crossing the line

горы плеч чужих закрывают мрачные пейзажи жизни. покатые, теплые, они спасают от зыбких теней неудач и слишком высоких ярких побед. по хребту чернильные отметины – расходятся вниз вдоль позвоночника кляксы, расписанные до мелочей отростков. то же самое на руках, не представить всех тех долгих мучительных минут, пока игла вырисовывала контуры на коже. Санс смотрел на эту затею не с исторической стороны – ему понравилось, и он сделал. на это не было четких причин или какой-то душераздирающей притчи. эта простота сквозила в нем изо дня в день. незамысловатость идей, слов, взглядов и движений. все просто. и эта установка вполне его устраивала. или так могло казаться. ему хотелось, чтобы остальным казалось именно так. вся иллюзия развеивается, когда Санс снова надевает футболку. Папирус откидывается обратно на подушки, обнимая одну из них. было что-то в его образе все такое же по-детски невинное и уже слишком по-взрослому задумчивое. никто не понимал, как младший может сочетать в себе это настолько хорошо, насколько он это выражал. он смотрит горящими глазами на брата, но хмуро сводит брови. и не улыбается. Санс озирается неловко, хлопает ресницами: — что-то не так? — не знаю. сердце в костлявой груди бьётся чересчур быстро для жизненного порядка. серый потолок въелся в глазницы. Папирус и сам не знает, как он это контролирует, хотя бы потому, что он совершенно ничего не держит в своих руках. он просто хочет, чтобы остальные так считали. — эй. тук-тук. — кто там? — обеспокоенный парень. — обеспокоенный парень чем? — неспокойностью своего парня. — это даже смеха не вызывает. — я не шучу. Папирус нервно хихикает. и в ту же секунду закрывает себе рот, что-то неразборчиво замычав. светлые ресницы трепетно щекочут щеки. теплые руки брата касаются лодыжки левой ноги, близ к нему лежащей. бездумно он поглаживает по стопе, огибает пятку и слегка тянет на себя. потому что пламя чужих волос поглощает подушку. касания кажутся такими обычными, но оттого не менее важными, вызывающими бурю эмоций внутри. второй, третий пожар ярко-рыжего цвета. иногда старший и сам удивляется, откуда в его брате столько огненности. но не прекращает остужать этот самый пыл в особенно необходимых ситуациях. — ну. хэй? — эй. — поговори со своим старшим бро. — ты правда в порядке, когда так говоришь? — если я чувствую себя неважно – я тебе говорю. Санс устраивает подбородок на остро согнутом колене брата и смотрит пронзительно-глубоко. голубые глаза кажутся глубокими озёрами вдали от любых цивилизаций; настолько глубоки они, что дна не видно, и никогда не узнать, какие тайны покрывает та самая тьма. у Санса много подводных камней – Папирус понимает, но и не пытается вытянуть их на берег. потому что не обо всем хочется вспоминать и Папирус даже знает, что конкретно его брату не захочется вспоминать. он огибает другой ногой чужое тело, заключает в плен весьма длинных конечностей и Санс смеётся. искренним, грудным смехом – буквально хохочет, словно придумал какую-то сенсационную шутку. и Папирус расслабляется. плечи его тонкие опускаются, пальцы разжимают одеяло и улыбка появляется на его губах. веснушки озаряются яркостью. и горят. мажет губами сухими по оголенному бедру старший, обнимает поперек живота, буквально ложится на брата – взгляд все такой же, будто бы и не верит он нисколько. — не смотри на меня, будто я все кости растерял. — хуже. ты растерял все мозги. длинные пальцы зарываются в удивительно белые волосы. и только когда тёмно-синий отблеск в глазах затухает. все, наверное, хорошо. пока он рядом.