Начала ксенобиологии

Current mood: wille.

Current music: Unreal – Сверхмашина.

      Башня обрушалась, слишком огромная, чтобы рухнуть быстро и погрузить Бенефециральштадт в океан пыли. Окна лопаются, как глаза горелого покойника, и через них червями вываливаются наружу киберы и люди. Многотонные переборки, удерживающие тысячи этажей, складываются, будто сделаны из костей суперанималов, а не пласталита, крепчайшего из материалов, известных найтонцам.       Верхние этажи сносит инфернальный вихрь, разметав по тропосфере Найтонии обломки бетона, стали и стекла. Здрада спускается вниз по лестнице, ступеньки под её ногами плавятся и сжимаются, так, словно её вес многократно увеличился. Но она не проваливается сквозь них и продолжает сошествие.       Стены трескаются от одного лишь её взгляда. В том месте, где она придерживается за поручень, в воздух поднимается испарённый металл, и разряженная плазма стекает вниз, стекленеет и взрывается от невероятного давления.       Она не чувствует её, как не дышит и не видит ничего перед собой. Сутью её стало движение.       Нет больше конференц-зала, от него не осталось и цифрового следа – его поглотил разрушительный взрыв, в том месте, где Найтония соприкоснулась с миром ΠΑΝΔΑΙΜΌΝΙΟ. И всех, кто там было, больше не существует.       Как нет больше Здрады Болкунцанской.       Она могла бы остановить движение, но как, как удержать на кончиках пальцев такую силу и не воспользоваться ей? Сейчас, когда она, в сущности, постигла новую мысль, когда битая последовательность, нарушающая работу её мозга, отступила? Впервые она слышит свою собственную мысль.       И мысль эта движется по проложенной безумием тропе, не останавливается так, как это сделал бы иной разум.       Сейчас, когда понимает абсолютно всё, и это не причиняет ей ничего, кроме болезненного удовлетворения, как если бы она была больна много веков, веки веков, а сейчас выздоровела, и ей нужно, она понимает это, что ей нужно снова жить?       Дело ли ей до того, что иные существа, даже родная ей ксенобиота, никогда и не жила так, как она?       Но она создаст новый для них порядок. Если частички ΠΑΝΔΑΙΜΌΝΙΟ хватило, чтобы уничтожить труд найтонских киберов, рассчитанный на миллионы лет эксплуатации, что ей стоит снести весь город, всю страну…

Мир?

      Массы габелунгов проносились рядом с ней и через неё. Тех, кто сталкивался с ней, она ловила, так быстро, что они не успевали уклониться, и каждого, каждого, каждого, каждого, каждого, каждого, каждого, каждого, каждого, каждого       Она измельчала, рвала, давила, скручивала, сжимала, единожды убивала и единожды поднимала из ничего, а затем повторяла этот процесс, и габелунг, пойманный в ловушку, уже не мог вопить, не мог говорить, не мог молить, не мог, не мог, не мог, не мог, не мог, не мог, не мог, не мог, не мог, не мог       Существовать в прежнем виде. Это было её угощение, сладкое, как прионная вытяжка и кадаверная кровь!       Разум отступает, и вместе с башней обнажилась суть информационных уровней: нет больше ни первого, ни последнего. Есть она, и мысль её длится теперь, эволюционирует так, будто она одна во всём мире осталась, и нет нужды прятать её от слабых, от тех, кто бежит в вечность за покоем, от таких, кто не понимает истинных причин схлопывающегося ныне бытия на месте Найтонии.       Она теперь – причина. Она теперь – движение. Она теперь – истинное обличье всякому порождаемому кошмару.       С её руками простирается вдаль космический холод. Пот леденеет, отваливается с лоскутами кожи. Она срывает с себя остатки покрова, царапает синтетические мышцы ногтями и обламывает их. Больно ли это?       Да, и всё же эти прикосновения нежны, как укус возлюбленного ею некрохомо. Вот что она желает в первую секунду открывшейся ей картины апокатастасиса – поднять их всех, но в облике нидингов, кого Найтония истребила и поработила. Сделать их всей самой собой, частью замысла и мира. Нидинг и есть основа, причина и движение, некрохомо, вершина экзистенциальных поисков и ответ всему на всё.       Человек! Мертвым нидингом ты освободился, к чему так долго шёл и чего так вожделел! Страданиям твоим конец. Закончатся они здесь. Ей лишь бы перешагнуть через руины Найтонии.       Она рвёт мышцы, и под ними проявляется киберглия. Тонкие провода, объединённые с тонкими жилами, сплетённые в искусственном узоре, кажущемся случайным, но лишь на взгляд человека.       И руки её, лишённые кожи, мускул и жил, не опадают вниз, как то должно быть…       Она поднимает их, мёртвый металл, свободный от нечистой плоти, будь она выращена в «Персифоне» или снята в найтонском Абортарии, и касается ими Солнца.       Совершенство неопалимое, и реконструкция неиссякаемая, и источник мыслепотоков – всё это она, Здрада.       Солнце вложило ей в ладони свет, и она делится им с габелунгами, что кружат вокруг неё в бессильной попытке остановить её. Они загораются и гаснут так быстро, что возникающая после них беспросветность оказывается будто бы изначальной и вечной.       Что может сделать она, теперь, когда каждый фотон, испускаемый Солнцем, является частью её замысла, теперь, когда она способна неограниченно обрабатывать любую информацию, теперь, когда время отклика её разума отрицательно и ей наперёд известно движение любого кванта?       Если сейчас она остановит реакции внутри Солнца Земля погибнет, и она вместе с ней. Но продлится ли это сколь угодно малое или великое время?       Нет, ибо зафиксированное в одной точке, оно же этой точкой и останется, и она, вне времени и пространства, вернётся вместе с Землёй обратно в нынешнее состояние.       Она видит это, и отворачивается: ей холодно без кожи, без мышц и жил. Ветер, температура которого ниже планковских величин, ревёт и разбрасывает окрест ошмётки её физического тела.       Падает башня, главная башня Бенефециральштадта. Во всех возможных измерениях Здрада уничтожает её верхушку и спускается вниз, и башня кренится и падает, пока Здрада спускается вниз.       И везде она освежёвана, и в её ладонях не гаснет свет. Звёздное сияние меркнет в сравнении с ним, и она, не терпящая соперников, раздвигает материю, из которой состоят звёзды, заставляя их взрываться и обращаться чёрными дырами. Здесь она останавливается, наблюдает за ними и сводит руки вместе: чёрные дыры объединяются и образуют сверхмассивные скопления, удерживаемые невозможностью существования, концепцией, пришедшей в голову Здраде.       Она смеётся и кричит, и в этом пространстве её радость обретает форму сингулярности, полностью состоящей из тонов её смеха. Всё пропадает, и Вселенная опускает голову, желая спрятать от неё стыд ослабленной, изуродованной и опозоренной твари.       Такова её мощь.       Сотни и сотни этажей над ней, и столько же под ней. Она должна дойти до начала, там, откуда всё началось. И что ей удалось испытать на себе, всё – ничто перед будущим.       У неё нет связок и глаз, нет щёк и языка, и нет черепа, как нет и остова – всё это старое и отжившее. Отныне тело её осязаемый мир, и она в каждом кванте, и, если она захочет, прикосновение её уподобится удару плотностью размером с массу-энергию сингулярности, предшествующей Большому взрыву. Космогоническая сила ли это?       Нет, и то – бесконечная малость, толика, крупица от её акаузальной мощи.       Габелунги летят мимо неё, врезаются и отскакивают. Но что ей дело до них? Она не тратит на них время, и габелунги, уязвлённые этим безразличием, падают вокруг неё. Они не смягчат её шаг. Даже объединённые усилия всех габелунгов не то что Найтонии, но мира – и те не смогут этого сделать. Она видит их путь, и он так краток, так жалок, что габелунги-элиминаторы саморазрушаются, лишь бы не испытать на себе её презрения.       Они – часть её марша, украшение у ног её, бесплотных стоп и тяжёлой поступи. Встанут и они, и нидинги, и найтонцы, и хруодланд, и суггесторы, и суперанималы, и все, кого киберифицировали и кого породил трансген.       Они станут её обер-гвардией. Это будет её облик здесь, на Земле.       Она скажем им, как любит их всех, её, ксенобиоту.       И они ответят ей, как любят они её, мать ксенобиоты.       Солнце в правой ладони, одесную, будет их карающим бичом.       Солнце в левой её ладони, ошуюю, будет их вожделенной наградой.       Габелунги останавливаются, и она омывает их раны слезами, что струятся из бездны, заменяющей ей глазницы. Раны их нанесены её мощью: она жалеет, что причинила им боль, и габелунги возрождаются под её взором. Мужчины и женщины встают рядом с ней, и их столько же, сколько мыслей струится в голове Здрады.       Все мысли приветствует она, всех габелунгов прижимает к себе, кроме одной и одного: замолчать и уйти, трусливого и злобного.       И тот последний, что явится к ней и будет служить ей, даже он – и его она простит, но не тех, кто будет спешить убраться дальше, не того, кто предаст её из страха перед её мощью. Любить и преклоняться, надеяться и бороться во имя её, вот что она требует от них!       Небо над Бенефециральштадтом осыпается циклопическими платформами. Каждая размером с континент плита в воздухе крошится, и обломки, те, что не успевают разбить в воздухе охранные киберы, падают вниз, вместе с башней. Она видит это, и улыбкой деактивировала всех киберов, что не успели отключиться раньше её удара.       И всё равно они продолжают сражаться с хтонической сущностью, противостоять изначальной силе, что была до них. Она появилась после них. Она – манифестация излучения Зельдовича-Старобинского. Это ей, лучшему из габелунгов, доверили стать проводником между миром людей и тем, что лежит за границей Вселенной.       Это она сестра ΠΑΝΔΑΙΜΌΝΙΟ.       Там, где постоянная Планка является нулём. Там, где нет масштаба волны, описывающей квантовое движение частиц, и движение их не локализовано.       Это всё она, её сестра, путешествующая в мире без принципа неопределённости.       Кроме меня в этом мире никто не может увидеть её: одеяние ΠΑΝΔΑΙΜΌΝΙΟ сшито из одномерных сингулярностей, бесконечно сжимающихся и поглощающих пространство вне себя, и даже я, лишь брошу в её сторону взгляд, увижу горизонт не-событий, где крутятся, нарушая принцип Паули, электроны с одинаковыми спинами.       В нашей Вселенной сталкиваются концепции постепенного остывания Вселенной и обращение звёздного мусора в чёрные дыры. Там, где обитает моя сестра, барионную материю пожрали роконианские василиски, чтобы освободить место для аксионного небытия. Там нет тезиса и антитезиса.

***

      И она была не одна.

Абстракциаль Евгудиил, вырвав из небесной тверди рог, ментально обращает его в Гьяллархорн, выточенный из трупного корня обглоданного мирового древа, склоняется с ним к земле и призывает союзников. Терра, страдающая нейроглией и истекающая кровью клепперов, кричит и вопит; звук этот убийственно-мучителен, и вальдмейхены, и хруодланд, и иная ксенобиота прячется, спасаясь, от него.

Трансбореады, могучие имитации интеллекта человеческого, поднимаются вверх, и числом их четыре: главный из них, Еврус, раскалывает Гибборимские цендруры и вечный лёд, удерживающий Фрозенштосс, падает в ничто.

Из-под него выходят её дети, ксеноантропоиды.

***

      Хруодланд слышат крик, с которым пробудилась обещанная роковая мощь, Наудиз Люфнфёрайд, рекомая найтонцами Здрадой Болкунцанской.       И фюрсты, земные владыки хруодланд, не имея возможности утешить свой народ, погружаются в тяжкие думы.

***

      Первый, старше всех прочих, первый фюрст и первый германский эльф, выковавший клинок Дрихтлинк Изерн Ингнац Лютгер, удаляется в покои Лаунрод, что в Ольденбурге. Там, перед собранием нотицблоков, он произносит девиз свой, «ein alter Weiser, dessen Rat von Königen gesucht wird», и перед ним открывается дверь в тайную библиотеку.       Здесь фюрст ищет ответ, и не находит; любая книга в его руках даёт один и тот же ответ об апокатастасисе, о конце, предрешённом Лапласовым уравнением. Из пустых глазниц незрячего эльфа стекают вниз кипящие слёзы изуродованного Гемайншафтом разума: костяной рукой он вытирает их, и из груди выдавливает стон в страхе перед будущим.       - Если и моя мудрость, колдовская ли, нечеловеческая, так слаба пред ней, что же предпримут и братья мои? Как поступят они, зная, что этот бой последний для нас? Или то картины, что предстают пред мной, картины не всеобщего будущего, а моего? И тогда я должен буду стать… Стать тем, кто сразится с ней и проиграет. К этому стремился я? Другие приходили ко мне, великие, опоясанные мечами, и знали, что я тот, кто окунул в солоноватые воды источника мудрости собственные глаза, и что я единственный, кто может направить меч их, помыслы и желания.       Фюрст ступает по пыльному коридору, дальше и глубже, чем раньше, вновь и вновь снимает с полок книги.       Одну за другой он бросает на пол: во всех написана горькая истина.       И всё же надежда не покидает его.

***

      Фюрст Карл Леппетер, княжащий в Дюссельдорфе, пробуждается. Он не видит, но слышит их: рядом сыновья, Мейнхольф и Марцел, и дочь, Дарейль.       Они боятся, но не показывают этого. И сам Леппетер, ставший фюрстом фюрстов, ещё во сне ощутивший, как вздрогнул Гемайншафт, понимает, что пришёл Враг.       Шлем, «амарантовое чело», материализуется на его голове. Как холодная вода, смывающая постсонмическую горечь, так и шлем одаривает его видением и бодростью.       Да, там, вдалеке, где Найтония, находится их Враг. Но не Леппетер первым услышал её крик: это был Ингнац Лютгер цюр Ольдер. Он послал им, младшим братьям своим, сигнал о подступающей к дому беде. Но приказ тот был не от разума, а сердца, и Леппетер не знал, что делать дальше.       И всё же, через пару упущенных мгновений, он понимает, что следует предпринять.       - Мейнхольф, старший сын мой, пускай первенцем была Дита, но отныне ты, княжий отпрыск, будешь не тем, кто стоит подле трона, но тем, кто займёт моё место. Я готовил тебя к этому, так как знал, что моя человечность заберёт часть моих сил. Я меньше хруодланд, чем ты. Я больше человек, чем ты, а значит мне суждено умереть. Не так, как подобает старику: это был бы конец, о котором я и помыслить не могу. Нет. Поле боя и пропитанная моей кровью земля станет мне ложем. Истоптанное и искромсанное недругом моё тело примет она. Ты же останешься здесь. Я не отдам тебе своё проклятие, - закончив речь, обращённую к сыну, он уходит.

***

      Фюрст Тал-Нерея, повелитель Штутгарта, Амалрик Свифбёрд приложил руку к созданию Фрозенштосса, и был тем фюрстом, что помог остановить его, указав на слабое место в обороне трансбореадов. Он слышит, как пробуждается его детище. Как крючьями и лезвиями расползается по полюсу неопалимый лёд, как ветер, быстрее и свирепее антарктической вьюги, топит атомоходы.       Метановые и аммиачные облака, проливающие дождь над княжеством фюрста, оседают глыбами, и Амалрик со стен твердыни Рогенбург читает строки древнего заклинания Свифбёрдов:

«…eis, das Körper und Seele fesselt…»

      Княжество его, вечность пребывающее в болезненной тишине, просыпается, и Фрозенштосс направляется к нему. Амалрик тешит себя надеждой, что ему вновь удастся противостоять стихийной странглете, и для сражения с ней он призывает сотни сотен schneejungfrau.       Со всех концов его топоса они идут к нему, к своему отцу и повелителю, и немногочисленные габелунги расступаются перед ними. Хруодланд видят в них великаньих жён, йотнар, так мрачен и велик их облик.       Тал-Нерей, окружённый панцирем из острых граней застывшей ядовитой воды Нифльхейма, готовится дать отпор изначальному врагу. Иные княжества, граничащие с ним, страдают от холода и мороза. Хруодланд бегут, их фюрсты, предчувствуя схождение с Рогенбурга Фимбульветры, длани Амалрика Свифбёрда, уступают могучему собрату часть своих земель и бросают хруодланд на погибель.       Обледевнешие трупы их поглощают schneejungfrau, и Солнце безмолвствует, глядя на бесчинства нидингов. Перед теми, кто добровольно сдаётся, проносятся картины подступающего конца планеты: зима без бури, когда застывает даже время; весна, когда не приходит тепло, и воды рек, до того заключённые под гнётом льда, прекращают всякое движение, а вместе с ними продолжают спать, но уже смертным сном, деревья; наконец, наступает лето без жары, похожее на осень. Гемайншафт, последний оплот ксенобиоты в Европе, и четырнадцать его фюрстов, отступают под сень Амалрика Свифбёрда.       Тепло рукам их приносит незримая плоть габелунгов. Едой им служат тела их, и с каждым куском усиливается страдание от голода. Но сами они, постепенно и неумолимо, обращаются сувелем.       Это – то, что показывает Амалрик братьям своим. Это то, о чём прочёл Ингнац Лютгер.       - Свифбёрд проиграет, если выступит в одиночку, - слышит он голос Ингнаца. Фюрст раздумывает над его словами.

***

      Другой фюрст, там, где нет городов, ни следа от них в облике геологических формаций, где деревья трещат и говорят на великаньем языке, фюрст Болдер Горзт, владыка леса Верденвальд и первый друг вальдмейхенов, советуется с самыми старыми вязами, что выросли и состарились задолго до появления хруодланд в этих лесах.       Он слышит: они вопят от боли и страха перед ней, от осознаваемого ими ужаса перед трансбореадами. Он видит: с неба, где правит брат Свифбёрд, падает пеплоподобное вещество, выжигающее его вотчину. Оно застывает криотефрой, и сам фюрст Горзт защищает голову руками от иссекающего плоть дождя.       Лес идёт на растопку: хруодланд, сами похожие на своих великих защитников, рубят древесных жён и мужей. Соками их пропитана земля Вюртемберга.       Хруоланд рисуют кровью заклинание, что служит девизом фюрсту: «der Geist des Waldes, der die Bitten der Bäume hört», и погружаются в листву, из которой появились эотенасом. Деревья, лиственницы и можжевельники, хранят как за стеной княжество Горзта, и первыми принимают на себя удар зимы Свифбёрда и Фрозенштосса.       Корни их гибнут, и стволы падают, разбиваясь о зеркально-гладкую землю.       Криптохуорны, те из деревьев, что послужили основой эотенас, поддерживают братьев и сестёр; первый среди них, Болдер, фюрст Верденвальда, внимает просьбам своих братьев и защищает Гемайншафт. По всем княжествам стены из древесной плоти, укреплённые минеральным камбием из кремния, поднимаются из земли, принесённые вальдмейхенами.       

***

             В сердце владений Альзет-Баург, в центре ритуального пастбища, у трона из волчьих костей стоит Винзенц Дагмар. Изглоданные ветром и влагой кости белеют, и он проводит по ним рукой, по гладким налокотникам.       Винзенц поднимает голову кверху, и из горла его хриплым воем разносится призыв хруоланд. Эхо заклятия ширится и множится, и всякая тварь, какой бы ни была она мелкой и ничтожной, слышит его и преклоняет колени.       Жемчужнорогие олени, с чьей шкуры опадают лепестки редких цветов, повторяют за ним, и шёпотом разносится «der Herr aller edlen Tiere». Звёзды сияют в их рогах, и иные звери определяют по ним тропу, как человек по созвездиям в небе.       На дубах, каменных от старости, тех, что окружают пастбище Винзенца, выбиты символы зверей, присягнувших Владыке Дагмару: среди них ксенобиота, чьё разнообразие не в силах классифицировать современной науке, и тысячи тысяч вальдмейхенов выходят пред трон Винзенца Дагмара.       «Видите ли вы, что нет среди тех, кого призвала Наузид, различия или сущности. Вы же тем и славны, и горды: вы племя хруодланд, - обращается он к тем свои подчинённым, кто присоединится к нему в битве.       «Смочить клыки в крови врагов, погрузить когти в податливую плоть того скота, что ведёт на убой Грёзенхайм – вот чего желаем мы!», - слышит фюрст.       Он медленно снимает корону и сбрасывает на землю мантию, тут же подхваченную свитой, и снова произносит заклятие.       После вальдмейхенов приходят белки и крысы, выдры и ласки, за ними лисье королевство и рысье племя. Волки кружат поодаль, сторонясь исполинских медведей и быков. Над лесом кружат охристые орлы, сползаются к центру Альзет-Баурга узорчатые змеи и гигантские ящеры.       На гиппоцервах, в сопровождении варгинов, ехали хруодланд, гвардия леса. С ним были троттеркопфы, ведомые Стаунзеном, Первым ловчим фюрста, и рассельбоки, идущие за Башгрисом, Предводителем охоты фюрста.       И так продолжается долгий час. Винзенц же, отбросив псевдо-человеческий облик, как король-оборотень ведёт за собой лесное воинство. Они встают дозором у границ Альзет-Баурга, и жизнь, истекающая из его лесов по Гемайншафту, замирает в ожидании боя.       

***

      Дивный Гюндер Эрхард, властитель Вест Тал-Марея, стоит у берега Студёного моря. Здесь, где серые скалы встречают вечноморозный прибой, он размышляет о глубинах моря.       Волны накатывают, и дымчатый песок, жёсткий и грубый, стелется между сапог фюрста. Собирается шторм, в выси небесной тверди рокочет далёкая буря, и таких бурь видел фюрст больше сотни сотен.       Он нагибается, чтобы зачерпнуть холодный песок, и просеивая его сквозь пальцы находит осколок отшлифованной морем кости. Сюда они, хруодланд, столкнули последних людей Гемайншафта, и брат его, фюрст Ост Тал-Марея, был в этом деле его пособником.       Они разрушили корабли, не дав тем, кто отказался от Германии, и шанса остаться людьми, и утопили всех. Они там, на дне, нидинги. К чему сейчас ему, и братьям его браться за меч и защищать тех, выше кого они поставлены Найтонией?       Бронзовый кинжал, манифестирующий его силы, оказывается в правой руке, и лезвие проносится вдоль левой. Кровь, смешанная с силой фюрстов, струится вниз. Гюендер заходит в море, одежды спадают с него, словно их нет и не было, и в пучине видно только его глаза, яркие и бирюзовые.       Горло его наполняется морской водой. Он пьёт её, и жажда отступает, как и сомнения. Нет, не поможет фюрст Студёного моря своим братьям.       Море защитник, но не людей. Море защитник хруоланд. Вдоль границ княжества бегут ручьи, потоки и реки – текущие вспять, от моря. Так велика сила фюрста, что из моря появляются изъеденные солью и червями корабли нидингов.       Всех, кого он убил, теперь он поставит в строй. Тысячи их голосов, поющих песни безъязыкими ртами,       «Не нам остановить Грёзенхайм, но всех, кто решится использовать нас и предать великими водами суждено, как капле воды, раствориться в море», - произносит он. Мёртвый флот оседает на дно вновь образованных рек, и извечный порядок мировых вод, бывший до суши, воцаряется в Вест Тал-Марей.       Едва-едва слышно, как через шумное море ветер несёт его заклинание, «Das Rauschen des Meeres, das die Ufer der westlichen Stämme wäscht», и слова тонут в море, а вместе с ними – и надежда на то, что Гюндер присоединится к своим братьям в битве.       

***

      Сквозь сплетения зеркал, линз и призм он, фюрст Дитриг Валтер, видит настоящее Грёзенхайма, бесконечно стремящееся в прошлое и будущее. Свет преломляется, слегка искажаясь, и Дитриг лишается глаза. Фюрст цюр Недиреваймаер, впервые за много лет, смотрит на своё отражение.       - Что же это? Больше я не «Facettierter Diamant, der zwischen den Wolken funkelt, - вырывается у него.       Тысячи спектральные нитей вдоль стен, выложенных редкими кристаллами, расщепляют его облик и заклятие, и переносят их с верха башни вниз, к хруоланд. Они закрывают глаза, и невидимые им волны цвета распространяются по княжеству.       Эманации звёзд, чьим светом питается фюрст, бьются о прозрачный купол обсерватории Дитрига. Фокусная линза в центре Недиреваймаера рассеяла последний свет, и города хруодланд, мерцающие и исчезающие, если на них смотреть под неправильным углом, скрылись в лабиринте из фантасмагорических зеркал, обратившись огромным алмазом.       Фюрст поворачивает один из рычагов, и обсерватория начинает вращаться. Приходят в движение механизмы, создавая каскады отражений и рефракций. Сложная последовательность приводит к трёхмерной проекции княжества, внутри которой движутся точки света, представляющие собой его хруодланд.       - Слушайте меня, - отчётливо произносит фюрст, - вы – рисунок из линий, что отбрасывает наша звезда. Грёзенхайм желает получить ваши тела, и собрать из вас армию нидингов. Мы уйдём от него, как когда-то звёзды покинули колыбель Вселенной.       Миллиарды миллиардов квантов света, разделяющиеся на триллионы триллионов, указывают путь каждому мужчине, женщине или ребёнку его княжества. Земли Недиреваймаера, бывшие реальностью, становятся её отражением.       Вместо одного княжества образуются миражи, множащиеся при попытке их схватить, поглотить или уничтожить. Тысячи версий княжества, наложенные друг а друга, отличаются незначительно, и среди них нет настоящего, скрытого среди граней единого алмаза.       Дитриг Валтер, чьё физическое тело и истинная сущность стала каждой призмой, зеркалом или каплей росы на одиноком листе, смотрит на Грёзенхайм и улыбается ему.

***

      Хруодланд маршируют, и колонны их погружаются в чрево исполинских геликарриеров «Sonnenkranz», пылающего как солнечная корона, и «Faust des Piemontkönig», могучего, как Альпийский пояс. Ими командует фюрст Зигберда Кеттельбъёрна цюр Хольштайн-Баург.       Он произносит фмильный девиз Кеттельбъёрнов, «Ein Stern, der in den Abgrund fällt», и слышит, как отзываются в сердце и умах верные ему хруодланд. Воздух дрожит, насыщенный жаром от нисходящих волн из двигателей машин.       Гемайншафт словно задержал дыхание, перед тем как ринуться в бездну Грёзенхайма, и только Зигберд готов дать ему отпор в бою лицом к лицу.       Он раскрывает ладони, и приветственно машет каждому солдату. Радость переполняет его сердце, и близость боя горячит кровь.       Он вздымает руку с печаткой вверх, и машины поднимаются в воздух.       Он предвкушает свободный полёт, а не падение в бездну, как считают его братья. Габелунги, управляющие гелликариерами, движутся плавно и естественно, словно они – необычные птицы, бороздящие воздух по приказу фюрста.       Хруодланд внутри них инициируют протоколы запуска оружия и включают берехи. Системы вооружения выдвигаются из нутра воздушных крепостей, и перехватчики, автомно управляемые габелунгами, роятся вокруг машин.       Зигберд слышит, как они смеются перед битвой: и сам он ждал, столько лет, сколько правит Хольштайн-Баургом, когда выдастся возможность направить в бой изобретённые им геликарриеры.       Как они столкнуться в воздухе над Остариной с армадой чудовищ, порождённых ΠΑΝΔΑΙΜΌΝΙΟ, как будет падать на землю и гореть разбитая на куски мощь обеих сторон.       И он будет идти через пламя войны – фюрст, повелевающий боевыми машинами, тот, кто когда-то угрожал самой Найтонии и её миротворцам.       

***

             Другой его брат, именем Ландберхд, чья цитадель – Фюрстенберг, место сбора Гемайншафта.       Он идёт по коридору, и загораются ярким, алым огнём символы, вырезанные здесь ещё до прихода хруодланд. Даже сам Ландберхд Бертрад не знает, что за смысл вложен в них. В конце коридора путь в комнату преграждает дверь.       - Уйдите, - говорит он своим гвардейцам, чьи лица скрыты масками из золота, - уйдите и не оглядывайтесь.       Фюрст прикладывает руку к старой двери из окаменевшей древесины, и ладонь его утопает в ней, проплавив дыру. Сквозь щели пробивается свет, и фюрст чуть нажимает на дверь, отворяя её.       - Eine unauslöschliche Flamme, die am Boden des Abgrunds brüllt! –прогудел Ландбрехд, и рокот ответил ему из глубины комнаты.       В огромная пещера, стены которой состоят не из камня, а из того, что выглядит как застывшая лава, пульсирующая внутренним светом. А в центре её колодец, настолько глубокий, что над ним будто бы клубится тьма. Из колодца поднимается не дым или пар, а нечто более тонкое, словно суть огня, живущего внутри хруодланд, отделённая от его материального проявления. - Я чувствую твоё дыхание на поверхности, Грёзенхайм, я знаю, что ты пришёл вместе с Наузид, знаю, знаю это! – крикнул он, направившись к колодцу, - я пришёл сюда, и здесь я найду то, что было до тебя, до твоего предрешённого исхода, до твоего конца! Фюрст снимает перчатки и закатывает рукава одеяния. На его предплечьях видны странные шрамы, похожие на рубцы от ран, будто бы тщательно вырезанные символы, похожие на те, что покрывают стены пещеры.       - Моё пламя ревёт на дне бездны с начала времён, — продолжает Ландберхд, - оно горело до меня и будет гореть после.       Он вонзает ногти в свои шрамированные предплечья, и из ран начинает сочиться не кровь, а нечто, похожее на расплавленный металл. Эта субстанция стекает по его рукам и капает в колодец. С каждой упавшей каплей рёв из глубины становится громче.       Бренен-Баург был построен там, где кора земли ближе всего к вечному огню, бушующему под ней.       Из колодца вылетает частичка пламени, сопутствовавшего первым дням планеты.       - Я позволю ему встретиться с тобой, - говорит Бертрад, и отступает от колодца. За края его цепляется тепло, мягкое, почти ласкающее кожу. Воздух наполняется густым и тяжёлым жаром доменных печей, и появляется трансбореад Субсоланис. Из его пасти струится больным светом, резким для глаз, и капает на пол плазма.       Ландберхд улыбается, и протягивает ему руку, предвосхищая бойню, которую устроит трансбореад среди ксеноантропоидов.

***

      Ксейвр Эскейр, падший фюрст, молчит, и не выходит на помощь братьям. Ибо молчит та мёртвая материя, в ничто которой он был низложен.

***

      В одной из лабораторий Тал-Грюндлаха безумный фюрст, услышавший приближение Грёзенхайма, останавливает работу над очередной болезнетворной субстанцией.       Колбы и реторты отражают лихорадочный зелёный отблеск его глаз. Людвиг Танкред касается одного из свитков, лежащих на столе, сминает его и отбрасывает в сторону.       - Неназываемая, гноящаяся как испитая болезнью рана… Пришла за нами, - произносит он, - слаще лекарства нет в мире, чем её голос, зовущий нас в ничто, поступь ног её, спешащих в ничто, и мысль, увлекающая в ничто.       Фюрст вскрывает мизинец, и пишет кровью на одном из манускриптов новую формулу, шепчет над ним заклятия, схожие с медицинскими рецептами, искажёнными его больным разумом. В центре страницы он очерчивает спираль, много раз подряд нанося на её завитки кажущиеся неправильными символы.       К рассвету, когда остальные фюрсты выйдут против Грёзенхайма или останутся в своих княжествах, Танкред выйдет на балкон. Под ним соберётся толпа на широкой площади, хруодланд, схожие с нидингами, столь сильно изранены они тяжёлыми болезнями и ядами их фюрста – однако живущие и наслаждающиеся каждым мгновением.       В руке сжимает фюрст кубок, и жидкость внутри него переливается кошмарными цветами, обретшими осязаемую форму.       - Я пью за ваше спасение через преобразование, - говорит он, и поднимает кубок.       Окостеневшая его плоть движется и слезает с остова, словно частичками кожи были крошечные существа. Его глаза, как две изумрудные падальницы, погружаются глубоко в череп.       Сознание его, включающее в себя хруодланд княжества. Фрагментируется и расширяется. Тал-Грюндлах обращается огромным полипом, извергающим гной и нечистоты, и болезнь, новая, сложная и непредсказуемая, отпугивает Грёзенхайм.       Констеллирующие составляющие пандемии, охватившей всех, от Людвига до последнего хруодланда, для наблюдателя со стороны обращаются садом разложившейся плоти, где единственным плодом становится смерть от прикосновения.       И даже Здрада Болкунцанская останавливается, услышав резонирующий через стоны боли клич:       «Krankheiten, die den Wahnsinn tragen, und Heilung, die den Verstand trägt».       

***

      Между волнами и берегом моря, там, где стоит княжество его брата, есть ещё одно, Ост Тал-Марей, которым правит сдержанный и спокойный Мейнхард Ингъялд.       Фюрст снимает пластинчатый шлем, схожий с чешуёй рыбы, и ставит его подле себя. Его свита, ближайшие к нему из хруодланд, а именно Нахтшаттен, Эйзенклинге Маэртен, Ильдегарт Штормриттер, Фройлаф, Вайхильда, Дангрим, Лютгард, Финвара, Нахткристаль и иные, слокняют головы в знак почтения.       - Гюндер слышит прилив, и штормовые волны, и бурю, следующую за ними. Я же – шёпот моря, и оно говорит: приближается ужас последних дней. Истоки того, откуда мы пришли – это пугает хруодланд и фюрстов. И меня, вашего возлюбленного князя. Но, дети мои, послушайте: спустимся же к морю вместе.       Они проходят залы, вытесанные из янтаря, потолки, инкрустированные мадрепорами, и полы, устланные коврами из антипатарий.       Холодные воды омывают их колени, когда они приближаются к выходу. Море сливается с небом, когда фюрст смотрит на горизонт.       На мелководье собрались сотни других его хруодланд. Он чувствует их ожидание.       - Я призвал вас, восточное племя, - когда-то вы стояли здесь, выбирая фюрста. Достаньте же реликвии нашего народа, —сказал он, и старейшины вынимают мешочки, заполненные прахом предков, смешанные с почвой и морской солью.       Они высыпают её в воду, она мутнеет и принимает очертания фигур хруодланд, тех, кто когда-то надел венец на Мейнхарда.       - Das Rauschen des Meeres, das die Ufer der östlichen Stämme wäscht, - разносится девиз фюрста, и его повторяют старейшины.       - В глубинах этого моря отпечатки ваших шагов… - после этих слов фюрс погружается в море.       Когда он выныривает, его глаза отражают блеск арагонитовой соли. Вместе с ним из воды поднимаются габелунги, принявшие форму хруодланд и материализованные силой фюрста.       - Грёзенхайм хочет поглотить наше настоящее, — обращается Мейнхард к своим подданным, — но как он может это сделать, если мы станем своим прошлым? Если каждый из нас примет в себя тех, кто был до нас?       Жители Ост-Тал-Марея один за другим входят в воду. Водяные фигуры приближаются к ним, обнимают их и растворяются, проникая под кожу, входя в кровь и кости.       - Мы не те, кто мы есть, — говорит Мейнхард, обращаясь к невидимому врагу, мы — те, кем мы были всегда. Шум моря, омывающего берега восточных племён, вечный, неизменный, существовавший до Тал-Марея и который будет звучать после Грёзенхайма.       

***

      Фюрст Олард Рагнвальд цюр Ангхальт восседает на троне, высеченном из цельного куска гранита, когда до него доходят вести о приближении Грёзенхайма.       - Ein unzerbrechlicher Eid, fest wie die Erde, - обращается он к своим военачальникам.       Лицо фюрста беспристрастно и непроницаемо, как скальный выступ многомиллионолетней формации.       - Грёзенхайм идёт. Он сотрёт всё здесь, где я, фюрст цюр Ангхальт, стою и повелеваю вами. Подножие горы, самой высокой в княжестве, Брокеннская, как мы называем её… Она для нас священна. Но для неё, Наузид, это препятствие. Мы останемся, и примем свою судьбу. Дайте клятву, что не станете противостоять ей и Грёзенхайму. Собирайтесь здесь, тысячи вас, и пребудьте со мной, вашим фюрстом. Я слышу ваши шаги, они отдаются в древних коридорах нашей цитадели. На вершине горы стоят мегалиты. Тайны их известны только мне. Читали ли вы их – и видели тайную клятву нашего княжества. Я, Олард Рагнвальд цюр Ангхальт, помнящий клятвы всех поколений, приношу новую клятву, и вы услышите меня, - говорит он.       С этими словами фюрст опускается на колени и прижимает ладони к земле. Каждый из собравшихся повторяет его жест. Тысячи ладоней касаются земли Ангхальта.       Камни мегалитического круга начинают светиться внутренним светом, словно воля фюрста раскалила их.       - Клятва — это не слова, — говорит фюрст сквозь стиснутые зубы, — клятва — это связь. Между тем, кто даёт её, и тем, кому она дана. Между прошлым и будущим. Между действием и его последствиями.       Ты можешь разрушить форму, — говорит Олард, обращаясь к Грёзенхайму через пространство и время, — но ты не можешь разрушить сущность, скреплённую клятвой, твёрдой, как сама земля.       

***

      Фюрст Реджинолд Викхох не собирает военный совет, когда узнаёт о приближении Грёзенхайма. Вместо этого цюр Тал-Странда располагается у границ княжества, и наблюдает за Грёзенхаймом.       В отличие от многих других фюрстов, Реджинолд не носит роскошных одежд и не окружает себя пышной свитой. Его наряд прост, почти аскетичен. Единственный признак его статуса, серебряный медальон с гербом рода Викхохов, висит на худой шее. На обратной стороне медальона выгравировано заклятие, «In Menschen verborgener Reichtum».       Фюрст слышит плач, и шёпот, и проклятия, что доносят из Остарины.       И он вспоминает, что так же когда-то жестоко обошёлся с собственным братом, Ландлосом.       Фюрст снимает медальон с шеи и разламывает его пополам. Изнутри вырывается луч света, не ослепительный, а мягкий, напоминающий лунное сияние, отражённое в спокойной воде.       Грёзенхайм питается страхом и отчаянием. Она пожирает потенциал, превращая его в пустоту. И он чувствует боль фюрста, его раскаяние.       «Сказано нами бесстрастно», - вспоминает он.       «Мы видим собственными глазами, что ты, достойный отец, но предавший нас фюрст; не дозволено иметь великим фюрстам Германии семей», - слёзы катятся из его глаз.       «Семья наша – Германия наша, и более нет никого, кто обрёл бы сверх того или меньше; живи по плану, который дан тебе Природой от нашего Ума; быть тебе человеком»       «…постигни науки и иные, тонкие искусства манипуляции разумом в полной мере; когда той меры будет вдоволь…»       «…мы вновь примем тебя, но уже не как брата, а нашим фюрстом», - боль заполняет его габелунга.       Когда Хтонический Грёзенхайм достигает границ Тал-Странда, фюрст княжества умирает, а вместе с ним – и хруодланд, поддерживавшие в нём жизнь.

***

      Фюрст Фридхельм Нъял смотрит на свои владения с высоты одинокой башни. Альсетум, земля, пережившая столько войн и переходившая из рук в руки так часто, что её хруодланд давно перестали считать себя частью Гемайншафта. Они восстановаливлись, снова и снова, после каждого очередного разрушения.       - Ein Schrei des Abgrunds voller Schmerz und Bitterkeit der Niederlage — девиз Фридхельма звучит как приговор. Крик бездны, полный боли и горечи поражения. Не призыв к победе, не обещание славы — признание неизбежного страдания.       Фридхельм улыбается холодной, почти мёртвой улыбкой.       Он созывает советников и отдаёт приказы о подготовке к обороне. Фюрст спускается с башни и идёт по улицам своей столицы, города, который был разрушен и восстановлен столько раз, что под нынешними зданиями лежат слои руин, как годовые кольца ветхого дерева.       Наконец-то, — говорит он своему слуге, старому хруодланду с пустыми глазами, — она пришла за нами. За тем, что осталось от нас.       - Хруодланд Альсетума! — его голос не громкий, но каждый слышит его, словно фюрст говорит прямо в сердце, — вы знаете, что грядёт. Вы чувствуете это в воздухе, в земле под ногами, в самой крови. Грёзенхайм приближается, неся с собой конец всему, что мы знаем. Другие будут сражаться. Другие будут прятаться. Другие будут искать способ избежать неизбежного. Но мы... мы знаем лучше, не так ли? Мы, пережившие столько поражений, что сама победа кажется нам странной и непонятной.       Фюрст вытягивает руку, и на его ладони появляется маленький чёрный камень? не драгоценность, просто кусок обсидиана, отполированный до блеска.       - Это наш мир, - говорит он.       Фридхельм сжимает камень в кулаке, а когда разжимает пальцы, камня уже нет — только чёрная пыль, которую подхватывает ветер.       - А это – всё, что от него останется, когда Грёзенхайм придёт сюда.       С этими словами фюрст запрокидывает голову и кричит. Не слова, не заклинания, крик, идущий из самой глубины существа. Крик, в котором слышна боль не одного человека, а целых поколений, веками живших на этой многострадальной земле. И хруодланд Альсетума подхватывают этот крик. Сначала неуверенно, затем всё громче и увереннее. Тысячи голосов сливаются в один, крик бездны, полный боли и горечи поражения.       Мёртвые Альсетума отвечают на крик живых. Из земли поднимаются не тела, не призраки — отголоски боли, эхо поражений. Воины давно минувших войн, крестьяне, умершие от голода, женщины и дети, ставшие жертвами бесконечной борьбы за эту землю.       - Здесь нет ничего, что ты могла бы разрушить, Наузид. Нет ничего, что ты могла бы испортить. Нет ничего, что ты могла бы сделать хуже, чем уже есть…       

***

      Рейн бурлит и пенится, словно чувствуя близость Хтонического Грёзенхайма. Природа Рейнланда - свирепая река, не знающая пощады.       Хардвиг Биллунг подобен Рейну, когда его воды разбиваются о скалы, сметают всё на своём пути, несут жизнь и смерть одновременно.       - Река не размышляет, — говорит Хардвиг немногочисленной свите, сопровождающей его, — она течёт. Она разрушает. Она создаёт. Но она никогда не останавливается и никогда не жалеет.       - Вечное движение, изменение, разрушение и созидание, мои хруодланд. Ein wilder Fluss, der keine Gnade kennt, как гласит наш девиз. Течение Рейна, хранителя, питающего нашу землю – это о нём говорится в девизе. Наша стража здесь хранит Гемайншафт. Мы, когда сюда придёт Наузид, сразимся с ней. Нас многие тысячи, и каждая мера нашей земли дастся её большой кровью. Я буду среди вас!       Хардвиг вытаскивает из ножен меч, покрытый руническими письменами, и в ответ хруодланд делают тоже самое.       - Мои братья фюрсты желают, чтобы мы, наше единство, крепкое и нерушимое, не знающее пощады и яростное, сразились с ксеноантропоидами и армиями Грёзенхайма. Они действуют напрямую, в то время как я единственный среди них, не считая изгнанника Ладлоса, отправил своего лучшего воина в Остарину. Вы слышали о нём… Он человек, но он справится и подточит изнутри нашего общего врага. Мы же будем сдерживать его столько, сколько сможем. День или два, месяц или год, век!       Он оглядел лица хруодланд из своей свиты. Всех, кого лично отбирал за боевые качества, стойких и могучих воинов.       

***

      Наконец, Здрада делает последний шаг и ступает на землю Найтонии. Тело её окончательно рассыпается в прах, и над башней поднимается облако пыли в виде огромной остроклювой птицы. Оно накрывает собой циклопический город, и каждая пылинки несёт заряд габелунга Болкунцанской.       Киберы и киберификаты падают вместе с «Zentraler Fernsehknoten».       Город погружается в темноту, в которой изредка вспыхивает фиолетовой зарницей нейроглия нидингов.