crossing the line

расходится по телу пульсирующей болью страх. он сковывает по запястьям и щиколоткам, он стальным прутом впивается в длинную шею. Папирус на постели вскидывается, словно не способен дышать. перехватывает ладонью то горящее место у горла, пальцы смыкает, проверяет: действительно ли нет чего, шарф снять забыл? но голая кожа обжигает ещё сильнее, нежели раскалённый металл. он снова падает на подушку. закрывает глаза, хмурится. это был просто не самый лучший сон, думается ему, это просто какой-то сбой фантазии. Папирус не боится смерти, он боится умереть ни за что. Папирус боится остаться без брата. своей опоры. своего самого наистраннейшего шутника на весь город, пусть он и маленький достаточно. Папирус знает, что Санс справится без него, но насколько хорошо – неизвестно. старший никогда не слыл организованностью, нередко это становилось громкий уперком, но не более. брата Пап любил и сам не был идеальным ( пусть, и пытался так говорить ) во всем. длинные руки обвивают подушку, прежде сам он зароется в нее носом. в темноте горят всего несколько вещей: его волосы, его шарф и его решительность. он поднимается с кровати, пальцами дотрагиваясь до резных окон гоночной машины. ну или ее подобия, все равно вышло здорово. Папирусу требуется несколько своих широких шагов, чтоб оказаться у чужой комнаты. наверняка полной пыли, потому туда Санс убираться не пускал. костяшки три раза ударяются о дверь. — эй, Санс, ты спишь, да? но брат открывает ему почти мгновенно, словно бы только и ждал. выглядит он достаточно потрепано, это пугает: голубые глаза пошли покраснениями от лопнувших капилляров, щетина все больше царапает ладони, но самое странное – Санс не улыбается. ни уголками, ни как было бы еще. — не, заходи. оба грузно опускаются на матрац. когда-нибудь младший уломает купить хотя бы помосты, чтоб импровизированная постель казалась выше и холод от открытого периодически окна не полз по полу. Санс смотрит куда-то в пустоту. руки его сомкнуты в замок. сам он замкнут. и юношу это настораживает. настолько, чтобы не задавать вопросов. но он же первым тянет Папируса лечь. обвивает руками худое и угловатое тело, притянув поближе. сам утыкается носом между выпирающих ключиц. но они по прежнему молчат, даже если изящные пальцы младшего зарываются в более мягкие волосы брата. это не было странным ритуалом самим по себе, но вот его воспроизведение удивительно отличалось от прошлых. Санс мажет губами по голому плечу и прижимается щекой. не то что бы кожа Папируса была чересчур чувствительной, но Сансу точно следует побриться. Папирус и сам сжимает его в костлявых объятиях. так становится спокойнее. так становится легче. — просто не думай об этом. — это не так просто. — я знаю. — хорошо. голос брата с сонливой хрипотцой разгоняет по телу тепло. это создаёт домашний уют, потому что дом – именно Санс. вряд ли Папирус смог бы полностью описать это чувство ответственности и важности. но ему и не следовало бы этого делать. потому что Санс все знает и сам. и он засыпает первый, пока пальцы чужие осторожно перебирают светлые-светлые прядки. — доброй ночи. и размеренное дыхание становится лучшим ответом в предутренней тишине.