Primum vivere

Все со временем позабудется, И печаль уйдет в никуда. То, что очень хотелось – сбудется, Засияет ещё звезда.

POV Эрик - Джейсон, какого чёрта? – недовольно отхожу от двери, давая возможность зайти этому придурку в свой дом, из которого я не выходил вот уже пятый день. - Эрик, хватит думать только о себе, я знаю тебя больше ста лет, может хватит блокировать мой номер после каждой неудавшейся вылазки? – по хозяйски заходит внутрь, бросая внутренности своих карманов вместе с пивом на мой кожаный диван. - Знаешь, - грубо толкаю дверь в исходное положение, - я может и хотел бы думать о ком-то другом. Проблема в том, что, как видишь, у меня никого не осталось. – Скрываюсь от его пристального взгляда за углом кухни, и без него зная, что это не так. Как бы я не хотел нагрубить ему, он единственный мой близкий человек. У меня такая манера общения, поэтому он не сердится. Уже неделю мы гонимся по следам шайки, убившую половину моих людей. Безуспешно. Они умело скрывают свои следы, и я толком не знаю сколько человек он ведёт за собой. Может пятнадцать? А может и пол сотни голодных клыков. - Твои люди не знали, что их выжидали. Они хорошо справились, даже без тебя. Будь ты там, ты бы ничего не сделал в одиночку, – что-то в нём сменилось, опять это противная жалость на лице. - Хватит, – выплёвываю, и с пол-оборота вижу его сгорбившийся силуэт у арки. Переутомление, истощение и голод. Вижу всё, что он так усердно пытается скрыть от меня. Мистер забота. – Когда ты в последний раз нормально спал и охотился? – спрашиваю, и знаю ответ. - Не было времени, Эрик, - мысленно отвечаю одновременно с ним, и улыбаюсь лишь уголком губ своему полезному навыку. Иногда мне хочется удалить этот дар из себя. Может, лучше было бы не знать, что думают о тебе на самом деле. – Мои люди вышли на след Прайса, ты с нами? – слегка помедлив, все же спрашивает он. Куски сжатого стакана со звоном разлетаются по кухне, а застывший звук продолжает резать мысли. Плевать на алую кровь, что стремительно заливает мою кофейную плитку. У холодных ,с момента превращения, развивается анальгезия. Умершие, так и не нашедшие смерти. Сейчас как никогда жалею, что не чувствую физической боли, она всяко лучше, чем удушающая душевная. Всё-таки за двести с лишним лет я не разучился чувствовать себя. Хреново. Лишь перестал считать свои прожитые годы, навечно затормозившиеся на двадцать седьмом году.

Flashback

1776 г. Северная Америка. Какой день подряд уже я валяюсь на этой протертой постели, жалобно скуля от головной боли и лихорадки, палящей мой и так ослабленный организм. Приступы паники посещали меня куда чаще родных, и мне было не к кому обратиться за так манящей меня водой на соседнем столике. В самый разгар эпидемии врачи, а за ними и ошалевшие медсестры, бегали с одной кровати к другой, не зная за кого браться. С каждой минутой помещение заполнялось всё большим количеством зараженных, и трупная вонь усиливала чувство страха за свою никчемную жизнь. В один из таких дней, ко мне пришёл он. Высокий, при этом аккуратный, с подкачанным телом, деловитой прической, черными, темнее самой ночи волосами, высокомерным взглядом и вальяжной походкой парень. Джейсон, как я потом узнал. Мой спаситель, будущий лучший друг, брат. - Ты Эрик? – презрительный взгляд прошелся по мне с ног до головы и остановился на моих красных, опухших от слез глазах. Жалкое зрелище, так и читалось на его лице. - С кем я говорю? – понимаю, что невежливо отвечать вопросом на вопрос, но он тоже хорош. Заявился ко мне в эту глушь, зная моё имя, и не представившись самому. - Нет времени, если хочешь жить, - и опять этот привередливый тон, будто я что-то крупно ему задолжал. - Вы все равно ничем не сможете мне помочь, посмотрите на меня, - с последних сил задираю край грязной постели, чтобы похвастаться ему волдырями по все телу. – Оспа, друг мой. Убирайтесь, - цежу сквозь зубы и отворачиваю голову, всем своим видом показывая, что я лучше предпочту разглядывать такую интересную дыру в стене, вместо его лица. - Эрик, ты больше нужен здесь, чем на том свете. Уверяю, что его в принципе и нет. Просто вы, люди, привыкли вводить себя в заблуждения, ради более комфортной жизни, - эта царская ухмылка, враз появившееся на его фарфоровом лице, заставляет почувствовать себя ничтожным перед ним. – Ты показал себя с отличной стороны на войне, мы заметили твои навыки и приняли решение о принятии тебя в высшее общество. - Вы такой уверенный в своих словах, позволяете себе оценивать мои способности, - хочу, чтобы он почувствовал сарказм в моих нотах, - сколько вам лет? – на вид ему не больше восемнадцати, сопляк. Смеет обращаться ко мне с такой наглостью, при этом ещё и вспоминать о войне. Пока я рисковал жизнью, отвоёвывая независимость наших колоний, он наверняка протирал портки в какой-то семинарии. - Девяносто три, - со всей серьёзностью на лице отвечает он, а я тут же бросив надоедливую дыру в стене, перевожу на него полный недоумения взгляд. – Позже ты всё поймешь, Эрик. Не дав мне время на раздумья, он склонился возле моей шеи, и через секунду я был готов вопить на всю эту загаженную лечебницу. Я чувствовал зудящий прокол в шее и бурлящую во мне кровь, то ли от лихорадки, то ли от этого высокомерного уродца. На мгновение я подумал, как хорошо было, когда я десять минут назад спокойно лежал здесь и умирал. Всю свою ярость, накопленную на войне, я хотел вдолбить в этого хладнокровного человека. Не знаю как долго я мучился в агониях, пока меня не ослепил яркий свет, и вместе с ним такое уютное тепло, убаюкивающее меня. Я начал расслабляться. В голове, где-то вдали, раздавался такой знакомый голос.. - Эрик? - Эрик?.. Слышишь? - Очнись.. Что за странное ощущение спокойствия. Туман рассеивается. - Очнись же…

end of flashback

- Эрик, да что с тобой? – его крепкие руки трясли меня за плечи, пока мои воспоминания неслись с бешеной скоростью, вплоть до сегодняшнего дня. – Ты опять завис, хватит заливать пол кровью, я не собираюсь убирать здесь после тебя. - Конечно, - бормочу себе под нос, хотя настраивался звучать уверенно. – Конечно я с вами. - Мы планируем выйти на рассвете, у тебя есть один день. Приведи себя в порядок, - за двести лет я уже приучился нормально реагировать на этот брезгливый взгляд и высокомерный тон, пристрастился к нему. – Прекрати загонять себя в угол, ты только исцелился, иди лучше развейся. Высшие переживают за тебя, старик. – На этом слове он всегда делает акцент и подмигивает, чтобы я случайно не забыл, что старше его на девять лет. - Иногда я думаю, что твой мозг остановился в развитии вместе с возрастом, - полоскаю руку под теплой водой, стоя спиной к нему, тепло улыбаясь пока есть возможность. Надеюсь, что он не видит. Не хочу казаться ему добрым, ведь это самая большая моя ложь. Всё доброе во мне умерло в тот день, когда и я сам. - Так же я думаю о твоих шутках. Их пора отправить на пенсию, как и тебя самого, - в открытую смеётся он, открывая своё пиво в гостиной, и клянусь, этот хрипловатый смех я готов слушать всю свою жизнь. В такие моменты мне становиться тепло и уютно. – Чем займёшься? – интересуется, усаживаясь на своё любимое место за барной стойкой у большого окна в пол, с видом на парк, - отличная погодка сегодня. - Прогуляюсь, сейчас же утро, самое время. - открываю и свою банку, уже затянувшейся рукой. В дни, когда он приходит ко мне, и мы вот так сидим в моей гостиной, обсуждая ничего, я представляю нас обычными людьми, с пустыми заботами и проблемами. Люди не ценят того, что им дано, и вечно жалуются. На мелочную проблему они выбрасывают часы и дни нытья, когда можно было избавиться от неё за минуты. Ему нравится моя квартира, поэтому он бывает здесь чаще, чем у себя, сравнивая свой дом с коробкой. Джейсон всегда восхищался моим вкусом, и сейчас не исключение. Слышу, как он давно переключился с видов за окном, и мысленно сходит с ума, разглядывая просторы. Я люблю свободу, поэтому и дом выбрал просторный. Здесь три этажа, первый из которых занимает парковка, и моя серая ламборгини диабло занимает место в середине, показывая как велика любовь хозяина к ней. Второй этаж привлекает внимание своей пастельной в тонах гостиной, в стиле барокко. Как сказал Джейсон, когда только увидел – «Как же это в твоём стиле, старик, даже лестницы будто из дворца, в которым мы были в 1834, помнишь?», и захлопал в огромные ладоши от восхищения. Конечно, я помню. Слишком грустные воспоминания грызут меня, как бы я ни пытался забыть. Мне нравилась тогдашняя культура, я старался воплотить каждую её мелочь в своем доме. Тогда он и сказал, что буквально переедет ко мне, но я почему-то подумал, что он шутит. Я люблю роскошь, поэтому и обустроил комнаты дорогой кожаной французской мебелью. Белоснежный “Steinway”, на котором я периодически играю, занимает большую часть гостиной. Огромные окна в пол и старинные итальянские картины в позолоченных рамах. На этом же этаже находится кухня, в которой я почти не нахожусь, так как готовить нет надобности. У меня и с продуктами то не густо, пакетики с животной кровью и пару стейков. Чего не скажешь об алкоголе. Здесь больше всего заметно мою коллекционную натуру. Виски, коньяк, ром, ликеры, шампанское. На полке с вином красуются Chateau Lafite и Chateau Margaux 1787 года, которыми даже себе не разрешаю долго любоваться. Джейсон каждый раз шутит на эту тему. Он считает, что меня меркантильным, застрявшим в том веке человеком, и что спасать меня бесполезно. Я не отрицаю, потому что так и есть. Он слишком много для меня значил. Я люблю спокойствие и простоту, поэтому окна моей гостиной выходят не на дорожную часть, где всегда полно народу и движения, а на озеленённый парк, в котором я могу ходить уже с закрытыми глазами. Настолько я выучил его мельчайший сантиметр. На третьем этаже две спальни, в тех же тонах, мой кабинет и ванная. Хоть мне и не нужен сон, и в спальне я отдыхаю крайне редко, мне важно её наличие, чтобы чувствовать себя живым. Я добивался середины в цветах, так как не люблю, чтобы было слишком. Не знаю сколько часов ушло, пока я бродил в слепую по высаженными цветами тропинкам, думал как обустроить задний двор. Может внести туда более молодёжных вещей? Джейсону понравится. Все таки он остался подростком, в какой-то степени. Мысли снова начали пожирать меня быстрее, чем я их. Одиночество хочет убить меня, раз уж никому это не под силу. Воспоминания всегда угнетают, влезая в голову. И давят. Душат. Мучают. Терзают. Грызут. Чёрт, опять. Опять я ухожу в себя, давая приступам контроль над собой. Сколько лет прошло, а скорбь всё так же держит меня возле себя на коротком поводу. А как бы она мирилась с сегодняшним искусством ? – спрашиваю у самого себя. Хотя, она и сама была искусством. От неё пахло спокойствием, свежестью, хвойным лесом и морем. В её нежности я утопал каждый день, а в страсти сгорал и возрождался вновь, словно Феникс. Дай мне лучшие картины того столетия, я бы не смотрел на них, была бы она возле меня. Её золотистые локоны, что спадали с плеч и разлетались на ветру - веяли фиалками и мёдом. Она была моим миром, домом, всем, чем и осталась. Она, не меняющая своих предпочтений и вкусов, девушка, глаза которой я вспоминаю каждую ночь. Её светлые, добрые глаза, цвета морской волны. Глаза, которым посвящают серенады, из-за которых развязываются войны и ломаются судьбы. Глаза, которые я узнал в этой неуклюжей девушке, уронившую свою побрякушку к моим ногам. Fata viam invenient – от судьбы не уйти, теперь я это понимаю.