про вдохновение, честность и сюжетные повороты

За окном погода — дерьмо, и Арсений хмурится, потому что работать в таких условиях не выходит: постоянно пишется что-то про безысходность и невозможность существования в этом мире. Он снимает очки, потирает переносицу и подходит к окну. Сам себе хмыкает — давай, вставь, как главный герой долго смотрел на дождь, выйдет сублимация чистой воды (хотя тут она скорее грязная, мегаполис же, но не настолько, как этот ваш пресловутый реализм). Люди внизу постоянно куда-то спешат-мельтешат, но об этом тоже писать не хочется. Вообще, больше ни о чём писать не хочется, но нужно — выбрал такую профессию, будь добр, паши-пиши на дядю Пашу, и без оглядок на это ваше непостоянное вдохновение. Арсений вздыхает. В голове нет ни идей, ни сюжетов. Ему бы отпуск, махнуть куда-нибудь на море, надышаться солоноватым воздухом и написать ещё одну историю про незапланированную (и наверняка запретную) любовь. Людям такое нравится — читать про страдания; так они понимают, что в своих чувствах не одиноки. Серёжа звонит как обычно внезапно, прерывая недофилософские размышления, смеётся, зовёт в какой-то бар, и Арсений вежливо улыбается в ответ, хотя его по ту сторону трубки никто не видит. Привычка, выработавшаяся за годы работы секретарём, — неосознанная реакция на бесящих людей. — Арс, ну подваливай давай, не делаешь же ничего, у тебя всё равно ступор сейчас, так сказать, творческое затишье. — Перед бурей, думаешь? В трубку кто-то орёт про унесённых ветром, и Попов морщится: он ещё и на громкой. Спустя минуты три уговоров, Арсений сдаётся: — Диктуй адрес. С другой стороны, бар может рассматриваться как маленький отпуск. За свой счёт, разумеется. * Вокруг шумно и тесно, свет какой-то тёпло-жёлтый, не слепит, но и не согревает, и Арсений уже жалеет, что приехал. Он здесь лишний — на этом празднике жизни (это не тот, который всегда с тобой, наверное, скорее, ярмарка тщеславия, если по классике). Все хвастаются дорогими: тачками, ролексами, квартирами в центре, наличием кого-то, кто позволяет себя так называть, и Попову тошно, потому что из-за такого проще осознавать себя маленьким и ничтожным. У него нет ничего, кроме пары средненьких текстов, ипотеки и пустоты где-то в области сердца. Почему-то это бьёт сильнее всего, когда рядом люди, которые счастливы: искрятся, говорят что-то, горя глазами, наверняка искренне любят хотя бы одну сферу своей жизни сейчас. И чем Арсений думал, когда переезжал в вечно дождливый Питер? Надеялся, что его души не коснётся флёр города меланхоликов? Зря. Рядом садится какой-то парень, расплывается в улыбке, поднимает стакан, но Попов злится на него, да и на всех, если честно — выдёргивают из мыслей, не дают пострадать клишированно уже второй раз за вечер, — поэтому просто кивает и отвечает на улыбку максимально неискренне. Парня это, кажется, не останавливает, он подсаживается ближе, а потом склоняется к самому уху и доверительно шепчет: — Меня тут все уже заебали. Арсений неопределённо пожимает плечами, мол, меня тоже, и парень, видимо, расценивает это как полноценный ответ, поэтому продолжает. — Серёга собрал всех, молодец он, конечно, но только надо учитывать же, что все пиздец разные, могут быть и конфликты. Или просто скучно. Я вот с Позом пришёл, а он пропал. Затащил куда-то Катьку-каракатьку свою и сосётся с ней. Арс хмыкает: перспектива провести вечер в баре уже не кажется такой удручающей. — Кстати, ты не знаешь, этот Серёгин писатель появился? Я там ему в трубку пошутил про «Унесённых ветром», ну, роман такой, он должен был оценить. — Думаю, он оценил. — Ну не знаю, там такая шутяо — на тоненького. Меня, кстати, Антон зовут, а то я своё имя не называл, вдруг ты ничё говорить не будешь, зачем тебе оно тогда? Лучше злиться на незнакомца. Арсений смеётся, вроде даже искренне — такая непосредственность (на удивление) завораживает — и уже протягивает руку, готовясь представиться, но на него напрыгивает Серёжа, целует куда-то в макушку, орёт про величайшего творца современности, и волшебство момента рассеивается. Антон качает головой, неловко улыбаясь. — Сорян, что не срастил как-то. — Да как ты мог срастить? — Ну ты такой грустный сидел. Все писатели же в этом, кризисе. — Каком? Карибском? Или идентичности? Антон закатывает глаза. — Не заставляй меня это слово произносить, я не выговорю сейчас. — Ладно. Они молчат какое-то время, а потом Антон начинает спрашивать про работу, про тексты, про знакомство с Серёжей, и Арсений немного расслабляется. Этому парню хочется доверять, он выглядит искренним на фоне всей этой людской шелухи. Попов звучит как циник-подросток, но ему плевать, если честно. Антон кажется главным героем романа — выделяется своей бешеной энергетикой и умением вовремя её загасить, давая собеседнику повести в разговоре. Его очень хочется узнать поближе. После двух часов нелепого диалога Арсений осознаёт: он себя таким живым давно не чувствовал. * На следующее утро в Питере всё ещё льёт дождь, небо затянуто серой дымкой, и Попов недовольно стонет — могли бы хоть в день похмелья выпустить солнце на волю. Мысли прыгают с Воли, который начальник, на смешные открытки типа «с днём раскалывающейся башки», отказываясь собираться в кучу и представлять из себя что-то адекватное. Арсений встаёт, идёт к чайнику, игнорируя телефон, мигающий уведомлениями каждые секунд двадцать, пьёт прямо из носика, даже не наливая воду в стакан, потому что переводить чистую посуду себе дороже, а с таким самочувствием шансы добраться до приведения квартиры в порядок стремятся к нулю. События вчерашнего вечера вращаются в голове цветным калейдоскопом, время от времени складываясь в заваливающегося на стол в приступе смеха Антона, и от такой картинки тепло на душе. Возможно, Арс на запале даже сможет закончить сцену сегодня, если боль, стучащая в висках, отступит. Серёга, как обычно, звонит в самый подходящий момент, — когда Попов третий раз чистит зубы, надеясь убрать ужасный привкус во рту. — Я могу Шасту твой номер дать? — Шего? — Ты там жрёшь, что ли? Ну Антону вчерашнему, с которым вы весь вечер в углу бара протусили. Арсений проигрывает все возможные варианты согласия, которые не прозвучат странно с полным ртом пены (и думает, что выражение «с пеной у рта» приобретает новый смысл), а потом говорит: — Можешь. — Ну супер, а то он меня уже заебал, пусть теперь на тебя переключается. Давай там, не кисни, может, он тебе хоть историй интересных подкинет на сюжеты. Матвиенко бросает трубку, прежде чем у Арса сформулируются в голове правильные вопросы. Антон пишет ему почти сразу, присылает мем «с днём похмелья», и Попов смеётся — гении мыслят одинаково. Придурки тоже. Шаст оказывается приятным собеседником, даже старается расставлять запятые («я же знаю, что с важным человеком общаюсь»), правда, всё равно ляпает лишних, но Арсению конкретно в этом случае наплевать — ему важнее смысл написанного, а внутренний корректор сам в процессе чтения подредактирует. Антон действительно имеет в запасе тысячу и одну историю на все случаи жизни (потому что он человек-косяк), но совершенно не умеет их рассказывать: где-то передержит интригу, где-то слишком рано откроет, в чём был подвох, где-то сорвётся на ненужные детали. Арсений думает, что было бы забавно поработать с ним в тандеме, потому что сюжетно это действительно интересно — часть можно использовать в новой книге, вот только согласится ли Шаст? Не подумает, что с ним только из-за этого общаются? «Не хочешь порассказывать мне ещё историй? А я оформлю их в повесть», — странное предложение для второго дня знакомства, ну правда. Звучит, как «хочешь, чтобы я тебя в книжечку записал?» Попов вспоминает произведение Харуки Мураками, где один из героев правил книгу про Littlepeople, и сам на секунду чувствует себя маленьким — почему он сомневается вообще? Это же даже не вопрос авторского права — максимум что-то похожее могло оказаться в твиттере, если у Антона он есть. Арс колеблется ещё минуту, а потом садится перед чистым листом ворда. Никто ничего не узнает: когда книга выйдет, Шаст наверняка забудет, что рассказывал. Внутри что-то неприятно скребётся («может, стоило спросить разрешение?»), но Арсений это ощущение отгоняет. Зря?