Ночь от ночи, день ото дня

Ждать смерти становилось все более нестерпимо: ночь от ночи, день ото дня. Хотелось бы сказать, что Шэнь Цинцю понятия не имел, как именно он достал ладонями до самого дна, уперся в него и вжался грудью, вгрызся во влажную грязь всего мира. Хотелось бы соврать, что все происходящее – чья-то ошибка, которая не имеет к бессмертному отношения, просто жестокая шутка судьбы. Но если на свете и оставался человек, которому этот Мастер не привык врать – так это он сам. Бесспорно, Старейшина не предвидел именно такого исхода, но не был удивлен, разочарован в себе. Он не был даже сломлен, как не был бы сломлен голодный бездомный пес, которому вы пинком сломали ребра ради забавы – животное просто попытается сжать челюсти и не отпускать, пока не издохнет. Нет, этот учитель не был сломлен, потому что внутри, где должно было быть сердце, не осталось ничего существенного или хоть сколь-нибудь способного на большее, чем ненависть или страх. Однако, вопреки этому, Шэнь Цинцю был разбит благими намерениями игры. Все начиналось так ожидаемо, так медленно, так ритмично. Боль – этот мальчишка, этот монстр приносил её с собой, опорожняя на своего старого учителя. Ло Бинхэ – тварь – стирал его в порошок. И пережевывал. Сначала он делал больно, не касаясь Шэнь Цинцю, будто проявляя издевательское уважение: смеясь, кланялся, чтобы разрезать кожу на груди заклинателя плетью ли, хлыстом. Он бил, пока кожа не начинала свисать лоскутами, а затем уходил, чтобы вернуться вновь уже с новой игрушкой. Сначала мужчина пытался не кричать, затем – не плакать, позже – не умолять. И в какой-то момент, когда распорядок жизни стал привычным, Ло Бинхэ – животное – прикоснулся к нему впервые. «Хватит. Хватит. Хватит». Вспоров кожу на бедре Шэнь Цинцю, он мгновение завороженно смотрел на то, как густо стекают капли по синевато-зеленой – некогда белоснежной и ровной – коже учителя, затем наклонился, встав на одно колено, будто послушный адепт, а после погрузил кончики пальцев в рану, надавливая. Как будто это был бутон одной из его жён, Ло Бинхэ все глубже и глубже вторгался внутрь пальцами, залезая под кожу. Алые глаза его разгорались с каждой фрикцией, кажется, сам Демонический Лорд задержал дыхание, будто аккомпанируя воплям – не крикам или стонам – Шэнь Цинцю. Он ТРАХАЛ его мышцы, пока не погрузил ладонь до кости, а после прошептал на ухо влажному и дрожащему, будто от соития бессмертному: – Почему мы не делали этого раньше, учитель? – с читаемым во взгляде почти детским восторгом шептал Ло Бинхэ, глядя не на наставника, но на собственные окровавленные пальцы, под ногтями которых застряли кусочки плоти. Шэнь Цинцю содрогался от рвотных судорог – в его желудке не было уже даже желчи, а выблевать собственные внутренности великий наставник так и не смог. Ло Бинхэ начал лечить его, будто открыв новую главу в истязаниях: он стал чередовать пытки с абсурдными в своем проявлении визитами, просто, чтобы самолично покрыть раны густой дурно пахнущей мазью, влить в глотку Шэнь Цинцю воды. Непременно так, чтобы тот давился, и жидкость текла через его нос, пока животное следило за ним с беззаботной, почти застенчивой улыбкой. А после, прокусив кожу на пальцах, толкнуть их в горло учителя, медленно трахая по самые костяшки, пока бессмертный глотал саднящую огнем кровь. Нередко Шэнь Цинцю затем рвало водой, до той поры, пока рвотный рефлекс не исчез вовсе – кажется, Ло Бинхэ выглядел почти довольным. Однако, тело заклинателя не успевало крепнуть даже с такой «заботой». Ведь Ло – отродье – Бинхэ зализывал его раны лишь для того, чтобы любовно нанести новые. Теперь ему нравилось использовать руки. Руки, ногти, даже – черт возьми – язык. Клыками он поддевал кожу, ногтями разводил, заставляя порез открыться красной хризантемой, а затем будто даря любовные ласки, мальчишка вторгался меж складок кожи языком. И останавливался лишь после того, как безумные визги его пленника переходили в рыдания и стоны, слишком уж похожие на стоны удовольствия. Цветы все новых отверстий расцветали на коже, как проклятье сотни дыр и тысячи язв. Конечно, вскоре и этого ненасытному, жадному до впечатлений ребенку Ло Бинхэ оказалось мало. Он распял тело плененного наставника, наполнив его, как сосуд. Своей кровью, своей злостью, поднося на золотом блюде эмоциональную нестабильность и глухую пустоту собственного существования. «Это Вы, Учитель, всегда были только Вы». Сладкий шепот вырывал Цзю из пространного забытья, которое заменило ему сон на дни, месяцы или годы. Шэнь Цинцю нетерпеливо ждал новой боли, но вместо этого понял, что его губы гладят большим пальцем – грубым, но изящным, словно у небожителя. Вторая ладонь также ласково водила по горлу, забавляясь тем, что болезненно перекатывала кадык в пальцах. Сквозь слепленные, много раз заплаканные ресницы, бессмертный увидел улыбку на неестественно красных вишневых губах Демонического – дери его – Императора. – Отродье. Хруст. Первое, что услышал Шэнь Цинцю – это хруст. Боли не было, будто тело атрофировалось: стало хрустальным, деревянным, латунным – каким угодно, только не живым. На периферии, на краю сознания он ощущал легкость в плечах. Словно оковы спали. И ведь они действительно спали с его запястий, оставшись лишь на истощенных лодыжках. Жар чужого тела опалил лицо – Ло Бинхэ прижал учителя к своей груди. И именно в руках Демонического Лорда Шэнь Цинцю встретил боль. Если можно назвать болью невыносимое ощущение, которое разнеслось от самой ключицы к рукам. Рукам, которых у бессмертного больше не было. Бинхэ обласкивал окровавленные культи с нежным восторгом, ощупывая сустав – стык грудины и ключицы, где раньше крепилась плечевая кость, а теперь зияла дыра, полная мяса и свисающих сухожилий. Демон припал к окровавленной конечности – изуродованной его стараниями – и жадно пил кровь. – Спасибо за угощение, учитель. Шэнь Цзю безмолвно закрыл глаза. Голоса для крика в его горле не осталось. – О, учитель, как прекрасны вы в это мгновение. Ло Бинхэ маниакально уложил наставника на пол, не подстелив из милости даже край своих одежд. Впрочем, каменная крошка – острая, как наконечники демонических легионеров, не могла бы заставить этого Шэня выгнать из груди даже один единственный стон: рев затравленного в охоте зверя сорвал то, что еще было целым в глотке – воспаленной и, наверняка, украшенной язвами. Даже если бы Цзю молил свое тело дать ему умереть, кровь его мучителя не только оставляла его в живых, но и в сознании. До тех пор, пока пленитель будет этого желать. А мальчишка все ликовал. И его счастье достигло тех пределов, что стало не метафорическим, а физическим. Шэнь Цинцю ощутил липкое, огромное нечто, налитое кровью и скользящее ненароком по его бедрам и мошонке. На секунду, лишь на секунду бессмертный ощутил в себе силы на потрясение, страх и злость: он попытался закричать. Выблядок, отродье, жалкая тварь, которой место в пекле бездны – слова вылетали изо рта жалким сипением обезглавленной змеи, чье тело еще продолжало рефлекторно дергаться. Пока Ло Бинхэ, обезумевший и яростный, вторгался в нутро учителя так, как положено любовнику. Лорд смеялся, разводя бедра своего пленника в стороны почти ласково. Все шире и шире, все крепче и крепче врезаясь пальцами в плоть. На пике он дернул. Теперь не нужны были ни поножи, ни наручи, чтобы учитель принадлежал Ло Бинхэ.