про вдохновение, честность и сюжетные повороты

Серое небо беснуется, роняя бесцветные снежинки на заледеневшие улицы, и Попов снова смотрит в окно, застопорившись на каком-то слове, а потом вздыхает и удаляет весь последний абзац. У него снова нет, сука, вдохновения. Осталось дождаться звонка от Серёжи, зовущего развеяться, и круг замкнётся. Он вспоминает Шастуна, смеющегося в баре, светящего на улице, оживлённо участвующего в диалогах по скайпу, и чувствует себя обманутым, брошенным, хотя, по сути, ничего такого между ними двумя и не было. После прогулки Антон начинает пропадать всё чаще, отвечать всё реже, отказываться от созвонов чуть ли не каждую неделю, и Арсений боится его тревожить — что-то тонкое, строившееся несколько месяцев, действительно может рухнуть от неудачной фразы, сейчас он чувствует это так явно, как никогда. Зависимость от человека — не то же, что от курения, и это бьёт похлеще диагнозов, которые на пачки всё время пихают для устрашения. Арсению не сдалось смотреть на гангрену и пародонтоз, он выпускает в небо дым, отмечает, что тот сочетается с серой пеленой облаков, и думает, что наконец понял, как люди придумали ханахаки. Экран ноутбука, стоящего на столе, гаснет, и, судя по темпу работы, до конкурса книга не будет дописана. Возможно, останется черновиком с минимальными правками — воспоминанием о так и не случившейся любви. Всё бывает, это же жизнь, и она не обязана работать на счастливый финал. Люди приходят и уходят, это нормально. Попов выдыхает и заходит в квартиру, закрывая балконную дверь. * В какой-то момент Антон удаляется из соцсетей, блокирует Арса в скайпе и, видимо, симку, потому что женщина механическим голосом утверждает, что набранного номера не существует. И всё это можно было бы списать на галлюцинации (ведь, как известно, все писатели сумасшедшие), на то, что он себе такую детскую влюблённость просто выдумал, чтобы поймать прилив вдохновения, но эта стройная версия разбивается о лежащий на столе браслет. Деталь, достойная Куприна, только гранатами тут и не пахнет, а вот помешательством очень даже. По иронии судьбы, здесь опять мелькает жёлтый, и Арсений усмехается в пустоту. Всё их взаимодействие прошло под знаком жёлтого: промежуточного между «нельзя» и «можно»; во Франции холодный жёлтый — символ супружеской измены, и Попов думает, что принципам — вполне, а ещё, что холод перекочевал с улицы в их отношения, если их таковыми можно назвать. Снег на улице валит хлопьями, не очень привычными для февраля, и скоро он заметёт следы этой истории, как делал уже много тысяч лет. А потом будет март, и всё растает, оставляя воспоминания призрачной дымкой где-то в котомке памяти. Их даже доставать и пересматривать хотеться не будет — зачем ворошить что-то неполучившееся, недоделанное, брошенное на середине пути? * В апреле Арс смеётся, потому что Паша критикует финал, отправляя кучу восклицательных знаков, приходится переписывать, делая открытым, как изначально задумывалось. Открыта форточка, банка с растворимым кофе, и Попов тоже чуть более открыт миру. Ощущения не такие, как дурацкой промозглой зимой. Он снова бредёт вдоль трамвайных путей, думая, что можно поменять «м» и «в» местами, получив «травмайные» — майские травмы, наверное (или травы, тут уж кому как нравится), и себя травмированным не чувствует. Скорее, свободным и наконец-то видящим мир цветным. Оказывается, для этого нужно обрести гармонию с собой, а не с другим человеком. Видимо, такие простые истины окончательно осознаются, только когда сам их проживаешь. Мысли переходят на Шастуна, но это не вызывает никакой боли, скорее, воспринимается просто как факт — такой человек был в жизни, а теперь его нет. Возможно, Антон продавал книги начинающих авторов, чтобы испортить их ещё толком не успевшую развиться карьеру беспощадной пометкой «плагиат». Арсений представляет матерящегося Шаста, нервно ходящего по комнате, жалующегося кому-то в трубку на «крепкого-орешка-Попова, и я сейчас не про задницу», и смеётся. Это такое клише, но очень забавный троп. Тогда бы он работал на кого-то серьёзного, хмурого и носатого, — кражами обычно такие люди занимаются — доставлял бы повести, рассказы и романы на флешке (в воображении Арса он на велосипеде, как курьеры яндекс.еды), хмуро кивал на прощание и уезжал в закат. Дурацкий способ заработка, абсолютно не интересный, про него ни кино снять, ни написать толком — никакого экшóна, только грязный реализм. Серёжа бы пошутил: «Реализм, помойся» (и проебался бы, от таких помоев не отмываются). Арсений пинает камешек, случайно оказавшийся на покрытом лужами асфальте, и думает, что всё могло быть и не так. Антон, например, мог работать в вебкаме — дрочить для лысых извращенцев с пивным животом, говорить пошлые фразочки во время сеансов, возможно, даже наряжаться в платье и чулки (для совсем фетишистов). Неплохой доход, есть, что скрывать, — идеальный вариант для объяснения Шастовской пропажи в итоге. Влюбился и самостоятельно всё решил — обречённые на крах отношения и бла-бла-бла. (Мысль о том, что Антон мог быть в него влюблён, капельку греет душу.) Вполне возможно, что Шастун приехал сюда, потому что семейный психолог посоветовал взять перерыв. Отличная версия, у Антона столько колец, хер разберёшься, есть ли среди них обручальное. Его жену звали бы Ирой, она любила бы инстаграм, кофейни и дурацкие подписи к фотографиям. Чтобы поцеловать Антона, Ире приходилось бы вставать на носочки, и тот каждый раз улыбался бы, потому что считал это безумно милым. Тогда Шастун вернулся из Питера посвежевшим, готовым работать над отношениями, которые перестали казаться обречёнными на провал. Есть вероятность, что Антон — просто неприкаянная душа, переезжавшая из города в город, потому что не могла найти себе место; цеплялась бы за интересных людей, пыталась проникнуть в их жизнь, залезть в самые глубокие воспоминания, перелопатить детские травмы, а потом уходила бы, поняв, что всё бесполезно — снова не тот человек, не тот город, не та атмосфера. Хотя Питер цепляет вечных странников, он необычный, меланхоличный, со своими дворами-колодцами, куда мать-луна забрасывает ведро, черпая звёзды и ночные разговоры, заставляет остаться подольше. Значит, эта версия отметается. Или нет. Тогда Антон прямо сейчас ждёт его около подъезда (в смешной кепке с дурацкой надписью; а ещё щурится, потому что козырёк от солнечного света не защищает). Обязательно весь в чёрном, чтобы с Арсением контрастировать. Все же любят контрасты. Попов может придумать миллион историй, где они счастливы, потом столько же, где они окончательно разошлись, вот только это успокоения ему не принесёт. Его книга — не то чтобы идеальный сюжет для жизни; в последней всё же лучше избегать открытого финала. На подходе к дому его перехватывает Серёжа, снова затаскивает в тот же бар, и Арсений ловит на себе чужие взгляды, пока танцует на барной стойке, выигрывает какие-то белые тапочки (кто вообще предложил их в качестве приза?) и сам себе смеётся, что это символ: старый Попов — покойник. На улице тепло, на душе тоже, чужое внимание всё же греет, даже когда ты сам себе знаешь цену, и Арсений искренне улыбается, пока ждёт такси. Матвиенко прищуривается, глядя на него. — Ты вообще другой стал, Арс. — Это плохо? Хорошо? — Это просто факт. А ещё больше никаких вечеринок в ближайшие две недели. — А это — не факт. Ты пожалеешь о своих словах, но постфактум. И тут есть много факторов… Серёжа отмахивается. — Ключи от каламбурочной на место верни, слова в своей голове кончай друг с другом ассоциировать. Как у тебя ещё мозг работает в пять утра? Арсений пожимает плечами, замечает, что рассвет забрезжил, поэтому цитата «Уж полночь близилась, а Германа всё нет» не подходит для приветствия водителя. И вообще, вдруг он не Герман, а какой-нибудь Айзенбек. Арсений думает, было бы забавно увидеть на водительском кресле Антона, слушающего шансон и покачивающего головой в такт шатающейся ёлочке; Антона, пропитанного стойким запахом курева. Интересно, а Шаст думает о нём так хоть когда-нибудь? Может, вертит на пальце кольцо, пока пьёт кофе с утра, вспоминает их утренние скайповые созвоны? Или заходит в книжные, надеясь увидеть «Арсений Попов» на обложке? Придумывает ли он параллельные миры, где всё могло пойти по-другому? Например, Антон остался бы на ночь после прогулки, потянулся бы за поцелуем во время вечернего чаепития, а потом смотрел бы, как Арсений медленно покачивается на нём, поправляя непослушными пальцами чёлку. Вышло бы из этого что-то большее, чем секс? Попов подозрительно много думает о Шастуне для человека, считающего себя окончательно забывшим и отпустившим. Арс смеётся, когда садится в машину и узнаёт, что таксиста действительно зовут Айзенбек. * Летний дождь стоит стеной над миром, Агутин пел правильно, и Арс прикрывается рюкзаком, пока бежит к козырьку автобусной остановки. Почему-то там почти никого нет, все предпочли не выходить из кафе, магазинов, машин (и где там ещё мог дождь застать) и глазеть на Попова, шлепающего по пузырящимся лужам. Футболка прилипает к телу, кроссовки неприятно хлюпают, и Арсений жалеет, что отказал Серёже, когда тот предложил подвезти. Мимо проносится автобус, обдавая водой всех стоящих на остановке, а Попов зажмуривается и надеется, что ему примерещилась красная толстовка Шастуна где-то рядом с водительским сидением, потому что сходить с ума он пока не планирует. Автобус заворачивает за угол, и Арсений, почему-то задерживавший дыхание всё это время, делает глубокий вдох. Половина версий в его голове рассыпается. * На следующий день он выходит из подъезда, щурясь на слепящее солнце, надевает солнечные очки (такие же, как у кота Базилио или Лепса, он пока не понял, как ему больше нравится про них говорить) и не сразу замечает худощавую фигуру, примостившуюся на скамейке. Как будто ничего и не изменилось: красная толстовка, звенящие браслеты, чёрные джинсы и цепь на шее. Видимо, зацепились и не расцепятся. — Привет? — Шаст не уверен, поэтому даже это звучит полувопросительно. — Всё же решил купить очки, как у Леона? Арсений пытается сдержать улыбку, но улыбается как-то на автомате. Он Антона, кажется, простил, ещё поговорит и наговорится. Всё-таки жизнь не терпит открытых финалов. А вот эта история — да.