про вдохновение, честность и сюжетные повороты

Арсений запоминает: у Антона, когда он замёрзнет, нос в цвет смешной шапки с помпоном, руки в карманах, и он начинает идти, чуть подпрыгивая, думая, что никто не заметит (как такую шпалу, становящуюся на секунду ещё выше, не заметить — загадка). Они действительно бредут вдоль травмвайных путей, потому что дом Попова далеко: — До пизды далеко, Арс. — У нас нет пизды. — Значит, до хуя. — И после хуя, и во время? — Иди в жопу. — Я не буду дальше шутить про твою, это слишком предсказуемо. Шаст закатывает глаза. Арсений смеётся. Снежинки падают им на лица, медленно тают, оставляя капельки, и Попов думает, что было бы здорово уметь фотографировать, потому что вот такого Антона хочется запечатлеть не только в, но и на память. Зимой темнеет рано, но перед чёрным покрывалом, которое накидывается на плечи города, всегда разливается закат амарантового цвета, и Арс специально замедляет шаг — хочет остаться в этом моменте подольше. Он всегда делил жизнь на моменты, поэтому злился, когда кто-то их разрушал, но сейчас, осознавая, что Серёжа и Паша в чём-то были правы, делит на «до Антона» и «после». Так клишированно: Арсений столько писал о влюблённостях, преимущественно несчастных, о страданиях, невозможности быть вместе, и всё было просто (видимо, страдать всякий горазд), а сейчас всю палитру, всю гамму чувств (и какие ещё слова там лексически сочетаются) не может передать на бумагу. Не зря романтики настаивали на синтезе искусств (поэтому, видимо, к чувствам стали приписывать музыкальные гаммы и используемые художниками палитры) — выразить всё, что ощущает человек, прикоснувшийся к чему-то «за гранью» (а Шаст определённо «за гранью», хоть Арс не так и много его касался), невозможно. Тем более, только словами. Антон аккуратно трогает Попова за рукав куртки, намекая, что надо бы идти дальше, и тот улыбается, понимая, что ему впервые плевать на сломанный момент. * В человека проваливаются не сразу — это вам не чёрная дыра, Арс осознаёт это, когда видит, насколько гармонично Антон вписывается в интерьер его кухни (если бы они были знакомы меньше, ничего такого он бы не увидел): пьёт чай, прижимая пальцы к кружке, чтобы согреться, смеётся чему-то своему в телефоне, протирает стол рукавом толстовки, думая, что никто не заметит. Арсений, конечно, замечает — не может отвести взгляд. Они молчат, но просто потому, что устали, наговорились, не из-за недостатка тем. Попову тепло. — Так, кстати, — Шаст делает ещё один глоток, — про что там твоя новая книга, говоришь? — Про любовь. — И это всё? Ну, Арс, это же пиздец обширно, тут дохера можно написать. Давай конкретнее? По фактам, про что? — Про то, что любовь даёт человеку, если он ей делится, — и, глядя на разочарованное лицо Антона, Попов добавляет, — я больше не скажу, и не проси. — А прочитать можно будет? — Когда я допишу только. — А она есть в печатном варианте? Арсений чувствует в несанкционированном блиц-опросе какой-то подвох, но отмахивается от своих ощущений, однако раскрываться всё же не спешит. — Почему тебя это так интересует именно сейчас? Шаст закашливается, и Попов терпеливо ждёт, пока тот прочищает горло. — Да просто. Я подумал, что твоя квартира не такая, как обычно все представляют у писателей, вспомнил, что ты пишешь книгу уже месяца три, решил спросить. Арса такое объяснение не очень устраивает, но он его глотает, мысленно записывая в характеристику главного героя повести: «Не умеет оправдываться (или врать)». — Окей, а какая квартира должна быть у писателя? Антон хмурится, пытаясь сформулировать мысль. — Ну, с кабинетом своим, чёрным кожаным креслом, всё из тёмного дерева вокруг. Типа как в Икее, знаешь? Арсений кивает и улыбается. Рассказывать и объяснять Шаст всё так же не умеет, но активно жестикулирует и выглядит как минимум забавно. Его бы в телевизор, на какой-нибудь федеральный канал типа ТНТ, произвёл бы фурор своей мимикой. — А ты кто по образованию, Антон? У тебя какая квартира? — Да я на менеджера, вроде, отучился, а работаю там, где заплатят. Арс улыбается. — И чё, в киллеры тоже пойдёшь, если заплатят? Антон становится неожиданно серьёзным. — Тебе Дима сказал? У Попова внутри всё сжимается. — Я ж наобум. — Блять, Арс, наобах, заразил своими каламбурами, сука, — Шаст в открытую ржёт, и Арсений немного расслабляется, — мы же не в дерьмовом кино каком-нибудь. — Может, я хочу посмотреть, как ты пьёшь молоко вместо пива твоего вечного. — А потом посадишь комнатный цветок в землю, чтобы он типа пустил корни вместо меня? — Ты же умирать не собираешься. Антон качает головой, всё ещё светясь. — Кстати, на тебя я бы в очках таких посмотрел. — Да брось, Арсен, тебе больше пойдёт. — Арсен? — Ну Сеня же нельзя. — Потому что Сеня — это Семён. — Блять, ты сложный. — Шаст цокает языком. Арсений пожимает плечами. Возможно, но это не значит, что его никто никогда не полюбит. * Антон уходит в темноту, оставляя гору чашек в раковине, браслет, который крутил в руках последний час беседы, и какое-то чувство недосказанности. Как будто после вопроса про работу что-то сломалось. Арсений прокручивает в памяти все их диалоги по скайпу и телефону, но не натыкается ни на одно упоминание чего бы то ни было, связанного со стажировкой Шастуна. Да и про саму стажировку он от Серёги узнал. — Матвиенко, ты не занят? — Арс нервно барабанит пальцами по столу в ожидании. — Ну, я в бар еду, а так нет. Чё случилось? — Если едешь в, то я вовремя, — Попов усмехается. — Скажи, мне, друг мой дражайший, а откуда ты выцепил Шастуна? — О, Антоха. Вы погуляли, кстати? — И погуляли, и постояли, и посидели. Не соскакивай, Серёг. — Ладно-ладно, ты чёт не в духе, потом спрошу, как прошло. Его Поз притащил, мы до этого не пересекались, вроде. Может, на тусовках каких-то только, но я не так глубоко помню. — А Поз его знает откуда? — Бля, Позов всех откуда-то знает, он в КВН свой играл, потом ещё в куче всякой хуйни участвовал. У него лучше спрашивать. — Ладно, я понял, спасибо. Удачного бухича, Матвиенко. — И тебе не киснуть. Арсений потирает переносицу и думает, с чего это вообще начало его интересовать сейчас — когда всё в жизни только-только стало налаживаться. Может, он просто любит страдать и себя накручивать? Может, ему просто сложно принять тот факт, что всё идёт хорошо, и да, так бывает, причём даже без каких-то подвохов? Но потом вспоминает Шаста, нервно облизывающего губу, боящегося поднимать глаза, крутящего кольцо (а потом и браслет) на пальце, и понимает, что противиться внутреннему чутью не стоит. Всё же здесь что-то не то. Но, так или иначе, Антон может быть кем угодно, хоть садовником, хоть официантом, хоть, блять, помощником президента по поимке особо опасных преступников — он от этого не перестанет быть человеком, сыплющимся с любой шутки Попова. Кажется, Арсений слишком влюблён. * Антон на следующий день пишет: «Бля, я у тебя браслет оставил», как будто ничего не было, и всё, кажется, встаёт на круги своя. (Или нет.)