Шаг навстречу любви

Когда некоторое время назад, в испачканной рабочей одежде, обросший щетиной и с черными кругами под глазами Пин открыл дверь на стук и увидел на пороге встревоженного Ёжика, то хрипло попросил его уйти. Ибо чувствовал, что вот именно сейчас он не сможет держаться достаточно дружелюбно — устройства, которые он изобретал, ну просто напрочь отказывались работать, что ужасно выводило из себя. На мужчину тогда накатило раздражение: он терпеть не мог, когда что-то идёт не по расчётам, когда его застают в таком неприглядном виде, в особенности те, чьё мнение о нём очень для него важно. — Um Gottes willen (ради Бога), не сейчас. Приходийт потом. — Но… я хотел поговорить с тобой… Пин сделал самое строгое лицо, на какое был способен и одного взгляда на него хватило, чтобы понять — сейчас разговора не получится. И с той минуты, как громко, со скрежетом Пин захлопнул дверь, мужчина замер перед ней, глядя в одну точку. Пин знал, о чём Ёжик хотел с ним говорить. Вернее, пытался. Он знал даже раньше, чем сам юноша стал понимать, что к чему. Знал по взглядам, якобы случайным прикосновениям, по смущённому румянцу на щеках. И с той поры старался держать Ёжика на расстоянии от себя, для своего и его блага. Потому как он не из железа сделан и о своих собственных чувствах осведомлен предельно ясно. По многим причинам Пин не мог позволить себе обнажиться перед ним, во всех смыслах этого слова; он чувствовал, что если допустит подобное сближение между ними, то велика вероятность, что будучи очень молодым Ёжик, наигравшись в любовь, покинет его, а этого мужчина не вынесет. Дело в том, что чем старше становишься, тем страшнее кому-либо открыться, особенно впервые. Особенно, если объект твоей любви и желания одного с тобой пола, сильно младше тебя и многого в тебе может не понять и не принять. Он был не из тех, кто выставляет напоказ чувства, был по натуре очень преданным (с возрастом это качество в нём лишь крепло), и от любимого человека Пин ожидал бы такой же преданности в ответ. Поэтому решил, что лучше изначально это пресечь, чтобы не обмануться и не иметь напрасных надежд; одна лишь мысль, что его трепетно оберегаемые и тщательно скрываемые чувства могут быть отринуты и растоптаны, приводила в ужас и отчаяние. Вместе с тем его решение, которое возможно, может разрушить их устоявшиеся дружеские отношения, тоже причиняло ему боль… но, как поговаривали на его родине, не выйдет одновременно и рыбку съесть, и в воду не лезть. Мужчина прекрасно понимал, что нужно вернуться в дом, который мало чем отличался от ангара, в котором тот обычно работал, и наконец привести себя в порядок, поесть и выспаться. Но пустота в груди, что с каждым мгновением росла всё больше и больше, затягивала в себя и силы, и всякое желание вообще что-либо делать. Он сильно ткнулся лбом в закрытую дверь и поморщился от боли. Спустя какое-то время в дверь снова раздался стук и послышался голос Лосяша: «Друг вы мой подпольный, вы чего на сообщения не отвечаете? Вы там живы вообще?» Пин, который так и не сдвинулся с места за это время, медленно приоткрыл дверь и явил другу свой истощенный и мрачный лик. — О Господи, Пресвятая Богородица! — побледнел учёный. — Сколько вы уже здесь? — Четвёртый день. — Домой! — нетерпящим возражения тоном сказал Лосяш и пригрозил на брошенный Пином тяжёлый взгляд, — Если добровольно не пойдёте, я не поленюсь и сбегаю за Копатычем. И Совуньей. Выслушивать громкие причитания Совуньи Пин был совершенно не в состоянии, потому вздохнул и поплёлся вслед за другом. Пока тот придирчиво инспектировал его кухню в поисках чего-нибудь съестного, мужчина направился в ванную и теперь так же мрачно смотрел на своё отражение в зеркале. На мгновение он усмехнулся — вид у него был такой, что увидь его сейчас Крош, то непременно поднял бы переполох, уверяя всех, что своими глазами видел ходячего мертвеца! Взгляд его медленно переместился на полку, где лежали бритвы и старенький триммер «Moser», доставшийся ему ещё от отца. Мужчина с усилием протянул к нему руку, достал и включил его в розетку; примерно через полчаса непрерывного жужжания Пин, гладко выбритый и совсем коротко подстриженный, вышел из ванной и прошёл на кухню. Ничего не подозревающий Лосяш повернулся к нему с тарелкой бутербродов в руках и подскочил на месте от неожиданности, чуть было не уронив всё на пол. — Радикальный вы мой, волосы-то чем вам не угодили? — Так удобно. Не надо часто мыйт голова и отвлекаться от работа. Учёный приподнял брови, но решил промолчать. За то время, пока они пили чай, никто не проронил ни слова: Пин хмуро уставился в чашку, а Лосяш, очень внимательно и изучающе, на него. Дождавшись, когда тот поест и, возможно, станет разговорчивее, он осторожно заметил: — Если бы я вас плохо знал, то подумал бы, что вы… влюблены. — Так заметно? — Да уж плавали, знаем… друг мой нордический, вы до этого хоть раз влюблялись? — Ничего общего в сравнении с этим… но я решийт, что ничего не будет. Я стараться не думать об этом, скоро забыйт и всё станет как раньше. Лосяш покачал головой, но начинать спор посчитал неуместным. Вот почему его друг с головой ушёл в работу, аж до фанатизма… Учёный ведь даже догадывался, в кого Пина так угораздило влюбиться, ибо вариантов было весьма немного. Да и выражение лица Ёжика, всякий раз глядящего на механика, о многом могло сказать. — Не думаю, что всё так безнадежно… — Я же сказайт — не думайт об этом! И не говорийт! — отрезал Пин. — Молчу-молчу! Лосяш мог быть сколь угодно несогласным с такой позицией, но увы, сейчас переубедить друга было невозможно. Предоставить Пину разбираться с делами сердечными в полном одиночестве тоже было неправильно, поэтому учёный решил с этого момента пристально наблюдать за ним, чтобы тот чего не учудил. А в подходящий момент помочь ему, чем только можно. Друзья же, как никак.

***

Примчавшись домой, Ёжик захлопнул дверь, осел на пол и дал волю слезам, проступившим от несправедливо причиненный ему обиды. Что он сделал не так? Почему Пин своим отношением к нему стал походить на глыбу льда? Почему стал избегать всякого контакта с ним? Ёжик столько готовился к этому разговору, а он ему даже слова сказать не дал… Мысли в голове вертелись по кругу, всё больше расстраивая юношу; всхлипывая, он прижал к груди правую руку, на запястье которой были часы — подарок Пина на один из дней рождения. К Ёжику с детства взрослые всегда относились мягко. Когда мальчик с самым серьезным видом рассказывал о чём-либо, настаивал на своём мнении или пытался поделиться чем-то важным, они смотрели на него со снисходительной улыбкой. Всерьёз его не воспринимали, пока не оказывалось, что тот всё-таки был прав, но затем всё снова повторялось. Они, кстати, до сих пор этим грешили, хоть Ёжик уже был без пяти минут как студент университета. И в тот самый момент, когда с лица Пина исчезла эта улыбка снисхождения, Ёжик наконец-то мог праздновать победу — не зря же юноша так много усилий приложил к этому! Ему было важно, чтобы хоть Пин воспринимал его серьёзно, если не на равных, то хотя бы близко к этому. Он часто бывал у механика и дома в гостях, и в ангаре пока тот работал, тихо наблюдая за ним или подавая ему инструменты. Юноша между делом как мог старался разговорить Пина, чтобы узнать, интересует ли его что-то кроме изобретений и сложных механизмов. Мужчина открывался тяжело и с неохотой — видно, что не привык к такому. Ёжик отметил для себя, что Пин очень любит полёты на своём самолёте, потому что это давало ему временную иллюзию полной свободы. Ещё он любил смотреть на звёзды; Ёжик тогда начал узнавать в глобальной сети, когда будет следующий звездопад, чтобы примчаться к Пину, вытащить его из дома или мастерской и вместе любоваться астрономическим явлением. Так, встреча за встречей, узнавая механика всё лучше и больше, однажды юноша понял, что влюбился в него. В каждую черту лица — пронзительные, синие глаза, нос с горбинкой, высокие скулы и тонкие губы. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, скрывающиеся под шлемом лётчика. В его хрипловатый голос с сильным акцентом. А каким огнём горели его глаза, когда мужчина делился очередной идеей, или когда его изобретения работали как надо! Какая у него при этом была улыбка — настоящая и тёплая, оттого редкая! Как же Ёжику хотелось быть источником его радости, чтобы пылающий огонь его чувств был обращен на юношу! Пин не любил оголяться, часто расхаживая в любимой кожанке, спецовке и водолазке с горлом; лишь в палящий зной он мог надеть майку. В редкие моменты, когда Пин мог положить руку на плечо или погладить по голове, Ежик поражался, насколько прохладны его ладони и пальцы. Впрочем, чему удивляться — Пин всегда держал дома окна настежь открытыми, зима ли, лето ли на дворе… а ещё он в любое время года плавал в море — настолько был закалённым! Ёжик не очень дружил с храбростью, его любопытство всегда сдерживалось скромностью, осторожностью и здравым смыслом. Но однажды и то, и другое, и третье напрочь его оставили: одним вечером наблюдая вместе за звёздами, Ёжик не удержался и взял Пина за руку. Юноша до сих пор помнил, какая та была прохладная и как ему хотелось поднести её к губам, чтобы согреть. А ещё просто до безумия хотелось согреть поцелуями не только руку, но и всё тело! Видимо, Пин тогда обо всём догадался, потому что с того момента начал избегать его. Ёжик ломал голову — почему? Если не хочешь ответить взаимностью, ну скажи ты прямо! Если уже в отношениях, опять же, скажи об этом! А Пин лишь отмалчивается и закрывает дверь перед его лицом, не давая возможности объясниться! Раньше Ёжик бы тихо, молча спасовал, как и всегда, но сейчас его так разбирало от возмущения, что он решил — да чёрта с два! Он должен прояснить всё между ними и пусть хоть всё их родное Смешарово перевернётся!