезоруживающе улыбаясь. В процессе своего, кажется, не особо отрепетированного диалога, он не переставал переминаться с ноги на ногу. Явно, не столько нервничал, сколько не умел стоять спокойно. Трубецкой не привык ставить диагнозы по первой встрече, но Миша был похож на людей, которые становятся менеджерами не от большой личной организованности, а из умения быстро реагировать, когда все вокруг рушится. Повезло Кондратию с командой.       — Да, ты прав. Давай обсудим все нормально чуть позже? Не хочу сейчас задерживаться, — беглый, почти машинальный взгляд в сторону Трубецкого не остался незамеченным ни самим Сергеем, ни менеджером. — И спасибо. Что даете такую возможность.       Рылеев опустил руки и немного расслабился. Даже спустя столько месяцев Трубецкого поражала его манера мгновенно вставать на дыбы, когда дело касалось убеждений. Кондратий в целом был не самым идущим на компромисс человеком, но в такие моменты его упрямство достигало каких-то почти опасных пределов. Сергей постепенно учился с этим жить.       — Пожалуйста, — Миша легко пожал плечами. — Значит мы поняли друг друга? Приятно иметь с вами дело, Кондратий Федорович. — В менеджерских глазах блеснуло лукавство. Он подмигнул: — Тогда приятного вам вечера, мальчики. Фрагмент из предисловия главного редактора Сергея Трубецкого к ноябрьскому выпуску журнала «Диктатор», посвященного актуальной андеграундной культуре       …рэп-культура заняла двоякое положение в современном дискурсе, расположившись между рупором поколения и отбросами без шансов на переработку. Пользуясь своим амбивалентным положением, рэперы привыкли совмещать в текстах низменные мотивы (перечень включает описанные теми же рэперами «бабки, тёлки, тачки» и несколько статей уголовного кодекса) с глубинной культурно-политической рефлексией. В этом калейдоскопе некоторые стекла впечатляюще блестят, другие же оказываются по своей по природе мутными или просто грязными. Мы, разумеется, хотим поговорить про блеск.       Рэп как культура сам усложняет собственное восприятие из-за неблагозвучной формы, и, как и весь андеграунд, нежелания быть понятным и понятым. Одновременно с этим всеобщая очарованность юношества рэпом как территорией нарушения правил и свободы выводит рэп в большие воды, которые к его появлению никто не оборудовал. Требующая особенно подготовленного слушателя культура под увеличительным стеклом массового внимания кажется более уродливой, чем является на самом деле: не так легко презентовать себя в выгодном свете в десятикратном увеличении, только если ты не стеклышко на уроке биологии.       Другим проблемным направлением, связанным с восприятием широким слушателем русскоязычного рэпа, видится невозможность вписать это явление в существующий у любопытствующих слушателей бэкграунд. Сравнение с поэзией футуристов у любого хоть сколько-нибудь сведущего человека вызывает исключительно недоумение, попытки заглянуть в аналогичную американскую рэп-культуру заканчиваются неуспехом, а современная музыкальная эстрада и вовсе не кажется относящейся к делу. Требуется видимое интеллектуальное усилие, чтобы расширить уже изученное пространство и найти место для нового опыта.       Тем не менее, этот выпуск призван если не убедить вас, то предложить задуматься над тем, что опыт прослушивания русскоязычного рэпа является необходимым для осмысления современной культуры.       Как нашим постоянным читателям уже доподлинно известно, а новым только предстоит узнать, не все культурные медиумы в отечественной культуре в данный промежуток времени способны на качественную рефлексию окружающей действительности. Плохо обстоят дела с кинематографом, до сих пор погруженном в эпоху 90-х; немного внимательнее к течению истории относятся на театральной сцене, но выбирают говорить языком античных государств и сказочных стран; о многом рассуждают в стихотворениях, но самые достойные примеры, как бы мое сердце не жалело об этом, едва ли известны широкому слушателю. Русскоязычный рэп или, как минимум, некоторые его представители же достаточно смелы, чтобы говорить о слоне в комнате, достаточно художественны, чтобы делать это рефлексивно, и достаточно привлекательны для широких масс, чтобы вызывать резонанс. Подробнее обо всех этих аспектах мы рассказываем на страницах внимательно составленного выпуска, который вы держите в руках или на экранах. Отдаю его на ваш суд и удаляюсь. Журнал «Диктатор» и лично главный редактор Сергей Трубецкой благодарят за содействие в составлении номера Сергея Муравьева-Апостола (Apôtre), Ивана Пущина (Лицеист) и Кондратия Рылеева (Литератор МС).