Все оттенки нежности

На Алатиэль мягкое шерстяное пальто цвета кофе с молоком, объемный клетчатый шарф и забавная шапка с лисьей мордочкой. В рыжих волосах запутались мокрые золотистые листочки. Стелле кажется, что сейчас ее возлюбленная – само воплощение осени. Не той хмурой и депрессивной осени, когда хочется закрыться дома и смотреть грустные фильмы, прерываясь лишь для того, чтобы открыть дверь курьеру с едой, нет – осени искристо-веселой, рыже-золотой, яркой, несмотря на хмурое небо, пахнущей тыквой, имбирным чаем и пряным какао. До появления в ее жизни Алатиэль Стелла и не знала, что осень может быть такой – а сейчас она почти забыла, что бывает по-другому. Они целыми днями гуляют по узким улочкам старой части города, греются в уютных кофейнях, запивают тыквенное печенье ароматным какао, бродят по паркам, валяются в опавшей листве, мягким багряно-золотым ковром укутавшей землю в преддверии зимы, согревают друг другу руки, делают забавные селфи и говорят обо всем на свете. Первое время Стелла чувствует себя немного скованно, впервые за несколько лет выбрав для осени небесно-голубое пальто вместо практичного черного и постоянно боясь испачкаться. Но непосредственная беспечность Алатиэль постепенно передается и ей, и когда на светлый рукав попадает несколько капель какао, Стелла только смеется: вещи – это всего лишь вещи. – Знаешь, – говорит Алатиэль, когда они, лежа бок о бок на палой листве, смотрят в белое пуховое одеяло небес, изредка роняющее на их лица мелкие капли дождя, – когда Гил познакомил нас, я сначала подумала, что ты, должно быть, ужасная зануда – у тебя было такое серьезное лицо… Мне казалось, что осенью такие люди ходят исключительно по тротуарам, тщательно обходя лужи и жалуясь на слякоть. – А я раньше такой и была, – фыркает Стелла, старательно прилаживая на шапку Алатиэль крупный кленовый лист. – Это ты меня испортила. Вот и води теперь по паркам и кафешкам – развлекай. – Это мы с удовольствием, – смеется Алатиэль. Стелла прилаживает второй лист, сделав возлюбленную обладательницей изысканных кленовых ушек, и достает фотоаппарат. Алатиэль немедленно корчит рожу – Стелла уже привыкла, что все фотосессии начинаются с этого. Не может Алатиэль быть серьезной, да и не хочет – а Стелла от нее этого и не ждет. Изначально интерес писательницы к фотографии был одним из проявлений невроза, в основе которого лежало желание заморозить действительность, навсегда сохранить улыбки на любимых лицах, адресованные ей теплые взгляды, неуловимые, но такие родные жесты. К счастью, теперь это было просто хобби, и Нариэль уверила озабоченного Ботар-эля, что никакого вреда оно не принесет, поэтому девушка с удовольствием продолжала развлекаться с фотоаппаратом – абсолютно любительски, но далеко не безуспешно. – А я тогда подумала, что ты – ходячее стихийное бедствие, – говорит Стелла, закончив фотографировать и позволив наконец Алатиэль вытряхнуть из волос листья, вплетенные туда «для атмосферы». – Ты чуть стол не опрокинула в порыве вдохновения, когда делала первые эскизы – помнишь? – Ага, и Гила заодно, – хихикает Алатиэль. – Им обоим просто повезло, что у меня такое хрупкое телосложение. – Да это всему миру повезло, – с напускным испугом поддакивает Стелла. – А то дай тебе точку опоры – готова поспорить, ты бы и его перевернула. Случайно, естественно. – Зато ко мне в мастерскую никто не суется, – довольно отвечает Алатиэль. – Вообще-то, я суюсь, – признается Стелла, несколько смутившись. – Правда? – карие глаза изумленно распахиваются. – Странно… ни разу не замечала… – Ну, мне не настолько надоела жизнь, чтобы отвлекать тебя от работы. Ты ведь и армию демонов не заметишь, если они не будут трогать твои картины, – улыбается Стелла, все еще чувствуя себя немного неловко – она-то была уверена, что ее визиты для возлюбленной не секрет. – Просто мне нравится наблюдать, как ты рисуешь. Ты ведь не против? – Что ты, мне даже приятно, – вид у Алатиэль и правда скорее польщенный, чем рассерженный. – Тем более мне тоже нравится смотреть, как ты пишешь. Тебе в такие моменты, кстати, тоже все равно – хоть армия демонов мимо марширует, хоть армия эльфов с пафосным королем на лосе, хоть я на служение ночному дожору отправляюсь… – В этом-то что интересного? – искренне удивляется Стелла, тоже, впрочем, немного польщенная. – Ты что! Ночной дожор – это святое! – С этим не смею спорить, – фыркает Стелла. – Я имею в виду, что интересного в том, как я клацаю по клавиатуре? Довольно однообразное зрелище, на мой взгляд. – Не знаю, – пожимает плечами Алатиэль. – У тебя вид такой одухотворенный, что даже клацанье по клавиатуре выглядит красиво, – теперь уже она немного смущена. Художница заканчивает наконец вытряхивать из волос листву и принимается отбирать у возлюбленной фотоаппарат. Стелла не сопротивляется – прошли те времена, когда она упорно отворачивала лицо от объектива. Тогда ей отчаянно не хотелось, чтобы ее скорбь была поймана в кадр, она лелеяла свою боль, не желая ни поделиться ею, ни отпустить ее. Теперь же, когда Алатиэль, завладев фотоаппаратом, с шутливой воинственностью провозглашала: «Сезон фотоохоты объявляю открытым!», Стелла не могла не улыбаться. Отворачиваться больше не хотелось. Не рассчитав сил в своей шутливой борьбе, девушки снова катятся в листья. Щеки Стеллы касается огненный локон – наверное, именно так должно ощущаться прикосновение осени…

***

Пожалуй, горячая ванна – лучшее, что может случиться с человеком после долгой прогулки по затянутому промозглым туманом городу и поваляшек в мокрых опавших листьях. Алатиэль чувствовала, как каждая клеточка тела отогревается и расслабляется. Как бы страстно ни обожала она такие прогулки, без пенной ванны с тыквенными бомбочками они, пожалуй, казались бы незавершенными. Суши были быстро съедены и уступили место аристократической романтике: на деревянном столике, пересекающем ванну, стояла большая тарелка с экзотическими видами сыра и два бокала горячего глинтвейна. – Какой же кайф, – выдохнула Алатиэль, откидывая с лица влажные волосы. Стелла не могла с ней не согласиться: теплая ванна после долгого, чудесного, но холодного дня, вкусная еда, разделенная с любимой женщиной, мягко мерцающие ароматические свечи, окутывающие сладким запахом тыквы и корицы (осенью в Алатиэль просыпалась неудержимая тяга ко всему тыквенному от сладостей до духов), пушистая пена, расслабляющая музыка, игривые прикосновения ступни возлюбленной к ее бедру… Все это было настолько хорошо, что Стелла, пожалуй, была готова так и остаться ночевать в ванной. – Эх, как не хочется вылезать, – вздохнула она, потягиваясь. – Ага, – сонно согласилась Алатиэль – глаза у нее слипались. – А все-таки надо… Девушки нехотя выбрались из медленно остывающей воды и торопливо завернулись в мягкие махровые халаты, ежась от прикосновения воздуха к влажной коже. В спальне царил уютный полумрак. От торшера исходило мягкое оранжеватое сияние – и Стелла, и Алатиэль предпочитали теплый свет популярному холодному. По углам комнаты притаились причудливые тени, но это не казалось пугающим – они были такой же частью дома, как мебель и светильники, просто менее постоянной. У дальней стены примостился пакет с одеждой, которой после сегодняшней возни в опавших листьях предстояло отправиться в химчистку. Отопление еще не дали, но Стелла догадалась по возвращении домой включить обогреватель, поэтому в спальне было тепло. По оконным стеклам негромко барабанил дождь – прикосновение осени.