Primum vivere

Даже если ядерной смесью В твои вены влилась усталость.. Смейся, девочка, Просто смейся. Как ещё никогда не смеялась.

Тишина, покой, запах старых фотографий и тёплый шоколад. Звёзды сегодня необычайно яркие. В комнате темно и прохладно, и даже, теплый от воспоминаний, подаренный плед, не спасает от выступающих по коже мурашек. Пелена окутывает этот и без того мрачный город, а мне ничего не остается, как сидеть в своей угрюмой комнатушке и ждать рассвета для очередного, привычного дня. Хотя, я и сама предпочту уединение, и это такое любимое, уютное окно, вместо того, чтобы сидеть с ними на кухне за большим "семейным" столом и обсуждать бессмыслицу. И когда меня перестанут отправлять в свою комнату за “ядовитый язык”, я ведь просто сказала то, что думаю. Оставляя меня в комнате, они больше наказывают себя, ведь мне давно плевать. Плевать на этот мир. эту жизнь. родителей. на себя. Один хрен, все идет к одному концу. Моя семья помешанная на праздниках и традициях, и каждые выходные мы ездим по разным точкам Кингстона в поисках веселых (напрасных) воспоминаний. В этот раз мать хочет развлечь мою младшую сестру скудным парком с аттракционами. Неохотно согласилась на эту показуху примерной семьи, выдвинув попутное условие не беспокоить меня, и поспешно взяв с собой первое что попалось под руку, села на дальнюю скамейку парка. От сонетов Шекспира, которые я никогда не любила из-за его неправдоподобных любовных стихов, меня отвлекал человек, изо всех сил пытавшейся стать моим отцом. Человек, которым мать заменила моего отца.

Они расстались без печали, Забыты были счастья дни..

Такой смысл приобрела любовь в моей голове. Отец болел от рака легких, а эта женщина узнавшая о его болезни - бросила его и сбежала, забрав и меня. - Милая, Аврора, посмотри в камеру, детка, - эта женщина вопила и привлекала её внимание розовым шариком, пока Патрик щёлкал фотоаппаратом свою трёхлетнюю дочь, и радостно визжал, бегая из стороны в сторону. – Элизабет, подойди к сестре, я хочу запечатлить вас вместе. Без энтузиазма вынимаю с уха наушник и мысленно извиняюсь перед Шуманом, что пришлось оторваться от его прекрасных творений. Хочу высказать всё, что думаю о ней и о этой поездке вместе взятых, и так же броситься в Рейн или хотя бы в Катаракви, только чтобы меня не успели вытащить. Не сейчас. - Прекрасная погода, не так ли? Природа удивляет, и люди здесь выглядят необычайно жизнерадостными сегодня, правда? - обращается она ко мне в улыбке, а мне, смотря на её беззаботную жизнь, вот уже пять лет, хочется упрекнуть её в том, что она научилась замечать такие мелочи и радоваться им. Ждёт от меня ответа. - Даа, - томно выдыхаю не в силах сказать большее, и всё же смотрю. Смотрю, но не вижу, как бы ни пыталась. После щелканья фотоаппарата целую Аврору в макушку, и хочу уйти. Двусмысленно. Вижу улыбающихся людей, что разгуливают по озеленённым тропам, целующуюся парочку, детей. Рассматривают деревья, а я их. Они и вправду улыбаются, живут. Смотрю на свободного змея в небе, и даже он свободен в своём полёте, пусть его и удерживает какая-то девчонка. Чёрт. Идём дальше, я хочу рассмотреть. Вода в своём свободном спуске с фонтана брызгает и щекочет лицо, хочу коснуться, почувствовать легкость. Ветер приятно рассеивает мои светлые волосы и уносит все мысли, оставляя голову пустой. На лице появляется легкая улыбка, а на душе ощущение спокойствия. Это чувство напоминает мне о тебе, папа. Поэтому я так долго умирала изнутри и усердно училась не смотреть на счастливых людей, не вкушать красоту. Я не хочу чувствовать себя живой. Чувствовать. Пусть лучше меня грызёт боль от твоей утраты, так я чувствую свою верность тебе и берегу память о лучших днях проведенных с тобой. Опять это ноющее чувство в области груди. Чёрт. - Лиззи, как насчёт сладкой ваты? - кажется, она заметила мою смену настроения и идёт в мою сторону, чтобы как всегда обнять и начать заваливать вопросами по типу “что случилось, детка?”. - Не называй меня так. – беру книгу, пусть думает, что я занята. Эта “Лиззи” впивается в меня сильнее чем обычно, и я уже смотрю на неё своим убийственным взглядом из под поганой книги, которую терпеть не могу, как и это обращение к себе. Наверное, она это знает. - У тебя ведь послезавтра день рождения, - о нет, только не это. Пять лет одно и то же. День рождения потеряло смысл после смерти отца. А я каждый год старею всё больше. Вот и двадцать. Многовато. – Хотела чтобы был сюрприз, но ты и так знаешь что там. Она виновато пожала плечами и тепло улыбнулась, протянув мне бархатную шкатулку и пакетик с флешкой. Внутри всё сжимает. Я знаю, что на этой флешке. Природа одарила умением улыбаться только человека. Может, потому, что мы больше всех нуждаемся в тепле? Смотря на неё такую, ласковую, вспомнился вкус папиных булочек, когда он протягивал ей кусочек на пробу, а она так же нежно улыбалась ему и сразу целовала. А потом хохотала, гладила мои волосы перед сном и говорила, что отец совершенно не умеет печь. Чёрт. Что жизнь надо мной шутит, я поняла давно, но на этот раз она решила быть снисходительной и преподнесла мне подарок. Судьба удивительная штука, как я поняла позже. На этот раз моя неуклюжесть спасла меня от неловкого молчания с мамой, а главное от тяжестей всех слов в моей голове, которые поджидали момента вылезти наружу и отравить эту женщину изнутри. Когда шкатулка выпала из моих длинных пальцев, мысленно выругавшись, усаживаюсь за ней возле небольшого пруда на зеленую лужайку. Только в такой близи я могу почувствовать этот совершенный запах. Лилии.

***

flashback

- Лиззи, иди к папочке, - вообще я ненавижу просыпаться по утрам, ещё больше ненавижу, когда меня будят. Но в этот день я не имела права голоса, пусть и день рождение моё. Шестого сентября, по традиции, утром меня будил папа, в то время как мама во всю металась по кухне, готовя праздничный ужин на двадцать человек. Скажу честно, половины я даже родственниками не назвала бы, но под пристальным взглядом мамы, мне всё же приходилось обсуждать с ними избитые темы, которые они привозили вместе с собой. Представив всё это, хочу укрыться и придушить себя одеялом. Корчу уже кислую мину и жалуюсь отцу, пока он, посмеиваясь, терпеливо разминает мои пальцы на ногах, сидя в конце кровати. Время летит и ускоряется в тот момент, когда хотелось бы продлить его на вечность. - Что ты подаришь мне на этот раз? - знаю, что не скажет, и всё же делаю мультяшные глазки, в безуспешной попытке добыть информацию. Любит затягивать время. Жаль, что ты так мало его тянул, я не успела насладиться. Теперь время медлит надо мной. - Ты сама выберешь себе подарок в этот раз, это ведь твоя четырнадцатая дата. Я же обещал тебе, помнишь? – старается не выдавать усталость после рабочей ночи, но я вижу по глазам. Всегда задаюсь вопросом, чем я заслужила его глаза? Я и сейчас не могу понять какие они у него на самом деле были. Голубее прозрачного неба, с серым оттенком вечернего тумана. В дни, когда он уставал после смены, они темнели, теряли блеск. Будто спасая людей, он отдавал им часть себя, вкладывал больше чем нужно. И всё ради того, чтобы сообщить родным хорошие новости и услышать радостные вопли, после выхода с операционной. Был ещё один цвет, темнее морского дна. В такие дни ничто не могло поднять его настроение и заглушить пожирающую внутри печаль. В эти дни умирали его пациенты, люди которых нельзя было спасти. Он знал это, и все равно корил себя. Он был слишком добрым для этого мира. - Какие же у тебя красивые глаза, доченька. – После этих слов, я всегда смотрела на него с недоумением, в его идентичные большие глаза. - Я хочу обрадовать эту комнату чем-то живым. Подари мне цветок, я буду заботиться о нем и думать о тебе. – расхохотавшись, залезаю к нему на спину и с песнями летим к маме на кухню, слушать её уже уставший голос и забавлять своим присутствием. Тем же вечером он торжественно доверил мне розовые лилии в кремовом вазоне. Раньше я думала, что это была отсылка к моему одиночеству, чтобы я быстрее нашла своего человека. Наивное дитя. Сейчас я понимаю, что это была отсылка к его болезни. Лилии также преподносят по печальным поводам, чтобы не так тяжело переносить потерю близкого человека. До моей пятнадцатой даты папа не дожил день. Один день. По телефону он сказал тогда: - прости, Лиззи, кажется, я был слишком медлителен. – Я чувствовала его осторожность в голосе, и поняла, что он прощался со мной тогда. Он рассказывал о своих секретах раньше времени только если знал, что не сможет сделать это вовремя. - Я приготовил для тебя подарки, вплоть до двадцатой даты, - слышу, как грустно он улыбнулся. - Я знаю, что ты не любишь сюрпризы, поэтому скажу, что это будет украшение, на которое я смотрю вот уже два месяца. По красоте с тобой оно, конечно, не сравниться, и всё же. – Боюсь того, чего он не договаривает. - И ещё, мои слова. Вторым подарком будут мои слова тебе, моей взрослой девочке. - Помню, как ты спросила, почему именно лилии? – мысленно приказываю себе не разреветься, - это символ чистоты, красоты и невинности, детка. Ты распустишься так же, как и эта лилия. Но всему свое время, найдётся тот, кто поможет тебе в этом, будь сильной, Лиззи.

end of flashback

После этого я с ужасом жду своего дня, ненавижу называть это день рожденьем. Этот день перестал иметь смысл без него. Ненавижу, когда меня называют Лиззи, потому что, только у него получалось так нежно ко мне обращаться, будто всю свою ласку он вкладывал в это обращение. Трясущимися руками тянусь к красному бархату и впервые за долгое время замечаю. Сколько минут я была погружена в свои мысли, что не заметила его. Вижу чёрные, на вид явно не дешёвые, замшевые туфли, что держат своего хозяина напротив меня, полусидя, пока тот с любопытством тянется к моей коробочке, и разглядывает. Не бархат. Меня.

И встретишь вдруг, когда не ждёшь. И обретёшь там, где не ищешь, Неведом путь, какой пройдёшь, Чтоб отыскать своё средь тысяч.