про вдохновение, честность и сюжетные повороты

— Я прочитал несколько твоих рассказов, — Антон поправляет воображаемые очки, и Арс смеётся, — на большее меня не хватило, уж извините, читательского опыта нема, терпения и времени тоже, но у меня возникли вопросы. — Весь внимание. — Попов с радостью подхватывает шутливый тон. — Почему у тебя все герои, ну, отрицательные? — Прямо все-все? — Арсений склоняет голову набок и улыбается. — Не так выразился, наверное, — Шаст щурится, — скорее, неположительные, вызывают отторжение. Страдают, тупо ведут себя, не думают. Бесят. Вот бесят точно все. Арс пожимает плечами. — Ну, я вообще жизнь стараюсь писать. У нас не классицизм, не только чёрное и белое, а ещё и полутона. — Пятьдесят оттенков серого? — На такое я не замахиваюсь, святое БДСМ не трожь. — Там из святого только «господи» во время секса. Арс вскидывает брови. — Ты читал? — Я предположил. — Ладно. Они молчат какое-то время, и Попов рассматривает пиксельного Антона, сидящего в желтоватом освещении лампы. Скайп не даёт разглядеть родинку на носу — лишь силуэт и немного лицо, очерченное тенями и разделённое на маленькие квадратики. Шаст слегка покачивается на кресле, блуждая взглядом по потолку, а потом задаёт вопрос: — А есть кто-то, кого ты читаешь и думаешь: «Я хотел бы так же»? Арсений в задумчивости смотрит в окно: ветер качает деревья, и макаронины проводов похожи на большие скакалки, через которые прыгают дети. — Салли Руни, наверное. — Никогда не слышал. А это он или она? — Она. Пишет про травмы и психологию. Антон морщится. Попов переводит взгляд в монитор, устало трёт переносицу и выдаёт Шастуну самую заношенную до дыр мысль, поясняет: — Люди любят про страдания же. Антон подхватывает: — Так они понимают, что не одиноки в своих ощущениях? Знаешь, тут от человека и его взгляда на жизнь зависит. Кого-то это только загонит в экзистенциальный кризис, да, теперь я могу это выговорить, не пьяный, а кому-то поможет обрести гармонию с собой. И большая часть — первый вариант. Поэтому все хотят хэппи-энды. Арсений кивает, не со всем соглашаясь, но не собираясь переубеждать: у Антона ещё будет время набраться опыта и полюбить страдать. Он лезть со своими нравоучениями не хочет, да и не просили. Шаст молчит секунд десять, а потом добавляет: — Я так «Хатико» не смог досмотреть. Как подумаю, что моя Булка тоже когда-нибудь так будет меня ждать, а я уже не приду, жутко становится. Попов смеётся. — Булка? Ты назвал собаку в честь хлеба? — Назвал в честь того, что люблю, чего приебался? Арс поднимает руки — сдаётся. — Можно будет хоть когда-нибудь на неё посмотреть? По видеосвязи хотя бы? — Нужно, когда я в Москву приеду — сюда брать было неудобно. И фотки ща в вотс вышлю. * Их субботние диалоги по скайпу стали традицией — как кофе или листание ленты инстаграма. Антон по утрам сонный, трёт глаза, зевает, часто выпадает из разговора, залипая в пространство, но Арсения всё устраивает: он анализирует Шаста, разглядывает, будто под микроскопом, запоминает малейшие движения, чтобы потом включить в текст. Это его маленькая тайна. Слепить из Антона главного героя легче лёгкого — он слепит улыбкой, искренне открывается, и Попов чувствует, как искры в него летят, не обжигают, а помогают внутреннему огню разгореться. В нём до Шаста жизнь еле теплилась, затушенная Питерскими дождями, а сейчас поднимается, разрастается, и Арс даже может сказать, что есть моменты, когда он чувствует себя счастливым. По-настоящему. Серёжа отмечает перемену, стебёт по телефону, пока стоит в пробках, вечно куда-то опаздывая, матерясь на водителей, правительство и жуткие дороги. Арсений смеётся в ответ, пожимает плечами (как будто Матвиенко увидит), говорит, что это хорошо же, что не надо теперь постоянно куда-то вытаскивать, подбадривать, подливать и ещё много «по» и «вы», почти «поводырь», про такое можно забыть, в общем. Серёга отключается, бурча на слишком сложные для его маленького мозга каламбуры. Попов думает, можно ли такое вписать в диалог. Он вообще, если честно, в последнее время слишком много думает (и связывать это с появлением в его жизни Антона не хочется). * На улице зябко, Арсений морщится, глубже укутываясь в воротник. Дождь моросит мелкими бисеринками, и это та самая погода, когда зонт бессмысленен (но не беспощаден): без него противно и мокро, а с ним все смотрят, как на приезжего, не умеющего наслаждаться атмосферой Северной столицы. Попов открывает дверь кофейни, радуется, когда его обдаёт теплом, и невольно отмечает освещение — лампы не безжизненно белые, а согревающе жёлтые. В последнее время везде искать этот цвет — способ почувствовать себя живым, принадлежащим этому городу. Да, логично, что Петербург Достоевского, символизм, дома, где покоятся сумасшедшие, но у Арсения благодаря Антону, скидывающему видео из тик-тока, этот цвет связывается с теплом. Светящиеся люди, признающиеся, кто их yellow, даже не раздражают — заряжают, учат не завидовать и не злиться счастью других. Арс помнит, как пытался описывать жизнь героя с синестезией, но сдался день на третий — слишком сложно всё представлять цветами, мелодии у него никогда не давали таких ассоциаций, например, больше связывались с погодой или местами, где он их впервые услышал. Но в одном Попов уверен: Шастуна бы все синестеты слышали жёлтым. Зацикленность на Антоне осознаётся постепенно и сначала связывается с небольшим периодом знакомства (а так всегда и бывает: чем меньше знаешь, тем больше хочется впитать всё, связанное с этим человеком, прочнее укорениться в его жизни, нагнать вещи, пропущенные до первой встречи), а потом с детскими травмами, желанием быть важным и принятым. Антон не задаёт слишком личных вопросов, не лезет в душу, но с готовностью открывается сам, сглаживая все острые углы недосказанности, и Арсений ему благодарен: ни с кем «просто знакомым» так комфортно ещё не было. Попов открывает ноутбук и отгоняет от себя навязчивую мысль, что работать над книгой ему нравится, потому что так можно подольше мыслями побыть в Шастуне, и это будет оправданно. * Зима приходит внезапно, и всё вокруг кажется серым и растворённым в дымке, будто потерявшим чёткие очертания. Только небо молочное, как будто с него забыли снять пенку облаков. Люди вокруг спешат-летят куда-то, не обращая внимание на Арса в смешной шапке, переминающегося с ноги на ногу у торгового центра. У него встреча с Пашей, а тот безбожно опаздывает, хотя ему простительно — деловой человек, и Попов бездумно нажимает на кнопку, смотрит на включённый экран, а потом блокирует телефон снова. Спустя время сдаётся, фоткает нагоняющий тоску урбанистический пейзаж и отправляет Шасту, хотя тот всегда придерживался принципа «хочешь поделиться — лучше позвони». Антон откликается сразу, многозначительным «бесконечное серое утро...», и Арс лезет гуглить: он уже понял, что отстал от трендов, и старается нагонять, надеясь, что попытки не выглядят жалкими. Шаст мгновенно добавляет: «это Скруджи, если ты собираешься искать в интернете» и «хотя тут не совсем серое, гирлянды видел?» Арсений поднимает голову и действительно замечает разноцветные огоньки на окнах нескольких магазинов. А потом вывеску, горящую тёпло-жёлтым. Попов сам себе смеётся: Антон — тот, кто раскрасил его серый мир. Паша немного рушит момент своим появлением, машет рукой, виновато улыбается, жалуется на детей, не хотевших отпускать, с нежностью говорит о Лясе, и Арс наконец не завидует, а радуется, правда, искренне. Воля вытирает рот салфеткой, выпрямляется и прищуривается. — Скажи, ты влюбился? Попов удивлённо на него смотрит. — Что? Паша в задумчивости кусает губы. — Текст по-другому воспринимается вообще. Искрится, светится, — потом улыбается и хлопает по плечу. — Да и ты сейчас выглядишь по-другому. Арсений в растерянности пожимает плечами. — Как думаешь, стоит отправлять на конкурс? — Конечно, стоит. Воля молчит немного, а потом заявляет: — Мне кажется, это лучшая твоя работа. Когда Паша уходит после того, как обнял, нагло вторгнувшись в личное пространство, Арсу хочется верить, что «смотри, не проеби», сказанное на прощание, ему не послышалось. * — Ты Шасту вообще собираешься говорить? Серёжа сидит у Попова на кухне, качает ногой, пробегая глазами по последним строкам вордовского файла. — О чём? О том, что всё, что про него знаю, в книгу вписал? Матвиенко отмахивается только. — О том, что он тебе нравится. Молчание висит в воздухе, прерывается только стуком ложечки о бока кружки (Арс обычно так не делает, просто тишина угнетает). — Почему ты так решил? — Не хочешь говорить об этом — не надо, но только самому себе не ври, ок? Мне, Пашке, Оксанке можешь чё угодно говорить там, но сам в себе разберись, пожалуйста. Попов качает головой, опускает взгляд, и Серёжа вздыхает: — Антон скоро уедет, ты в курсе? В Москву, у него стажировка заканчивается, или чё там, он не любит про это говорить. И вы не увидитесь ещё хер знает сколько лет. Не погуляли, сука, ни разу даже, он говорил мне, — Матвиенко чешет голову и мягко просит. — Позови его куда-нибудь. Даже если не срастётся, мне будет спокойнее, потому что я сделал всё, что мог. Арсений кивает, поднимает глаза, смотрит прямо и серьёзно, даже слишком для этой ситуации, говорит: — Хорошо. * Антон по ту сторону экрана смеётся. — Чё, прям гулять? Ногами по улице? М-м, даже не знаю. — Шастун, ну ты фамилию же должен оправдывать как-то. — Даже если там холодрыга? Серьёзно, центр же, блять, прям рядом с рекой, ветер дует во все щели. — Надень этот свой пуховик, который на мусорный мешок похож. — Он очень точно меня характеризует. — Вот и вынеси мусор. — Арсен, я обычно три мусорных пакета скапливаю, а потом иду уже. — Ладно, не хочешь, не надо. Попов тянет окончания слов, как бы давая Шасту шанс исправиться. — Да пойдём, конечно. Я выёбывался просто. Как некоторые будущие классики. Арс закатывает глаза. — Я выпендривался, а не выёбывался, разницу чувствуешь? — Улавливаю, ага. Так куда ты хочешь? Арсений только открывает рот, но Антон быстро вставляет: — Только не Эрмитаж, умоляю. — А Кунсткамера? — Я слышу скрытую надежду в голосе. — Ну и? Шаст смотрит жалобно. — Может, просто меня по своему району проведёшь? Или какие-нибудь андеграудные места покажешь? — Какие места? Типа подземные? — Арс, не придуривайся, ты же не настолько старый. Ты мне мем скидывал: «здесь ебашит андеграунд?» — Я выпендривался. — Иди в жопу. Арсений довольно смеётся. Он не хочет думать, что до Антона «довольно» к себе применял только в значении «очень», причём со словами «старый», «бедный» и «уставший». Это ещё ни о каких чувствах не говорит. — Ладно, приезжай на Автово. Буду тебя вдоль трамвайных путей водить. — А домой позовёшь? — Только когда замёрзнешь. Шастун пытается изобразить возмущение, но в глазах смешинки: — Будем играть в «Морозко»? Попов выдыхает. — Ага.