vol. 14.12: песни протеста

И вокруг только тернии, тернии, тернии, Блять, когда уже звёзды? 

  Сторона А         Бывали уже в Мишиной жизни ситуации, когда его трогательные чувства не очень-то нужны оказывались второй стороне. В таких случаях он с раскрошенным сердцем и справедливым осознанием, что объект привязанности имеет полное право на невзаимность, уползал в темный уголок и ждал, пока перестанет крыть. Но с ситуациями, в которых второй человек признавал взаимность чувств, но ничего не собирался с этим делать, Миша еще не сталкивался.        Застывшие в нулевых форумы, выходящие по глупому запросу «что делать при невзаимной влюбленности», на десяток голосов твердили: «Отвлечься, найти опору в друзьях или в работе, переключиться, убрать источник страданий из жизни». Только вот бестужевская реальность в последние месяцы обустроила себя таким образом, что ликвидировать источник его страданий было нельзя. Apôtre был связан с каждой рабочей задачей, попадался в рекомендациях на YouTube, украшал своим лицом пресс-релизы, которые Бестужев продолжал рассылать, и виделся Мише даже в чертах лица собственного лучшего друга. Последнему он не мог ответить уже несколько дней, потому что фамилия Муравьёв-Апостол вызывала неконтролируемые приступы тоски.       Миша хорошо знал, что чем лучше он справится с игнорированием Серёжи, тем быстрее его переживет. Но подавляемые эмоции рвались наружу, не подчиняясь (да кому он нужен) здравому смыслу. Миша также хорошо знал, что, пожалуй, не стоит мастурбировать под душем с образом Муравьёва на сетчатке. Но мысли о Серёжином голом торсе, его тонких губах, внимательно блестящих глазах, его руках на собственных бедрах, на спине, на ягодицах, везде продолжали преследовать. В конце удовольствие всегда сменялось чувством отвращения к себе.        Бестужев иронично подбадривал себя перспективной строчкой в резюме: работаю в режиме многозадачности, жестких дедлайнов и невзаимной влюбленности в начальника. Оставалось всего ничего — найти в себе силы закрыть сложный проект и вне зависимости от результата написать Серёже об уходе. Очевидно, какой из этих двух пунктов ощущался как неподъемный. А пока Миша пытался отъебаться от себя и от всей странной палитры чувств, которые сменялись одно за другим. Наверное, это все нормально. Главное, чтобы прошло.        Время, будучи бессердечной сукой, неумолимо бежало. За оставшуюся неделю они сделали все, что планировали последние несколько месяцев. Новости про релиз vol. 14.12 опубликовались во всех журналах, блогах и даже самых мелких каналах, до которых удалось дотянуться; треки появились в историях актеров с «Золотыми орлами» и уже несколько лет не живущих в России блогеров, не говоря о тысячах упоминаний в соцсетях слушателей Apotre. Они выложили открытое письмо с внушительным количеством подписей, организовали несколько эффектных, но мирных акций — и все равно не понимали, добились ли хотя бы чего-то, кроме информационного шума. Соревноваться с предновогодним мандражом было невероятно тяжело. Если бы можно было выбрать время для попыток остановить лавину, Миша как человек с профильным образованием обязательно предложил бы сезон попроще. Но выбирать, как обычно, не приходилось.       В оставшиеся от суток огрызки часов он думскроллил, отсматривая все дебаты и обсуждения законопроекта, — а потом все хоть сколько-нибудь важные события объединял в дайджесты и скидывал Муравьёву. В конце концов, это правда было больше и важнее, чем они, и Миша сам удивлялся, как легко получалось забывать на время о собственных проблемах и подхватывать метафорическое знамя. Несмотря на горчившую смесь из злости и непроходящей влюбленности, всей душой хотелось, чтобы у Серёжи (у них всех) получилось.        В их отношениях, разумеется, все поменялось — опять. Они снова обсуждали только работу, но сквозь каждое сообщение Муравьёва сквозили то ли вина, то ли беспокойство, то ли все вместе. Один раз Миша даже увидел пуш «Как ты?», но когда открыл диалог, сообщение уже было удалено. И, если честно, это было к лучшему.        Видеться лично тоже приходилось (хотя кому Миша врал — мучения это приносило столько же, сколько радости от  формального повода провести время с Серёжей в предпредпоследний раз). В этот раз, слава богу, присоединился Пестель, которому позарез понадобилась приглашенная звезда на устраиваемый им концерт. В запланированные сорок минут обсуждение каждого отдельно взятого решения на случай плохого, очень плохого и самого ужасного сценария не уложились. Когда наконец было решено сделать перерыв, Миша три раза пожалел, что не курит — безумно был нужен повод выйти из-за стола хотя бы на десять минут.       — Как поживает Константин Павлович? — Серёжа устало улыбнулся Пестелю, ставя перед собой кофе, очередность которого Миша уже не мог посчитать. Их с Серёжей круги под глазами могли бы посоревноваться друг с другом, оставив Пестеля далеко в арьергарде.        — Натренировался держать голову секунд по тридцать и угорает с каждого третьего моего слова. Никогда не думал, что я такой смешной, — Паша широко зевнул и притянул к себе последнее оставшееся на тарелке печенье. — Пару месяцев, и отправлю его записывать свой первый трек.       Серёжа тихо рассмеялся, и у Миши в груди что-то защемило.        — А его мама?       — Уже хочешь ее назад? Ну уж нет, потерпи, Апостол, Аня — все-таки моя жена, а не твоя, — Пестель хмыкнул. — Восстанавливается потихоньку и передает тебе сотую благодарность за подарки.       — Не за что, — Серёжа покачал головой, одним глотком опустошая половину чашки. Миша попытался стереть с лица выражение глобального ахуя и тихо выскользнул из-за стола, чтобы ретироваться. Его запоздало догнала мысль, что выйти из кабинета можно было и под предлогом прогулки до кулера (как будто бы кто-то вообще собирался спрашивать, куда он).        Бестужев привык считать себя скорее внимательным по отношению к окружающим людям, но тот факт, что бывший Серёжин менеджер — жена его же лучшего друга, каким-то образом прошел мимо. Пожалуй, стоило написать Анне, поздравить с рождением ребенка, отчитаться о проделанной работе, ведь она просила держать в курсе, и спросить, нет ли у нее на примете другого проекта с менее сексуальным и желательно вообще не рэпером во главе.        Дверь офиса щелкнула, и Муравьёв следом неторопливо приблизился к кулеру. Чашки, в которую можно было бы набрать воду, в его руках не было.       — Ты плохо выглядишь, — он выглядел отстраненно-спокойным, но в глубине глаз плескалось волнение. Уж такие вещи Миша за эти несколько месяцев научился различать.       — Ты тоже, — Бестужев скрестил руки на груди, отводя взгляд. — Что такое: мне вернуться,  продолжаем?       — С рабочими вопросами мы на сегодня закончили. Я только хотел поговорить с тобой…       — Серёж… Хватит. Мы отвлекаемся . Нам нечего обсуждать, я услышал тебя с первого раза, а теперь просто делаю свою работу. Если к ней вопросов нет и на сегодня я больше не нужен, я пойду.        Миша обогнул так и застывшего посреди коридора мужчину, забрал свой рюкзак из кабинета, и кивнув Пестелю, сбежал вниз по раздражающе чистой лестнице. Припоминать такое — мелочно, непрофессионально, и он опять сбегает, но так уж всегда получалось: Серёжа делал ему больно, и Миша торопился покинуть поле боя, чтобы не рассыпаться у него на глазах.    

 //

        Почти в канун Нового года вышла новость о том, что законопроект вернули на пересмотр в Думу. Отменят или тянут время? Кажется, это будет самый тревожный праздник в Мишиной жизни. Все, что было в их силах, уже сделано, оставалось ждать. Отправленный в принудительный почти двухнедельный отпуск,  предоставленный самому себе,  Миша пытался вспомнить, из чего состоит простая человеческая жизнь. Встретился с бывшими одногруппниками в баре, договорился праздновать Новый год в большой полузнакомой компании, сходил на пару прогулок с собаками из приюта неподалеку, наконец по-человечески списался с Матвеем и даже купил скорее густую, чем лысую елку на рынке.        Когда улицы покрыл запоздавший этой теплой зимой снег, жить даже стало почти выносимо. Было бы лукавством сказать, что хоть один день прошел без мыслей о Муравьёве, но все сильнее верилось, что жизнь скоро наладится. И этот пересмотр не может не быть хорошим знаком — ведь почему-то не приняли проект вместе с остальной пачкой перед началом длинных январских, а отложили.        Новый год прошел в легком игристом тумане, ничем не отличаясь от предыдущих нескольких лет (разве что отсутствием поцелуев с незнакомцами в ванной в 4 утра и присутствием тревожного чувства, которое в случайные моменты времени крепкой хваткой сжимало легкие). Под гремящий за окном салют Миша быстро напечатал:  

с новым годом!!!

        Следующие полчаса прошли в борьбе с желанием проверить уведомления, но круговорот веселья вокруг победил. Ответ же пришел лишь под утро, когда Бестужев, где-то потерявший шапку, медленно шагал по узкому тротуару в направлении своего ЖК.   Муравьев-Апостол Поменбше С Новым годом, Миша. Пусть для тебя он станет счастливым.         Миша только грустно усмехнулся и оставил все, как есть.       А 9 января началось с пестрящей во всех Телеграм-каналах одновременно новости: выйдя из Думы почти не отредактированным, в первый же рабочий день законопроект лег на стол президента. И был подписан.       Тогда, на пустой желудок и все никак не проходящий недосып пришло время признать, что утро настало, и у них не получилось. Или, если и получилось, то не совсем то, на что рассчитывали. Потому что людей-то они, может, и консолидировали, и резонанс вызвали, но  с этим просто никто не посчитался.        Сил думать о глобальных последствиях не было: Миша догадывался, к чему новый закон их приведет, но опасался, что даже самые смелые его предположения не соответствуют действительности. Он знал, что с новоприобретенной цензурой придется научиться жить, — а уж с его профессией и подавно — но хотел хотя бы немного отсрочить это обучение. И один-единственный раз у Миши был гарантированный способ переключить внимание: с Серёжей пора было прощаться, никогда не будет проще передать дела следующему менеджеру, чем сейчас. И хотя по всей логике стоило радоваться, что необходимость работать бок о бок со своей взаимно-невзаимной влюбленностью скоро пропадет, на душе горчило. Снова, снова и снова.       Боясь растерять остатки решимости, с отправкой сообщений он решил не тянуть.   

я хочу уйти с позиции менеджера с передачей дел и поиском замены помогу, если надо 

мне жаль, что у нас ничего не вышло

с законом 

        Было не просто жаль. Хотелось сказать, что если не эту, то другую битву Муравьёв выиграет, потому что он просто не может не. Хотелось извиниться за то, что Миша как менеджер сделал недостаточно.  Много чего хотелось, но он не для этого решил уйти. За несколько тоскливых минут, проведенных в прострации над открытым диалогом, успел прийти ответ.    Муравьев-Апостол Поменбше Я понимаю. Полина подготовит документы.  Приезжай подписать их в 12:00 в четверг. Заодно сдашь свои ключи от офиса.         С их юристом на аутсорсе Миша лично не сталкивался, все их предыдущее взаимодействие ограничивалось исключительно деловой перепиской и очень длинными звонками. Но вряд ли в снимаемой в бизнес-центре комнате на двадцать квадратных метров, которую Муравьёв гордо назвал офисом, в это время будет кто-то еще, кроме нее. Не перепутает. Телефон завибрировал еще раз.    Муравьев-Апостол Поменбше Мне тоже жаль.          Если Серёжа решил не устраивать долгих прощаний (за что в душе Миша был ему благодарен), то он и сам не будет. Ведь все уже сказано, верно?  

//

        Миша опаздывал. За эти месяцы осуждающие взгляды Муравьёва почти научили его планировать время, но после январских старые привычки вернулись. Можно ли считать это началом исцеления? В наушниках орала классика о том, как ему не сдались эти эмоционально закрытые мужчины, и Миша, крутя в пальцах дубликат ключа, даже поймал внутренний дзен. Принимать правильные решения было так… правильно.        Он распахнул дверь в офис, одновременно пытаясь засунуть кейс с наушниками в карман, снять куртку и не рассыпать все остальное содержимое рюкзака по полу.       — Полина, привет, сорри, что я опо… — Миша поднял голову от пожитков, и, как бы плохо он ни знал Полину, стоящий перед ним человек похож на нее не был. Похож он был скорее на Сергея Муравёва-Апостола собственной персоной.        — Так на самом деле твоя истинная страсть — юриспруденция, а рэп — так, для денег? — Миша прищурился, не глядя бросая вещи на ближайший стул. Вот так вот, значит?        Муравьёв, зараза, ни единой эмоции на лице не показал, лишь сказал невозмутимо:        — Просто хотел поговорить.        Миша хмыкнул, неторопливо уселся на ближайший подоконник, зачем-то взлохматил волосы и, не разрывая зрительного контакта, бросил на выдохе:        — Ну давай поговорим.       К собственному удивлению, волнения почти не было — а вот Муравьёв казался непривычно бледным.  На задворках сознания промелькнула мысль, что двадцать минут опоздания не способствовали сохранению спокойствия при любом раскладе, не говоря уж про сколько-нибудь важный разговор. Но Мише было почти все равно.        — Во-первых, спасибо, что был со мной в этом безумии до конца. Мы проиграли, но без тебя у нас бы получилось ещё меньше. Если ты все-таки уйдешь, я дам тебе только самые хорошие рекомендации.        — Спасибо, — Миша слабо, но вполне искренне улыбнулся, — но... почему я должен передумать?       — Потому что я дурак. Потому что отказав тебе, я совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни. И я очень хочу ее исправить. Если ты мне позволишь.       Миша молчаливо вздернул бровь. Сказать было нечего, но глаза напротив смотрели с таким отчаянием, что он не выдержал:        — То есть ты типа… передумал?        — То есть я передумал.       — Хватит за мной повторять, — огрызнулся Миша. Он говорил злее, чем чувствовал себя на самом деле. — И?       — Я верил в то, что сказал тебе, но последние три недели… — Муравьёв тяжело вздохнул и сделал шаг назад, как будто набирая необходимую для собирания мыслей в кучу дистанцию. — Последние три недели показали: единственное, что я могу контролировать, — это моя собственная жизнь. И я не сдаюсь, но… без тебя это не имеет смысла. А еще я далеко не так хорош в самоконтроле и победе рацио, как мне бы хотелось думать. Блять, это какой-то поток сознания, прости.        — Ну да, это он. Но я понял.        Серёжа поднял глаза к потолку:       — Я хочу быть с тобой. Если ты еще хочешь.        Миша потрясенно покачал головой, упираясь затылком в окно. Послать Apôtre нахуй второй раз хотелось хотя бы потому, что мало кто мог таким похвастаться за пределами баттл-площадки. Как там советовали психологические статьи — выдохните, разберите переживания на отдельные эмоции?        Миша злился. Желание засадить кулаком со всей силы в этот до одури прямой нос было даже сильнее, чем тогда в квартире — потому что ну какого хера, в самом деле? Разве так себя ведут рациональные взрослые люди?       Мише было смешно. Драма закручивалась похлеще, чем в бесконечных сериалах, которые он в неприличных количествах насмотрелся в детстве с бабушкой. Не хватало только, чтобы из-под стола вылез несуществующий любовник, предъявляющий свои права на его сердце.       Миша устал. От потраченных на борьбу с ветряными мельницами месяцев; от того, что как только он начинает привыкать к раскладу вещей, пусть даже и паршивому, все опять переворачивается с ног на голову.        Но — и это было главное — Миша всё ещё чувствовал отчаянную влюбленность каждой клеточкой тела. Впереди — миллион вопросов, миллиард проблем (однозначно больше, чем если бы он сейчас остановился и сказал «нет»), но ответы на вопросы он получит, а гарантии тихой спокойной жизни ему пока не нужны. Остальное подождет.        Одним стремительным порывом Бестужев сократил расстояние между собой и Апостолом до нескольких сантиметров. С полминуты так и стояли, судорожно выискивая что-то в лицах друг друга, пока Миша не выдохнул:        — Да похуй.       Он собрал в кулак Серёжину рубашку (какой другой рэпер вообще станет постоянно носить рубашки?) и толкнул вперед, ощутимо впечатывая Муравьёва спиной в гипсокартоновую стену. Ни слова, ни звука, ни знака протеста — и Миша, не давая опомниться ни себе, ни Серёже, поцеловал его. Зло, голодно, требовательно, перемежая поцелуи с укусами, зарываясь пальцами в волосы. Он не особенно осознавал, что делает, просто выплескивал весь коктейль из эмоций, предлагая Муравьёву самому решить, как с этим поступить. И Миша почувствовал, как на поцелуй ему отвечают, как вокруг талии неторопливо замыкается кольцо объятий — но вполсилы, будто ему доверили право делать все, что захочется. И Миша делал, что хочется.        Он не собирался причинять Серёже боль, но целовался так, как будто в некоторой степени собирается. Выпустил из рук муравьёвские волосы только для того, чтобы расстегнуть пуговицы на чужой всегда наглухо запахнутой рубашке и добраться до шеи. Укусил каждую из четырех цифр дурацкой татуировки, провел языком за ухом и вернулся к губам. И только когда Миша услышал глухой стон, он нашел в себе силы оторваться, и с лукавым прищуром прошептал:       — Повтори-ка часть про то, что ты дурак.        — Думаю, ты отлично услышал и с первого раза.        Наблюдать за сбитым Серёжиным дыханием было одним удовольствием. Миша знал, что надо бы остановиться и поговорить по-нормальному — но пока он прикидывал, готов ли взять перерыв от чужих губ, Муравьёв сам подался вперед и поцеловал в ответ. И позволить ему делать что угодно было так же хорошо, как забрать инициативу самому.        Серёжа аккуратно держал Мишино лицо в ладонях — в его движениях не было бестужевского напора, только нежность и искреннее раскаяние. Он не дрался и никуда не спешил, а изучал и впервые пробовал на вкус. В его поцелуях Миша чувствовал все бессонные ночи, которые Муравьёв провел над треклятой песней, все сомнения по поводу собственных решений и все тайные желания, которые он наконец выпустил на поверхность. Целуя Мишу, Серёжа впервые в жизни шел на поводу у оголенного провода эмоций, и Бестужев об этом догадывался. Но пока он еще мог принимать хоть сколько-нибудь здравые решения, стоило остановиться.       — Треки удаются тебе лучше, чем извинения, — выдохнул Миша, волевым усилием выпуская Серёжу из рук и делая полшага назад, чтобы наверняка.        — Это «да»? — У Серёжи с десятком баттлов и тремя (уже четырьмя) альбомами за плечами подрагивал голос.        — Это «мы не договорили».  У меня много вопросов.        Миша отвернулся и выдохнул. Можно было сколько угодно тешить самолюбие выведенным из равновесия Муравьёвым, но он и сам далеко не железный. Им обоим не помешает пять минут, чтобы вернуть хоть какую-то ясность рассудка. За стол опустились по разные стороны — как всегда на рабочих совещаниях, только теперь повестка дня была далека от музыки.       — Если серьёзно: что изменилось? Мы завершили проект, но стало только хуже. Как же риски слива, мистер я-не-завожу-отношений-в-России? Серёжа только спокойно пожал плечами:        — Все сложности, о которых я говорил, никуда не делись. Надеюсь, ты это понимаешь. Будет сложно. Я много об этом думал, но у меня пока нет готового ответа на то, как все организовать и чем для нас может закончиться в худшем из сценариев. И нам понадобятся правила, много правил. Но мы что-нибудь придумаем, обещаю. В конце концов, ты очень хороший менеджер.       Миша хмыкнул, побарабанил пальцами по столу и наклонился вперед:        — Кстати, что вообще значит «я не завожу отношений в этой стране»? Мне стоит переживать за мировые туры?       — Миш, пожалуйста. Я готов ответить на все твои вопросы, но мне будет гораздо легче, если ты… если ты словами скажешь, что ты готов попробовать. Если ты готов.       — Я хочу попробовать. — Неужели в кои-то веки по Мишиному лицу не было все понятно? — Но это еще не значит, что я тебя простил. Моя очередь получить ответ.       Муравьёв, кажется, поперхнулся вдохом.        — Справедливо. У меня был… — мужчина еле уловимо смутился, — наверное, это правильно назвать любовником. В Париже. Но какое-то время это уже в прошлом.        Язвительный вопрос о всех трахнутых красотках, упоминаемых через баттл, застрял в горле вместе с осознанием, что Серёжа с такой частотой забывал во Франции. Кажется, последние несколько билетов Бестужев даже оформлял сам. Но, если мыслить здраво (а Миша изо всех сил старался), не ему копаться в прошлом и не ему диктовать правила формирования медийного образа в индустрии. У Миши не было на это никакого морального права, как в общем-то и желания. Для рэпера Муравьёв в принципе вел себя достаточно сдержанно, и кроме попытки удержать нимб три недели назад, ни в чем виноват не был. Говорить нужно было о другом и по-другому, подраматизировать еще успеется.        Не придумав, как отреагировать, Бестужев просто кивнул.        — Но я все еще хочу уйти. Это хорошая возможность оставаться с тобой рядом, но я не готов и дальше находиться в прямом подчинении. По крайней мере, за пределами спальни, — судя по краткому смешку в ответ, провокация достигла цели. Миша задумался и добавил:  —  Но, кто знает, может, на рэп-горизонте появятся другие проекты, требующие моего участия?    Сторона Б         Трубецкой знал, что на этот раз подошла его очередь взять инициативу на себя и написать Кондратию. Если он не хочет растерять все шансы на взаимность, лучше сделать это побыстрее, ведь с их последней встречи и так пролетела целая неделя. Знал, но откладывал на вечер, а вечером решал, что утро мудренее, а потом собирался только чуть-чуть поработать и написать Рылееву в обеденный перерыв, а после повторял этот круг прокрастинации.        Трубецкой осознавал, что отношения с ним на заре юности оставили невидимый на первый взгляд, но глубокий отпечаток. Пожалуй, излишнее внимание к интеллекту окружающих сформировалось само. И, чего уж врать самому себе, легкий снобизм в нем тоже был с детства. Но некоторые грани собственной личности потерялись в тумане чужих требований, и у Трубецкого ушли годы на то, чтобы понять, где он сам, а где — его призрак, запрещающий удовольствие от простых смертных вещей вроде произведений качественной, но массовой культуры, ни к чему не приводящих легких свиданий и чипсов в постели вместо ужина. Открыть в свои зрелые тридцать два года, что он так и не научился нормально сходиться с людьми, было неприятно. Признаться самому себе, что закончившиеся почти семь лет назад отношения так сильно определили его дальнейшую жизнь, было просто стыдно.       Сейчас думалось о том, что, возможно, несколько предыдущих попыток с кем-нибудь сойтись окончились ничем не потому, что человек был неподходящий, а лишь потому что Сергей просто не знал, как принимать проявления чувств, и забыл, как проявлять их самому. Но Рылеев ему напомнил.       Оттого страшнее было в очередной раз все проебать.  

Кондратий, привет! Я хочу поговорить. Мы можем встретиться у меня в любой удобный день. Если ты не против?

        Ответ заставил себя подождать, но у Сергея, закрывавшего предновогодние дедлайны, просто не было времени переживать из-за чужого молчания.    Кондратий Рылеев написал бы ты чуть раньше, Серёженька. я уже 15 минут как в Красноярске, в Питере буду в середине январских. отложим?          Ну, что сказать. Допрокрастинировался.  

Кто тебя туда сослал?

  Кондратий Рылеев шутишь, как моя бабушка. завтра здесь концерт, потом к маман в Дивногорск, надо честь знать и поздравить с праздниками.   

Твой первый тур?

  Кондратий Рылеев все еще не смешно.  до встречи, Серёж. как вернусь, напишу.  

//

        Вернулся Кондратий, как и было анонсировано. В Новый год мужчины обменялись дружелюбными поздравлениями, но в остальном Сергея закрутило в потоке давно нуждающихся в его внимании вопросов и непонимании, в каких они с Рылеевым отношениях, а потому общение на расстоянии не складывалось. Оставалось только надеяться, что личная встреча расставит все точки, запятые и остальной комплект знаков препинания. Никакую речь Трубецкой не приготовил.   Кондратий Рылеев хочешь что-то к чаю?  рядом с тобой нихуя нет, но я могу сделать крюк.         Если быть с собой честным, то к чаю Сергей хотел только самого Кондратия, а в качестве напитка предпочел бы кофе. Или вино.  

На твое усмотрение.

        О скором рылеевском появлении Трубецкой узнал еще до того, как задребезжал дверной звонок, —  Кесарь со своим котовьим слухом и всегда лупоглазым выражением морды замер перед дверью, почувствовав приближение чужака. Сергей взял кота на руки, чтобы тому не пришло в голову покинуть теплую квартиру, где его вкусно кормят и регулярно чешут, и только после этого открыл.       Кондратий, наконец, сменил свою вечную кожанку на вторую такую же, но с меховым подкладом, а темные очки с носа так никуда и не делись. В порозовевших от мороза пальцах мужчина держал белую коробочку из предположительно «Вольчека».        —  Сергей Трубецкой, все это время у тебя был кот?       — И тебе привет? — каждый раз, когда Трубецкому казалось, что Рылеев больше не загонит его в ступор, у того опять получалось. Даже таким нетривиальным способом. — Да, был все это время и предыдущие пять лет.       — Как тебя зовут, красавец? —  Кондратий протянул руку, позволяя коту ее понюхать, а потом стал чесать его голову. Кесарь, предатель, радостно тянулся с рук навстречу. Опешивший от чужого энтузиазма, сам Трубецкой так и замер с котом, даже не закрыв за гостем дверь.       — Как зовут-то? Не рассчитываешь же, что он сам мне ответит? — Рылеев наконец оторвался от белой шерсти и поднял глаза на истинного хозяина квартиры. — Дай угадаю, как-нибудь хитровыебанно, в твоем духе. Макиавелли?       — Это безвкусно, —  Трубецкой хмыкнул. — Кесарь, —  кот наконец был отправлен на землю, и мужчина отступил в сторону, пропуская гость вглубь коридора.        — Совсем другое дело, — глубокомысленно кивнул Рылеев, избавляясь от ботинок, — сразу видно человека высокого вкуса.       Трубецкой издал короткий смешок.        — Чай, кофе вино, что покрепче?        — Вино, если оно у тебя такое же хитровыебанное, как кот. Когда еще попробую.        Сергей надеялся, что очень даже много когда.       Предложение располагаться в гостиной, пока он сам сходит за бутылкой и бокалами, давало стратегическую возможность выдохнуть в одиночестве на кухне. Его возвращение Рылеев заметил с небольшим опозданием, не сразу оторвавшись от вида из окна.        — Так вот как, — мужчина обвел рукой пространство и задержал взгляд на старофондовских потолках, — это все должно выглядеть, когда не побито на комнаты коммуналки.        Трубецкой проследил за жестом, пытаясь увидеть квартиру через призму не живущего в ней человека. Двушка на Петроградской стороне досталась ему по наследству, но в ужасном состоянии. Сергей понимал, насколько ему повезло на старте, но проделанными реставрацией-ремонтом по праву гордился: он потратил неприличное количество времени и денег на ремонт, позволивший сохранить остатки исторического облика и вписать их в нужды современной жизни.        Пожалуй, квартира была его неплохим портретом, хотя не все присутствующие здесь черты он хотел бы так безапеляционно выставлять на рылеевское обозрение. Кондратий бегло изучил содержание книжных шкафов, но задержался на двух фотографиях на полке (на одной — Сергей держит первый печатный выпуск «Диктатора», на второй — улыбается напротив Колизея);  в неясном жесте сжал губы, окинув взглядом цветы на подоконнике — следуя рылеевской классификации, хитровыебанные; одобрительно хмыкнул столику с виниловым проигрывателем; мимолетом оценил разномастную, преимущественно винтажную мебель, дернул за шнурок, включающий торшер, и снова вернулся глазами к окнам. Да, Сергей тоже любил этот вид.        — Курить можно в окно, если кота рядом нет, — невпопад сказал он. Пепельница на подоконнике пустовала, но за полгода мужчина так и не удосужился ее убрать.       Дурацкое свойство Кондратия заполнять собой все свободное личное пространство в гостях проявлялось еще заметнее — собственная квартира, как в худших стереотипах, показалась тесной. Чтобы занять чем-то руки и мысли, Сергей вскрыл и разлил по бокалам вино. Его гость, опустившийся в кресло, диалог продолжать не спешил.       — Музыку?       У Трубецкого почти не бывало гостей, он давно не ходил на вторые-третьи-четвертые свидания (если не брать в расчет предыдущие странные встречи с Кондратием) и уж точно не привык организовывать романтическую обстановку в собственной квартире. Короче, справлялся, как умел.       — Только не Вагнера, ненавижу немцев. Пожалуйста.       — Я не настолько… — Сергей махнул рукой, запуская джазовую пластинку. Может, и настолько.       — О чем поговорить-то хотел? — Рылеев, внимательно прищурившись, понемногу пил вино, не отказывая себе и в принесенных им же сладостях, и в закинутых на нижние перемычки стола ногах. Вписывался он в интерьеры странно, но в этом контрасте было что-то красивое.       — Как концерт прошел?       — Трубецкой, соберись. Зачем звал?       — За мной не водилось привычки снимать с людей кольца. Зубами.       — О, я надеюсь. Было приятно чувствовать себя особенным.       Сергей раздраженно повернул голову.       — Я звал, — процедил он, — потому что мы расстались на странной ноте. И я бы, наверное, начал с извинения, что оставил тебя, — «и себя», — в этом странном положении. У меня были причины.       — В баре на Лиговском будут слагать легенды о человеке, выпившем полтора литра воды и растворившемся в ночи.        Точно. Он же так и не вернулся в бар.        Кондратий добавил чуть мягче:        — Человеческое извинение за то, что так сильно опоздал, я тебе тоже должен.         Господи, дай ему сил закончить этот разговор.        — Раз я согласился на прошлую встречу, было бы неплохо оставаться последовательным и не уходить. Я это понимаю. И я ушел не потому, что не хотел продолжения. И, мне кажется, будто ты тоже не был бы против. Я ушел, потому что…       — Серёж, — Рылеев, наконец, снял очки и устало бросил их на журнальный столик рядом с телефоном. — Про причины можно ничего не объяснять. С самого начала было понятно, что у тебя в голове насрано. Уж прости.        Трубецкой отстраненно подумал, что это чуть ли не первый раз, когда он видит глаза собеседника. Обычные, в общем-то, серые с голубыми прожилками. Магнетизм Рылеева складывался из того, как он смотрел, как двигался, как разговаривал. Раздень его догола (и зачем он сейчас об этом подумал?), и Кондратий все равно будет чувствовать свое превосходство и сохранит эту небрежную раскованность.        Рылеев поставил бокал на стол и сцепил руки в замок.       — Можешь не рассказывать, откуда это все, или можешь рассказать, если тебе так будет легче. Мне достаточно, если ты определишься, чего хочешь сейчас. И уж тут, — он бросил испытующий взгляд, — я хочу конкретики. Думаю, у тебя было время все взвесить. И вообще ты сам позвонил.       — Тебя?       — Меня в каком статусе? Одноразовый секс с тобой не интересует уже пару месяцев как. Надо было сразу соглашаться. Но мы все еще можем разбежаться на этой хорошей ноте и не быть друг другу ничего должными.        — Мы почти не знакомы, чтобы обещать друг другу какие-то статусы… И в смысле сразу? — преследовало ощущение, что чужие слова доходят до мозга с опозданием.       — А ты первую пару месяцев думал, что я в друзья набиваюсь? А глазки тебе строю в надежде на положительную рецензию? Серёж, куда деваются все твои распрекрасные мозги, когда дело не касается интертекстуальности, фактчекинга и ссылок по ГОСТу? Вопрос риторический, если что, — Рылеев перекинул ногу на ногу и тихо вздохнул. — Короче, жду, пока ты разберешься в себе уже некоторое время. И хотел бы наконец понять, не зря ли это я.       — Не зря.       — И?       — Блять, ты можешь хотя бы 5 минут не выводить меня из себя и дать договорить?       Рылеев только самодовольно улыбнулся:       — Могу. Но не хочу. К тому же, тебя это явно в некотором смысле возбуждает.       Если быть с собой честным, Сергея это возбуждало во всех смыслах. Внутри будто бы распутался сложный узел, который мешал ему жить последние несколько месяцев. Они, наконец, поговорили. Трубецкой снова был на своей территории и понимал, что ему делать и как себя вести.        — Я хочу, — наклоняясь вперед, начал он, — выяснить, как долго мы продержимся, прежде чем захотим прикончить друг друга. Достаточно статусно?        — Сойдет. Знаешь, если мои намерения серьезны, я обычно сексом на первом свидании не занимаюсь, — Кондратий хищно поднял бровь. — Хорошо, что это не первое.       — Какая жалость. Потому что я как раз занимаюсь.       — А по тебе так и не скажешь.        — Плохо меня знаешь.       — Или чуть лучше, чем ты сам знаешь себя.       Трубецкой не ответил, привычным движением откинул длинные пряди со лба назад и медленно закатал рукава рубашки до локтя, обнажая подтянутые предплечья. Он мог сколько угодно теряться из-за рылеевской непредсказуемости, но одну вещь Сергей про себя все-таки знал наверняка — мужчина он красивый. И медленная, почти ленивая грация, которая сама включалась при желании очаровать собеседника, еще ни разу не подводила.        Боковым зрением Трубецкой с внутренним удовлетворением отметил, как потяжелел до этого рассеянно блуждавший по комнате взгляд Рылеева. Неотрывно наблюдая за каждым движением, Кондратий без стеснения поедал мужчину глазами. Сергей сел свободнее,  расставив ноги немного шире, и вернулся к бокалу с вином. Приятного, Кондратий, аппетита.       — Знаешь, приглашать сразу к себе домой — даже немного пошло. Почти не оставляет пространства для воображения.       — Знаю, — Сергей улыбнулся, задумчиво обводя пальцем верхнюю пуговицу рубашки, но не спеша ее расстегивать. — Но мне казалось, что воображение поэта не должно отступать перед такими трудностями.       — Что я слышу? Ты готов признать рэп поэзией?        — Это просто флирт.       Рылеев разочарованно цокнул языком:        — Над этим мы еще поработаем.        — Принципы за секс не продаю.        — Все-то у тебя мысли об одном, — укоризненный вздох собеседника плохо сочетался с пляшущими в глазах чертями. Трубецкой был абсолютно уверен, что рылеевские мысли были о том же — если ни о чем похуже. Интрига только в том, кто первый сдастся и переведет флирт в горизонтальную плоскость.        Сергей уступать не собирался, и таки подцепил пуговицу, открывая обзор на ключицы. Одно движение век — и пристально наблюдавший за ним Кондратий внезапно оказался совсем рядом. Чужое колено опустилось между ног, рука уперлась в грудь, а губы растянулись в ответной улыбке.       — Заебал дразнить, — и Рылеев его поцеловал.       Повторять дважды не требовалось: Сергею притянул мужчину ближе, пальцы пробежались по торсу и вцепились в плечи. Поцелуй горчил дешевым табаком и очень дорогим вином. Их губы сталкивались, все никак не находя общий темп: оба слишком торопились. Близость чужого разгоряченного тела ощущалась в миллион раз лучше, чем представлялось в мыслях. Или это Сергей просто отвык хотеть не разрядки, а человека.        — А в спальне у тебя такой же прелестный вид из окна? — Кондратий отстранился от чужих губ ровно настолько, чтобы иметь возможность это прошептать.       — Да, но ты оценишь его по достоинству потом.        До соседней комнаты добирались не разрывая поцелуя и не прекращая попыток друг друга раздеть. Благо, Трубецкой достаточно хорошо знал собственную квартиру, чтобы уберечь их обоих от стен и дверных косяков (по крайней мере, процентов на девяносто).       Когда рубашка Кондратия последней коснулась пола, он игриво хмыкнул:       — Колечки поможешь снять?       Сергей только тихо рассмеялся, завлекая его в очередной поцелуй.       — Оставь. Мне нравится.       Вместо ответа он почувствовал на плечах руки, заставляющие опуститься на край кровати. Кондратий остался стоять — абсолютно голый и от этого будто не до конца знакомый. Плечи мужчины покрывали татуировки, которых до этого не было видно. В полумраке комнаты узоры и надписи терялись, но своему обладателю, несомненно, шли. На секунду их глаза пересеклись, и Сергей увидел во взгляде напротив тот же глубинный интерес. А потом Рылеев встал перед ним на колени.       Было жарко, было хорошо, было непривычно просто и легко. Всего полчаса назад Трубецкой почти отчаялся подобрать нужные слова, но на языке прикосновений все было понятно с самого начала. Рылеев будто бы и правда и знал, что делать. Оставалось только вцепиться в волосы, помогая задавать темп, и не сдерживать стоны ( «Так хорошо, Серёж?»). Ощущение границ собственного тела начинало стираться: Сергей уже слабо понимал, где его руки, и где рылеевские, где целует он, а где целуют его. Поспешность сменялась неторопливостью, пальцы сменялись языком, тела менялись местами, пока этот водоворот не закончился почти так же внезапно, оставив сбившиеся дыхание, смятую простыню и чувство счастливого опустошения.        Заворачиваясь в одеяло с уже полузакрытыми глазами, Сергей сонно пробормотал:       — Оставайся.       — А я никуда и не собирался, — Кондратий тихо рассмеялся.        Ночью Кесарь расположился на рылеевских ногах, будто они всегда тут были.  

//

      Утром Кондратий не обнаружился в постели, но легко нашелся в гостиной, курящим в окно. Судя по пепельнице, это была не первая сигарета.       — Доброе утро? — по пути Сергей накинул домашний халат и подавил зевок. В первом сексе он был хорош и опытен. Утру после предстояло учиться по ходу дела.       — Хуютро, — Кондратий провел рукой по уже уставшему лицо и обернулся. — Прости. Как спалось?       — Что случилось? Я где-то накосячил и не знаю об этом? — Сергей качнул головой в сторону кухни, приглашая проследовать за собой. Вопрос он, конечно, задал, но какие-то разговоры будет готов разговаривать только после стакана фильтра. И свежего круассана из доставки.        — Эти мудаки проснулись, улыбнулись и первым делом подписали блядский закон. Попели свою музыку и хватит. Нахуй я вообще на что-то надеялся с этим пересмотром, если все встало на круги своя, как, сука, обычно?       — Чай или кофе? Апельсиновый сок?       — Серёженька, ты меня услышал? — Кондратий не закипал, он, как старый советский чайник, уже двадцать минут орал своим свитком на всю квартиру, рискуя пригореть без воды и устроить пожар. — У нас тут ебучая цензура образовалась, а тебя волнует, что я пью на завтрак?       — Как обойти «ебучую цензуру» рано или поздно придумается, ведь, как известно, строгость таких законов компенсируется необязательностью их исполнения. А завтрак без нормального напитка — утро насмарку. И начинку себе выбери, — он подтолкнул к мужчине собственный телефон с открытым приложением и вернулся к кофемолке.        — Я с тебя хуею, — Кондратий покачал головой, но выбором выпечки все же занялся. Метафорический свисток перестал орать: разогретый до предела чайник таки удалось сдвинуть с конфорки. — Мне чай. Черный. Крепкий. Без сахара, холодным не разбавлять.        — Другой разговор.       Сергей занялся приготовлением напитков, и к изначальной теме диалога вернулись, только когда круассаны превратились в крошки на столе.       — Я не знаю, как писать с этими ебаными законами, Серёж. Я не хочу сесть за текст, но я хочу писать. В этой стране, а не из-за границы.        — Я могу найти юриста. И нужно дождаться правоприменения. Ты ведь знаешь, что…       — Да не в этом, блять, дело! — Кондратий злобно на него посмотрел, вскакивая из-за стола. — Ты… А-а-а! Понимаешь, Серёж, то, что ты предлагаешь — это очень круто и рационально, но это фактически предложение смириться. Переделать свою жизнь, промолчать и как-нибудь что-нибудь дальше писать из-под внутренней цензуры вдобавок ко внешней. Я так не привык и не собираюсь привыкать. Я выгрыз себе у жизни право писать стихи, которые я хочу, и это мне очень дорогого стоило. И я его, блять, никому не отдам.        Не таким представлялось утро после, ох, не таким.       — Не думай, что это касается одного тебя. Дело последних шести лет моей жизни под такой же угрозой, как и твое. И если я выбираю круассан на завтрак вместо того, чтобы кричать в форточку, это только потому, что мне хватает на это самоконтроля. И потому, что знаю: мне от этого не полегчает, но если ты  хочешь, валяй. Соседи привычные ко всему. И если у тебя не сохранилось версии реальности до последнего пакета обновлений, все, что нам остается, — это искать рациональный выход и учиться существовать в этом дивном новом мире. Я… — Сергей медленно подошел к бушующему мужчине, — в той или иной степени понимаю, что ты чувствуешь. Я не слепой и не дурак.        — Просто у тебя нет проблем с агрессией, хочешь сказать? — хмыкнул Рылеев, рассеянно постукивая потухшим бычком о бортик пепельницы.        — За язык тебя никто не тянул. Но, как я и сказал, форточка в твоем распоряжении. И где-то была парочка нелюбимых чашек, чью смерть я оплакивать не буду. А хорошие стихи ты все равно напишешь: раз у тебя получается засовывать свои идеи в форму рэпа, и с законом разберешься по мере поступления проблем.        — Романтика — ебануться, — в голосе Кондратия не было и тени иронии. — Но не буду тревожить Кесаря грохотом. Спасибо.        Сергей сделал еще один шаг навстречу и, убедившись, что Рылеев не против вторжения в личное пространство, наклонился к (своему парню? звучит как глупость какая-то). Последние сантиметры Кондратий сократил сам, целуясь почти невесомо. Задней мыслью Трубецкой отметил, что не только у него было в голове насрано, но благоразумно промолчал. Кондратий явно не был избалован простой человеческой поддержкой ни своих стихов, ни своих взглядов, а Сергей, с недавнего времени примирившийся с рэпом и его представителями, теперь мог предоставить этого в достатке.       — Знаешь, — Кондратий мягко отстранился, — раздробить парочку чашек я бы все-таки не отказался.       — У меня еще и уродливые тарелки есть, — мужчина подмигнул. — И во внутреннем дворе ни одного пугливого кота.