Аллергия

Запретная любовь – по определению сладкая, а у Хана на сладкое аллергия. Или он хочет убедить себя в этом, пока карие глаза смотрят в упор. Под ними хочется съёжиться и закричать, потому что взгляд давит, а толпа незнакомых людей перекрывает голоса друзей. Ему и так страшно. Здесь – под толстым слоем чужих криков и голодных зрачков он не чувствует себя в безопасности. Он не может быть уверенным в том, что на уме у всех этих людей, зачем они пришли сюда и любят ли по-настоящему. Потому от зависшего взгляда Минхо легче не становится, с каким бы обаянием тот на него не смотрел. И не то чтобы в ответ посмотреть не хочется, но он знает, что прилетать будет потом всем, и в подноготной фанаты будут копаться тоже у обоих. Поэтому взгляд скользит мимо, задерживаясь на камерах, аккуратно смаргивая мешающие мысли и забывая все междусобки. Он айдол. Каждое движение на свой страх и риск, каждый вдох может расцениваться как призыв, и он должен на корню истреблять все лишние эмоции, потому что всё рухнет – моргнуть не успеешь. И Джисон засовывает Минхо со своими взглядами, страх толпы до трясущихся рук, предвкушение позора при забытых словах собственной песни глубоко настолько, что он знает наверняка – потом все эти затычки выльются в очередной срыв. Но не сейчас. Сейчас его любят, на него смотрят, и он продолжает зажигать сцену своей улыбкой. В общежитие громко как всегда. Но в такие моменты он молится на усталость ребят, потому что хочется усмирить шум не только в голове, но и в комнатах. Но у всех отголоски эмоций бушуют в глазах, и друзья носятся по кухне с неконтролируемым смехом и криками. Джисон хотел бы сейчас также беззаботно смеяться над в который раз подгоревшими панкейками, но ему необходимо до быстро колотящегося сердца избавиться от всего, что он насобирал на выступлениях и встречах. Он привык к таким приливам. В какой-то конкретный момент ему нужно лишь прорыдаться в подушку пол часа, чтобы потом поднять голову и подумать, – а может всё и не так плохо? Может проблема мимолётная, чувство страха не перманентное, и вообще вся жизнь ещё впереди? Но перед такими выводами заведомо нужно почувствовать горечь слёз на щеках, поэтому он выпроваживает Чонина из их комнаты, пытаясь не дать поводов для волнения, пока тот даже не замечает потускневший взгляд – тоже не отошёл от встречи, и тихо прикрывает дверь В комнате как всегда всё на своих местах – футболки лежат в кучке у изголовья кровати, рядом валяются наушники, шторки задёрнуты только с чужой стороны. Но Хан тихо прикрывает и вторую половину, скрывая чёрное ночное небо. Снова подкатывает необъяснимая тревога, которая холодит пальцы и скручивает мышцы живота. Он не знает есть ли определение этому чувству, может просто не хочет знать, но от этого легче не становится. Он лишь мечтает быстрее проскулить в подушку и выйти из комнаты совсем другим человеком. Смешно наверное, когда ревёшь по расписанию, но с их образом жизни это неудивительно. Да и он привык. Кровать мягкая, как всегда. Подушка сбита в углу, и Хан аккуратно расправляет её, другой рукой выуживая из кармана телефон. Наушники лежат сантиметр в сантиметр где и всегда, и в темноте схватить их уже по привычке не сложно. Он жмёт на первую попавшуюся песню в плейлисте, откидывается на стенку, сгибая колени, и прикрывает глаза. В темноте проступает чужой взгляд, вокруг софиты и бесконечная сцена. Он думает, что ему стыдно даже заикаться об усталости, что он сам выбрал такую участь. Нет, он не устал быть кумиром, он ловит дикий кайф, до сих пор упивается каждой минутой на виду камер. Просто иногда наваливается всё и сразу. Например Ли Ноу со своими от чего-то глубокими глазами. Карие ведь. Как у всех остальных. Но у него глубже. Или просто Джисон слишком часто смотрит в них в последнее время. И ему от этого взгляда вроде и тепло, но он вспоминает убийственные в моменты гнева огоньки, и становится как-то не по себе. Он боится Минхо? На переферии сознания – возможно, но никогда в этом не признается. Также как и в том, что чужие ладони на талии чувствуются правильно, а широкие плечи, закрывающие от камер, становятся огромной безопасной стеной. Или Хан просто изголодался по чужому вниманию. Хотелось бы думать, что это так. Он размышляет слишком усердно. Обо всём – о своих ошибках на сцене, о новых восхитительных костюмах и, как красиво остальные смотрятся в них, о подбадривании Чана, когда Хан снова забывает слова, и о синяках на коленях после очередной репетиции. И ему нравится, что он страдает сейчас не из-за пустяков. Он не испытывает вины за свои слёзы, как это было раньше. Но одно чувство не меняется – тоскливо и безвыходно до сих пор. Думать надоедает, и он падает в пустоту, даже не чувствуя влаги на пропитанной слезами футболке. Блаженные десять минут небытия.

***

Когда Хан очнётся, плейлист уже закончится, на щеках засохнут противные дорожки, а из носа снова предательски потечёт. Зато ресницы будут ощущаться на удивление лёгкими, а глаза не уставшими. И в груди снова загорится огонёк облегчения и предвкушения нового дня. И в этот момент он искренне полюбит всё вокруг – и смех на кухне, и собственную песню вдруг попавшуюся под руку, и громкую толпу с обожанем в глазах, и, хоть признаться в этом труднее всего, внимательный взгляд и тёплые маленькие ладони, ищущие малейшего отклика, согреващие его плечи. Он выйдет из комнаты с горящим взглядом, понесётся на запах вкуснейшей еды, появившейся после того, как Чан прогнал горе-поваров со своей территории, и будет взрываться смехом от каждой, даже самой неудачной шутки. И никто не заметит слипшихся ресниц и до сих пор дрожащих рук. Никто, кроме Минхо, который тихо сядет рядом и будет на ухо шептать саркастичные шуточки, самые лучшие из его арсенала, предназначенные только для Джисона, лишь бы тот окончательно перешагнул очередной срыв. И даже руки перестанут трястись. У обоих.

***

Джисон не может сказать с чего началась эта увлекательная игра, но Хан точно знает, что зачинщиком был не он. Просто Ли смог найти уязвимые места и перекрыть их собственной спиной. Он закрывал его от папарацци, ярко улыбался на сцене, дурачился и, возможно неосознанно, снимал с чужих плеч груз непереваренных мыслей. Хан и сам не заметил, когда перестал удивляться внезапным объятиям со спины, взлохмаченным чужой ладонью волосам и визгом фанатов, когда Минхо подходил слишком близко. Смирился? Возможно. Но дрожь до сих пор перекатывалсь в тонких пальцах, а в ответ хотелось смотреть также дерзко и открыто. Минхо ведь даже не пытался шифроваться. Хотя ему и не надо было – с его репутацией охотника за чужими драгоценными местами, его не могло бы смутить уже ничего. Почти ничего. Джисон однажды с удивлением обнаружил, что Ли Ноу чуть заметно краснеет, когда ловит в свою сторону ответный взгляд. Его это позабавило. Хотя бы потому что смущение и Минхо не вяжутся в одном предложении. В глазах окружающих он был недосягаемой иконой с колючим взглядом и жестоким юмором. Демон в красивой оболочке, знающий себе цену. Но никак не краснеющим мальчиком. Ли Минхо. Хён, вздрагивающий от одного взгляда. Смешно. Возможно это и стало отправной точкой. Они сладко изводили друг друга, несмотря на краснеющие уши – кидали друг другу насмешливые взгляды, гладили по бёдрам за спинами других мембров, шутили выводящие из равновесия шутки и не скупились на физический контакт. И как бы трудно ни было сдерживать собственное смущение, Минхо с храбростью принимал негласные правила и упивался игрой до последней капли. Ли, признаться честно, такой прыти не ожидал. Маленький мальчик должен был отвечать скромными взглядами и робкими улыбками, но никак не устанавливать собственные рамки. С каких пор вообще Джисон перетянул одеяло на себя? Да и когда Ли начал безбожно краснеть от каждой непредвиденной выходки? Все пошло совсем не по плану, и Минхо убеждался в этом каждый раз, выходя на сцену. Он чувствовал довольный взгляд и изгибался ещё изящнее, лишь бы не проиграть маленькому засранцу. Он ведь знал Хана. Возможно, слишком хорошо, чтобы не понять, что это была лишь защитная реакция. Первые испуганные взгляды в ответ на чужие тяжёлые глаза – вот где были настоящие чувства. Джисон до сих пор избегал его, подпуская ближе, но тут же отшучиваясь. И Минхо штормило на этих американских горках. Оставалось только надеяться, что Хан позволит быть ему рядом в трудные моменты, как это было раньше, до того, как Минхо понял, что попал. Они должны были друг друга поддерживать, хотелось этого или нет. Иначе все старания и трудности, которые группа преодолевала вместе, не будут иметь никакого значения. И поначалу это принималось как данность, не считалось за искренность. Но они притирались друг к другу, и добрые нотки в глазах играли всё чаще, а слышать подбадривания от Чана становилось необходимостью. Но, Минхо, наверное, так и не научился любить. Ему никто никогда и не рассказывал, примеров не давал, да и нужды в этом не было. Ему некому было отдавать тепло, и, возможно, в глубине души он хранил его для одного человека, страшась собственного выгорания. Минхо ведь всю жизнь прорывался в одиночку, всегда стоял только сам за себя. Но ему пришлось меняться, когда группа дебютировала. И да, он раскаивается – та забота была почти наигранной. Там, в шоу на выживание, они были соперниками. Поддерживающими друг друга, но соперниками. И возможно это чувство ещё теплилось в сознании, когда Минхо пытался осознать до конца. Понять, что он вышел на сцену вместе с остальными, что дебютировали они полным составом. Что все начальные трудности и самые важные первые шаги уже сделаны. Выдохнул ли он? Скорее нет, чем да. Ему нужно было уживаться с этим цирком, находить общий язык с каждым, пытаться изменить первое впечатление. И он горд собой, что смог за такой короткий срок проникнуться к этим ребятам. Потому что пускать в своё уютное, но запретное личное пространство – самое тяжёлое решение в жизни Ли. Но было одно "но" по имени ХанматьегоДжисон. Один маленький не по плану пошедший нюанс – этот мелкий, наглый мальчишка даже не пытался изменить своё никому ненужное мнение. Минхо знал, что он страшный. Не в плане внешности, хотя, кто может утверждать. Просто когда мышцы лица расслабляются, Ли начинают обходить за километр, не вынося этого тяжёлого взгляда. Это привычка, защитный рефлекс, срабатывающий каждый раз, когда нужен был неплохой перерыв от общества. Но не только это сыграло злую шутку – Минхо правда пытался казаться эгоистичным, холодным мудаком, кидающим жестокие фразы направо и налево. Но он ведь не был таким на самом деле? По крайней мере он хотел так думать. А Хан даже думать то толком не хотел или просто не умел, потому что даже не пытался разглядеть в Минхо что-то стоящее, в то время как последний в поте лица искал ключик к каждому участнику. Ли ненавидел оставлять дела незаконченными. Особенно такие глобальные. Но корешок, за который он вечно спотыкался, не давал ему завершить блестящую миссию по сближению и попытке довериться. Потому финальным боссом и стал Хан, со своей непробиваемой поверхностностью и блестящими глазами. Минхо смягчался рядом с ним. Да, возможно это и было лицемерием, но как иначе можно было заставить Джисона понять, что у Минхо вообще-то тоже сердце есть, вместо кусочка льда. Но Джисон как будто назло дул на эту ледышку, не воспринимая всерьёз желание Минхо заботиться и помогать. "Минхо-хён" из его уст звучало почти оскорбительно, а голос въедался на подкорку громким смехом и падающими стульями. Минхо был раздражён. У него не получалось, пробить толстую стену никак не удавалось, а криков никто не слышал из-за вакуума, внезапно образовавшегося между ними. Это начинало выводить из равновесия. Старший с каждым разом был всё настойчивее, приглядывал каждую секунду, чтобы его не опередили, чтобы именно он был тем самым героем, который поймает летящую из-за неосторожного движения кружку. Но Джисон не пытался даже выйти на контакт. И Минхо разрывался из-за детской обиды и беспомощности, будто ребёнку не дали игрушку. Но несмотря на полное недоверие, Минхо начинал признавать, что Хана было много. Он просто был слишком. Слишком шумный, слишком эмоциональный, слишком дерзкий, не такой, как все они. За ним почему то было интересно наблюдать со стороны. Его мимика, эмоции, сменяющиеся по щелчку – он сам полностью был одним большим определением слова "слишком". И это же можно было применить и к его внезапному приближению. Слишком близко к красной черте. Но Минхо почему-то проглядел. И он соврёт, если скажет, что жалеет об этой ошибке. Старший не заметя сам, подпустил Джисона к себе ближе на пару миллиметров, чем остальных. Но эти парочка ничего не значащих шагов, почему-то снесли Минхо все его баррикады. В привычку вошло заботиться о младшем – не из-за глупой игры, не за исполнением цели, просто проявлять любовь казалось приемлемым только к этому человеку. Может потому что он привык к шуму, мигом собиравшемуся вокруг Хана, или из-за ослепительной улыбки того, но Ли не мог смотреть на серьёзного Джисона. Когда тот злился, грустил или терялся. Не важно, было ли это из-за подгоревшей яичницы, или в студии дела шли не так, как многим хотелось бы их видеть. В такие моменты хотелось отдать младшему всё, что тот пожелает, лишь бы снова услышать неконтролируемый смех. А потом пришло осознание того, что Джисон может быть красивым. Его буквально ударило по голове. К р а с и в ы й. Он считал Хвана эталоном красоты, Феликса первоклассной моделью, часто подолгу рассматривал фото с новыми декорациями, размышлял о чертах лица очередного представителя модного дома. Они все были красивы, хотя бы по модельным стандартам. Но Хан в тот момент показался нечто большим, возвышенным. Его спокойное лицо, тонкие пальцы, лёгкий макияж, пока он листал что-то на смартфоне. То как за мгновение сменялись эмоции на его лице, как он изгибал бровь на вопросительную интонации Чана, как смеялся вместе с Хёнджином, не прикрываясь, по настоящему. И эта искренность цепляла тем, что за ней скрывалось нечто большее. Если бы у Минхо спросили определение слова "наивность", он бы тут же выпалил имя Хана. Но лишь в начале их долгого пути. Сейчас, смотря на Джисона, который скрывает так многое за маской любви и обожания к этой жизни, у него бы язык не повернулся поставить чужое имя и наивность в один ряд. Он стал большой загадкой и недосягаемой целью, от которой хотелось всего и незамедлительно. И Минхо решил, что противиться этому чувству будет больнее чуть больше, чем тихо любить со стороны.

***

Хана Джисона хочется разложить прямо здесь, когда он сидит в рубашке с расстегнутыми пуговицами. Его хочется укрыть от всего мира, когда он случайно оказывается под прицелом камер так не во время появившихся фанатов, Хан Джисона хочется любить так сильно, хочется на практике проверить теорию насчёт сахарного диабета, который, Минхо уверен, можно легко заработать, если попробовать чужие губы на вкус, Джисона хочется пометить, присвоить, на весь мир закричать, что он только его. Но Джисон до сих пор избегает взгляда и отшучивается, до сих пор, голодный до прикосновений, вешается на всех подряд. На всех, кроме Минхо. Хан всё ещё пресекает Ли, когда тот начинает напоминать молодую маму, всячески пытающуюся уберечь сына. И Хан до сих пор боится. Возможно даже презирает, потому что видит в этом лишь новую игру Ли Минхо, который по правде то говоря никогда и не играл на чувствах людей, хотя иногда и выглядел таковым. Минхо понимал, что Джисон просто забаррикадировался. Минхо осознавал, что может это сдавливающее чувство вовсе и не любовь, что это привычка, желание почувствовать, что ты кому-то нужен. И он долго думает над этим, вспоминая переменчивое настроение Джисона, долго представляет перед собой миниатюрный образ. А потом осознаёт, что пялиться на него по десять минут. Возможно даже не моргая, боясь пропустить малейшее изменение в мимике, крупинку проявления эмоций. А Хан искусно создаёт вид дурочка. Как он любит делать это на камеру. Не замечает, не смотрит, не слышит. И думает, что справляется лучше, чем когда-либо. Но Минхо идёт напролом, уничтожает взглядом, припечатывает изящными ладонями, пресекает чужие попытки посягнуть на Хана, который краснеет как при сильнейшей температуре. Которого трясёт от каждого проявления внимания, и он не понимает почему – страх, раздражённость или приятные разряды. Как будто Джисон его собственность, как будто Минхо имеет право припечатывать Джисона к себе. Как будто этот придурок имеет все полномочия ловить взгляды Хана и всецело владеть его внимание. Не имеет. Решительно и абсолютно точно, и если Минхо решил затеять эту игру, Хан не останется в проигрыше. Отважная глупость? Порыв эмоций? Необдуманное решение? Определённо, всё вместе. Потому в одно мгновение Джисон переходит в тактику наступления. Такого же отчаянного, как его положение. Он зыркает на Минхо в ответ и зло усмехается, когда видит проблеск страха в чужих глазах. Потом очаровательно улыбается и щебечет что-то на вопрос Чанбина, не сводя глаз с Ли. Тот теряется. На какие-то доли мгновения, но растворяется в этом непонимающем, но от чего-то дерзком взгляде. Настроение между ними меняется за секунду, да настолько кардинально, что у Минхо голова идёт кругом. Потому что готов он был ко всему, кроме открытого флирта в ответ. Он уверен, этот жесткой, но такой притягивающий взгляд видит он один. Потому что лишь для него он и предназначен. Для остальных Джисон – мальчик, которого можно смутить по щелчку пальцев. Который засмеётся с любой, даже самой неудачной шутки. Но для Минхо, и только для него, он дьявол. Иуда, которого стоит сторониться, но Ли далеко не ангел, потому ступает в это пламя карих глаз. И сгорает. Они лапают друг друга прямо на сцене, съедают голодным взглядом и в мыслях раздевают яростно, так, что отлетают все пуговицы от светлой рубашки Джисона. Они ревнуют, уничтожают одними глазами, пресекают попытки постороннего прикоснуться к их собственности. Сходят с ума. Оба, почти не контролируя ситуацию, которая с самого начала пошла в противоположную от плана сторону. И никто не хочет сдаваться, тянет одеяло на себя, в попытке понять чужие взгляды и причины. Младший до сих пор до глубины души уверен в алчных мотивах Минхо. В том, что тот затеял это всё, лишь чтобы Джисон повёлся и стал его игрушкой, которую при случае выбросят. Иначе он не может объяснять настолько резкую перемену в чужих прикосновениях. Минхо до сих пор уверен, что Хан чертовски красиво играет. Это просто защитная реакция, ведь лучшая тактика – нападение. Потому скромный Джисон - интроверт пошло облизывает губы и позволяет себе прогибаться чуть ниже, чем это нужно было в хореографии, самолично поставленной Минхо. Это лишь попытка дать отпор, пресечь взгляды и провокации Ли. Желание уберечь себя от чужого внимания. Потому что, очевидно, Хан до сих пор боится его. Тупик ли это? Определённо. И как выходить из него известно только Хану, который теперь наедине останется лишь в том случае, если за окном начнётся конец света. И Минхо не понимает откуда у того такие мастерские навыки избегания. Потому что буквально никто не замечает панику в глазах, когда ситуация подразумевает взаимодействие с Ли. Никто не замечает, как красиво Ханни изворачивается, лишь бы даже косвенно не соприкасаться с Минхо. И тот готов ему аплодировать. Хан пугается ещё сильнее, когда понимает, что его ревность совсем не вписывается в определение "наигранная". Он хочет убрать руку Хёнджина с плеча Минхо. Хочет сказать Чанбину не смотреть на Ли. Почти шлёпает по ладони Чонина, когда тот пытается поправить неправильно упавший на лоб локон Минхо. Джисон не понимает, почему чувствует всё это. Почему его до сих пор пробивает от чужих действий? Почему он боится, что Минхо переключит внимание на кого-то другого? Что тот просто прекратит их глупую, вышедшую за любые рамки игру "Кто влюбится первым – законченный идиот". Знал бы Хан, что с самого начала является победителем. Но Джисон опять путается. В словах, мыслях, чувствах. Понимает, что ему просто не хватает чужого внимания. Поэтому так голодно хватается за Минхо в ответ. Понимает, что чужие руки, может даже и не важно чьи, нужны ему, потому что он изголодался до любви. Но потом к Минхо снова прикасаются и он взрывается. Первым отталкивает чужую руку, даже не скрываясь, и на него уставляются две пары глаз – удивлённые Хёнджина и неверящие Минхо. Джисон даже не осекается, просто одёргивает ладонь и мило улыбается. Потому что глупо оправдываться в такой ситуации, особенно когда все уже всё поняли, а выставлять себя трусом, сдающим назад, не в стиле Хана. За этими рассуждениями, пока Джисон сосредоточенно анализирует свои необдуманные решения, Минхо почти падает. Куда-то в недра чужих глаз, когда видит, как на секунду там вспыхивает пламя бешенства. Неужели они сдвинулись с мёртвой точки? Неужели Хан почувствовал что-то помимо желания выйти из ситуации победителем? Джисон только моргает на пристальный взгляд хёна. Он уже почти признал, что проигрывает. Но Минхо об этом знать совсем не обязательно. Меняется ли что-то в их игре? Нет. Определённо, нет, если не брать в расчёт постоянный анализ собственных эмоций, от которого у Хана скоро начинает болеть голова. Он не хочет думать об этом. Не хочет зависеть от взглядов Минхо, желать его прикосновений. Он боится упасть окончательно, а проигрывать Джисон очень не любит. Но почему же в таком случае он так легко поддаётся на провокации хёна? Почему его трясёт каждый раз, когда внимательные глаза переключаются на кого-то ещё? Хан не собственник. По крайней мере не был им. Пока Минхо не заклеймил его своими пылающими глазами. Джисон думает, что он помешался. Потому что может по голосу определить полёт мыслей, по неровному движению – настроение старшего, наизусть знает, как тихо сомкнутся ресницы при попытке сдержать раздражение, или как красиво растянутся губы Минхо в искренней улыбке. Он думает, что замечает слишком многое. Слишком многое из того, чего замечать ему не положено. А потом он окончательно уплывает. Когда Хёнджин с Минхо на повышенных тонах разводят дискуссию прямо посреди гримёрки, не замечая никого во­круг. Ли не показывает, но он просто в ярости. За маской спокойного голоса – Джисон чувствует – Минхо разнёс бы вдребезги все эти зеркала. Может не по движениям, но по глазам видно, что Хван играет с пламенем. И Джисон здраво решает, что успокаивать и обращать на себя внимания стоит Хёнджина, иначе прилетит и ему. Но в последнюю секунду рука тянется совсем в другую сторону и, ещё не осознавая, что натворил, Хан дёргает Минхо за рукав бархатной кофты. Джисон не привык когда на него кричат. Они все здесь взрослые люди и в состоянии решить конфликт спокойной, рассудительной речью. Хан терпеть не может людей, вспыхивающих на ровном месте. Он боится их. Потому что сам готов воспринимать только связную, тихую речь, сам старается мирно решать все преткновения. Но Минхо не хочет так. Ему всё равно, кому и что там не нравится. Он может сказать больше – ему глубоко поебать, кто и каким образом решает конфликты, когда Хван Хёнджин берёт на свои хрупкие плечи слишком многое, и позволяет себе поучать хёна жизни. И он чувствует, как его зубы почти крошатся, когда кто-то неуверенно цепляется за рукав. Ещё одно неловкое движение, и всё в этой сраной гримёрке полетит к чёртовой матери. Вдох–выдох. Хан почти в замедленной съёмке наблюдает, как взгляд Минхо с Хвана-потенциальной-жертвы-Хёнджина плавно переходит на сжимающую бархат ладонь. Он сейчас кого-нибудь ударит. Джисон испуганно жмурится, Чан соскакивает со стула, готовясь останавливать Ли, чтобы он там не решил сделать с бедным Ханни, и Хван подрывается ловить дрогнувший кулак, но всё затихает. Джисон аккуратно открывает глаза и видит в ответ на свой испуганный взгляд не менее ошеломлённые глаза Минхо. Он только что хотел ударить Хана? Джисон только крепче сжимает рукав, начиная осознавать тот факт, что Минхо обычно требовалось не менее десяти минут, чтобы привести настроение в порядок. А сейчас... Сейчас хён смотрит извиняющимися глазами, такими искренними, что казалось отпусти его руку, Ли тут же встанет перед Джисоном на колени. В чужих карих глазах быстро сменяются страх, непонимание, раскаяние и тихий блеск горькой влюблённости. И Хан зачем-то объясняет себе значение каждой эмоции, зависая на последнем пункте. Что-что? Влюблённость? Он совсем не в культурном шоке от того, что Минхо вообще умеет смотреть вот так – с теплотой, обожанием и тихой виной. И Джисон готов дать ему все кинонаграды мира, если Ли просто играет все эти эмоции. Потому что он выглядят живо, по-настоящему, так, как бы Хан никогда не подумал, что хён может испытывать. И в этот момент, когда в голове проносится тысяча вариантов трактовки чужого испуганного взгляда, Хан понимает, что настолько сильно в жизни не ошибался ещё не разу. Что? Минхо бездушный и холодный? С убийственным взглядом и резкими репликами? Чёрта с два Джисон ещё раз хотя бы подумает, что все эти слова могут как-то ассоциироваться с хёном. Уютный, заботливый, теплый Ли Минхо никогда больше не сможет прикрыться своим наигранным безразличием в глазах Хана. И младший думает, что он должен протереть язык и надорвать спину, пока будет извиняться перед Ли за всё то время, что Джисон думал о нём, как о бездушном, лицемерном эгоисте. Хан уже почти заканчивает обдумывать свою речь с раскаянием, когда понимает, что до сих пор держится за Минхо. И не то чтобы ему хотелось его отпускать, особенно после осознания всех этих чувств, но хотя бы ради приличия и спокойствия Чана, который до сих пор стоит на готове ловить чужой кулак, Джисон отлипает наконец от этого чёртового рукава, который буквально изменил его взгляд на мир. Минхо до сих пор ошеломлён мыслью о том, что только что в порыве глупых эмоций чуть не покалечил самое дорогое, что есть в его жизни. Он молится, чтобы все эти люди сейчас пропали из гримёрки, и Ли бы смог спокойно вылить тут же все чувства и извинения, на этот блестящий паркет, на чёрные берцы этого упрямого мальчика, который может до сих пор и не дошёл до понимания всей картины. Но как только их глаза встречаются, Минхо усмехается – дошёл. Доплыл, дополз, что более вероятно в их ситуации, но главное, что осознал, да и, судя по взгляду, слишком глубоко, что очень заблуждался. Что вся эта чехарда с гляделками и прилюдиями на камеру была абсолютно ненужной. – Джисон, ты выиграл. В студии прохладно и, неожиданно, неуютно. Она слишком пустая, слишком большая для двух человек. Двух человек, которые боятся друг друга как огня. Или боятся того самого огня, который вспыхивает каждый раз, когда один ловит взгляд другого. Хан хочет проклинать тот день, когда Чанбин с Чаном решают, что у Джисона и Минхо возникли некоторые проблемы во взаимоотношениях. Да, они возникли, но ни Чанбин, ни Чан со всей необъятной заботой и любовью эти конфликты не решат. Но, как они сами рассудительно высказались на все отговорки Хана, они хотя бы попытаются. И вот к чему они пришли, думает Джисон, когда Минхо устаёт прикидываться, что всё в порядке, что воздух вовсе не наэлектрилизован до предела. Их всего то лишь попросили отработать плавную связку, с которой у Хана закономерно появлялись проблемы. Жаль только, что в присутствии Минхо, и, между прочим, только его одного, этих проблем становилось в разы больше, и хореография резко отходила на второй план. Джисон думает, что сегодня, судя по его состоянию, по расписанию будет новый срыв, главное додержать весь этот постыдный поток слёз до кровати со скомканным ещё с утра одеялом. И не спустить всё на самотёк сейчас, когда Минхо тяжело вздыхает, прекрасно понимая, что обстановка выходит совсем не танцевальная. Хоть садись и в углу рыдай, ну ей богу. Он отбрасывает отросшую чёлку, устало прикрывая глаза. Джисон боится, что Ли начнёт злиться на него, но тот лишь тихо выдаёт: – Пойдём по комнатам. Хан почти выдыхает, но потом вспоминает про щенячие глазки Чанбина, когда тот слёзно выпрашивал наладить все недопонимания с Ли, пока это не помешало остальным участникам, и со скрепящим сердцем говорит: – Нет, нам стоит доучить. Я не буду больше отвлекаться. Чем быстрее закончим, тем быстрее разойдёмся. – Я не про разойдёмся, Ханни, – Из его уст это звучит почти пошло, но Джисон смаргивает эти мысли. Особенно после прокручивания прозвища во второй раз, когда тот слышит, сколько заботы было в него вложено. – Ты устал, я не хочу тебя доводить. Ни нагрузкам, – Он делает тихую паузу. – Ни своим присутствием. Мы мальчики способные, можем и в друзей поиграть, если сидишь здесь только из-за хёнов. "Мы же столько играли в дерзких и совсем не влюблённых" отчётливо слышит продолжение Джисон и с мрачным лицом поднимается с прохладного паркета. – Хорошо, если обещаешь, что остальные не будут волноваться. – Я то своё обещание держу, – Всё таки сколько уже времени притворялся. Почти успешно. – Свою часть не запори. Хан постарается. Но с Минхо обещать ничего нельзя, потому он оставляет реплику без ответа и тихо выходит из студии, придерживая дверь для Ли, который смотрит вслед почти отчаянно, чувствуя дикое, неподатливое желание сгрести этот комок нервов в чувственные объятья. Но всё, что он себе позволяет – случайное прикосновение плечом, от которого Джисон почти дёргается. Они обязательно должны поговорить.

***

Хану больно. Ему снова непонятно, страшно, слишком по-стихийному, щемяще-тепло. Он тонет в обязанностях и расписании, в фанатах, отзывах и критике. Ему бы сбежать хотя бы на день. Забыть про эту реальность, уйти с головой, чтобы не упоминать ни разу. Хану тяжело. И, несмотря на усиленные тренировки, морально намного труднее. Он боится новых обострений своих симптомов, почти до слёз страшится сделать неправильный выбор. И ему просто непонятно. А это чувство потерянности, одиночества и шагов в пустоте – то, ощущение что Джисон может назвать разрывающим. Он почти физически чувствует его. И глушит рвущийся всхлип дрожащей рукой. Ему снова стыдно за свои слёзы. И Хан думает, что как бы ни старался, из той ловушки для маленького мальчика, где Джисона заперла его собственная тревожность, ему уже не выбраться. По крайней мере самому. И одна вселенная знает, почему именно сегодня Минхо вдруг решает вернуться и сказать "Спокойной ночи". Время ещё детское, но Джисона неумолимо тянет к кровати. Остальные, наверное, ушли ужинать в кафе неподалёку, а Чан скорее всего снова сидит в своей студии, может даже не один, потому в общежитие тихо. Только скрип проклятой незапертой двери и следующий за ним сдержанный всхлип. Гори в аду обещание хёнам наладить отношения с Ли, незащёлкнутый замок, нахлынувшая истерика. К чёрту неугасающие чувства, тревожность и непонимание, возникающие рядом с Минхо. К чёрту его самого с этим удивлённым теплым взглядом, с ладонями, сжимающими сейчас ручку двери, с громкими мыслями, крутящимися в голове. Зачем ему было возвращаться? Почему именно в тот момент, когда двухмесячный запас слёз решить выплеснуться наружу? Минхо стоит почти ошеломлённый. На него только что хлынула волна непонимания, агрессии и отчаяния. Одним взглядом Джисон оттолкнул на несколько километров, тут же вызывая дикое желание прикоснуться, обнять и почувствовать тёплые ладони на спине в ответ. И он разрывался, не решаясь спугивать мальчика, но боясь оставить его одного. Неправильно принятое решение снова создаст пропасть между ними. Но существует ли хоть одно правильное решение в отношениях с Хан Джисоном, с которым как на вулкане? И Минхо срывается. У себя в голове это ощущается как падение с обрыва, но сквозь пелену слёз Джисон видит лишь, как он тихо прикрывает дверь, проскользая в тёмную комнату, мягко шлёпает до кровати и отодвигает погасший телефон ровно на такое расстояние, чтобы залезть на покрывало с ногами и откинуться на стену. Хан всё ещё пытается сдерживаться, но когда его аккуратно тянут за запястье, предлагая также расслабленно упасть на светлую штукатурку, отпускает себя. Он наверное первый раз за всю свою недолгую жизнь хватается за кого-то, как за последний шанс на спасение. Упирается Минхо в плечо, хватаясь за футболку и широкие плечи, и всхлипывает. Хан всегда думал, как выглядит в глазах других, всегда держал себя, контролировал каждое движение, чтобы смотреться чуть лучше, чем он есть на самом деле. Но не сейчас. Когда его гладят по растрепавшимся волосам, не брезгуют почувствовать мокрый рукав футболки и не боятся его сбитого дыхания. Минхо пахнет теплом, которым хочется укрыть себя всего. И Хан не оставляет бессвязных попыток сделать это, почти больно цепляясь за шею и руки. И Ли, понимая, что таких объятий Джисону мало, тихо подталкивает его к себе на колени. Хан чувствует руки на спине, шее, в волосах и щеках, чувствует всю несдерживаемую заботу, сострадание, любовь. На секунду он думает, что теперь будет смотреться в глазах хёна маленьким, трусливым мальчиком, но потом разлепляет мокрые ресницы и видит полное понимание в чужих глазах. – Я написал Чонину, чтобы мы махнулись с ним кроватями на одну ночь, – Хан в ответ на такое лишь удивлённо выдыхает. – Он согласился. Дело лишь за тобой. На него смотрит пара спокойных глаз, в которых растворяются все сомнения, все страхи и переживания, и Джисон тихонько кивает, шепча аккуратное "Спасибо" на покрасневшее ухо. От этого шёпота всё переворачивается. Минхо выворачивает от чувств сейчас, и будь его воля – он бы тоже разревелся. Потому что Хан близко: он касается, доверяет и понимает. И Ли мгновенно сосредотачивается на собственных ощущениях и горячих пальцах, чтобы передать через них всё тепло сердца. Он уверен – у него получается, потому что кровь перестаёт пульсировать так оглушающе громко у обоих. Джисон цепляется уже не так резко, почти заботливо заглаживая отпечатки. У него волосы мягкие, и Минхо, не боясь, что его не так поймут, зарывается всей ладонью, почти заставляя вдохнуть полной грудью. У Ли проносится миллион мыслей, но он только по-доброму усмехается и тепло ерошит чёлку младшего. Последнее, о чём Джисон думает, перед тем как уснуть на чужом плече – пойманный хвост ускользающей мысли о том, что Хан провёл бы вот так – на коленях Ли, с тёплыми руками на спине – не одну ночь.

***

Хан просыпается под жарким одеялом в паническом одиночестве, пытаясь ухватиться за вчерашнее тепло бережных ладоней. Но рядом никого нет, как и во всей комнате. Засохшие слёзы неприятно сковывают лицо, волосы спутались и лезут в глаза, а ресницы слиплись от истерики и крепкого сна. Он ещё не до конца проснулся и осознание произошедшего накрывает волной только сейчас. Стыдно ли Джисону? Нет. Он думает, что когда-то это должно было случиться. В какой-то момент какой-нибудь Ли Минхо так или иначе втиснулся бы в узкое, но до сих пор личное пространство Хана, может даже по воле Джисона. Парень сейчас лишь думает о том, что делать им со всей этой не то чтобы неприятной ситуацией. Хан хочет попросить хёна лишь об одной услуге – никогда не вспоминать эту ночь. Потому что Джисон просить помощи не привык, потому что чувствует себя потом до слёз должным кому-то, не любит доверяться людям и держит всё своё внутри. Он не обязан делится с кем-то переживаниями. Это его личные тёмные уголки, они принадлежат только ему и возможно это единственное, что осталось в Хане неизменным, потому он так дорожит этими эмоциями. А с Минхо пришлось делиться. И Хан думает, что все его драгоценные мысли и истерики вылетят в окно, как только Ли произнесёт хоть слово, описывающее прошлый вечер. Хан почти не расстроен уходом Минхо, лишь находит вторую подушку, пропахшую чужим шампунем, и утыкается в неё носом, стараясь не уснуть во второй раз. Он слышит лишь на краю сознания, как дверь тихонько приоткрывается и его аккуратно толкают в плечо. Перед мутным взглядом появляется растрёпанная чёлка и заспанные глаза, а в руках этого чуда стакан воды, который так необходим был сейчас Хану, высушенному без остатка. Он встаёт медленно, по пути размышляя, как объяснить всю ситуацию, и уже губами произносит "Хён", но Минхо перебивает его: – Я не буду делать вид, что забыл. Что ничего не случилось, – Ли понимающе впихивает стакан в чужие ладони, пока взгляд напротив почти потухает. – Но и пытать тебя не собираюсь. Джисон шепчет тихое "спасибо", не отрывая глаз от расслабленного, но от чего-то уставшего лица Ли. И в этот момент Хан жалеет кого-то впервые, кроме себя. Но, испугавшись окончательно, он лишь сгибается ещё ниже и прилепляется к стакану пухлыми губами. Минхо, наблюдая за изваянием путника в пустыне, почти жалеет, что не поцеловал его вчера. Но во время осекатеся – времени ещё будет достаточно. Они вываливаются из комнаты почти в обнимку, благодаря всех богов, что сегодня выходной. На кухне ошивается Хёнджин с Феликсом, которые тут же ретируются в комнаты с охапкой сладостей и огромными кружками. Двери хлопают, где-то играет музыка, распевается Сынмин, что-то падает, следуют тихие ругательства, а за окном накрапывает мелкий дождь. Жизнь кипит, и мальчики боятся разрушить эту атмосферу своими шагами. Здесь уютно. В кругу людей, которые действительно тебя любят, с которыми ты прошёл сквозь огромные бетонные стены боли, вины и растянутых лодыжек, с которыми ревел, радовался и почти падал в обморок от переутомления. Джисон думает, что ни за что бы не променял шанс оказаться здесь – в месте, где его ждут, любят и ценят. Минхо подталкивает к следующему шагу, аккуратно проходясь по чужой спине ладонью, а сам разворачивается достать что-нибудь съедобное из многочисленных шкафов. Хан ставит чайник, расправляется с заваркой и сахаром, пока Минхо готовит тесто для блинчиков. Которые в этот раз ни за что не подгорят. Они вместе ждут, пока чайник полностью вскипит, наблюдают за сизым паром, а Минхо тихонько приглаживает растрёпанные пряди пушистых волос. Чан бы подумал, что у парней вчера была весёлая ночка, если бы не синяки Ли под его обворожительно-тяжёлыми глазами и потерянный вид Хана. Крис думает, что младший сдержал обещание перед ним и Чанбином – они с Минхо помирились. Не значит ли, что угроза устранена? Возможно, появилась новая, ещё похлеще предыдущей, но Чан отметает все эти мысли, когда на него, стоящего в тени дверного проёма, сверкают два собственнических глаза Минхо, который приобнимает почти несопротивляющегося Хана за талию. Чан только кивает Ли и тихо разворачивается. Эти двое в состоянии разобраться в своих отношениях, и пока Минхо приглядывает за Ханом – можно спать спокойно. Хан думает, как они дошли до этой стадии. Как они вообще пришли к этому? С самой первой встречи, тогда, когда Хан вдруг подумал о том, что этот человек заслуживает всего мира, когда взгляды пересеклись, или когда его заставили чувствовать то, что он чувствует по итогу? Это не была любовь с первого взгляда. Хан не привык судить по внешности, в чём был прав, потому что Минхо казался очень холоден по началу. Джисон уверен, его влюблённость – ничто иное как голод. К нему проявили внимание спустя огромное количество времени, его заметили, выделили, обогрели. Он стал зависим от этих прикосновений. А все эти взгляды лишь углубили его в осознание того, что он кому-то нужен. Ответные чувства заставили надолго задуматься, и осталось лишь разобраться – настоящие ли они, или просто мимолётный порыв некотролируемой нежности, потому что хочется дарить любовь и получать её в ответ. Джисон думает, что надо лишь понять, что любовь не имеет момента появления, объяснимой причины или клише. Это стихия. По факту химическая реакция, но отличается тем, что мы никогда не узнаем точных последствий. Может сорвать крышу и позволить утопиться в человеке, а может закрыть в себе ещё больше, боясь сделать что-то не так. Любовь она непредсказуема. А значит может быть холодной, стихийной или ранимой. Может появиться из привычки, зависимости, одного взгляда или самовнушения. Но от этого не станет хуже или слабее. Ведь она не имеет рамок. Как настоящая, чистая любовь может быть неправильной? Она сама по себе возноситься выше остальных чувств, без каких-либо оснований или заслуг. Её лишь нужно принять и осознать, хотя бы маленькой толикой своей необъятной души. И Хан старается. Высматривает в глазах напротив что-то особенное, внимательно и аккуратно разгребает все грани старшего, ищет минусы. И находит, но, почти без удивления осознает то, что он готов. Готов остаться, не бояться, не сбежать. Он принимает Минхо. С его переменчивым настроением, холодным взглядом, странностью и мягкостью движений. Его больше не сковывает под чужим взглядом, он не избегает прикосновений, даёт телу распоряжаться им как вздумается. И Джисон внезапно везде и повсюду – греет руки, корчит пухлые щёки в неповторимой гримасе и заливается громким, отчётливым смехом. Он одним своим видом показывает дёрганному Минхо – всё в порядке. Пока тот изводит себя странными, расплывчатыми тревогами, Джисон, который казалось недавно готов был утопиться в собственных слезах, сейчас, может и неосознанно, но вытаскивает Минхо. Он держит за руку, утыкается в плечо, успокаивает размеренным дыханием, сдерживает порывы стихийного настроения хёна, когда тот, вставший не с той ноги, громко хлопает дверью. Минхо думает, что ошибался, когда думал, что сам он, может быть, ведёт себя чуть взрослее, чем Хан. Очень сильно ошибался, и понимает это только сейчас, когда случайно задетая чужими пальцами ладонь инстинктивно дёргается, а Хан в ответ лишь подхватывает чужую замёрзшую руку, сжимая чуть сильнее, чем требовалось. Он понимает. Они оба понимают. Ищут решение, лазейки, устанавливают границы, строят свой собственный шалаш из переплетений чужих взглядов и тепла внутри. Им трудно. Понять друг друга, не дать поводов для посторонних разговоров или не сломаться под гнётом тревожности. Но пока Хан насильно отпускает себя, а Минхо чувствует, что может позволить себе чуть больше – они находятся в балансе. Минхо оказывается рядом почти круглые сутки, провоцирует, смущает и смущается, ворошит волосы и касается тонкой талии. Джисона пробивает от шуток, кинутых невзначай, но заставляющих потеряться в задворках сознания, теряя лицо на камеру, и ответ незамедлительно прилетает Минхо в двукратном размере. Всё это странно, ведь, Ли всегда печётся о своём стиле дерзкого, хладнокровного обольстителя, а объективы видят всё. От них не скроется эмоция или блеск в потемневших глазах. Права на ошибку нет. Но Хан, как бы долго не учился поведению на сцене, как бы трудно и больно не было ему бороться со страхом камер и толпы, всё равно теряется. В движениях, глазах, губах. Он не может оторваться, не может не думать о том, что он на полном серьёзе может претендовать на них сейчас. Но никто из них не осмеливается сказать этого вслух. Минхо думает, что этот цирк надо заканчивать. Или хотя бы обговорить с Джисоном аккуратность их действий, потому что продолжись оно так дальше – шутки про диспатч будут чуть больше, чем шутки. Они ведь ненормальные люди. Им нельзя в нынешнем толерантном обществе дышать в сторону другого человека. На них смотрят. На них равняются. Давят. И это давление ощущается так чётко, когда из-за случайного прикосновения к плечу, зал взрывается тысячами голосов. Минхо тоже нужно личное пространство. Тоже хочется выражать любовь в открытую, ходить на свидания под ручку в дешёвый ресторан и по пути собирать все лавочки в парке. Но они айдолы, им так не положено. И Минхо решает – пока они в состоянии себя контролировать и выдавать это всё за восхитительный фан сервис, нужно это заканчивать. Потому что дальше – больше, хуже и больнее. А Ли не желает причинять боль ни Джисону, ни приносить неприятности в группу. Он совсем не горит желанием трепать нервы себе и компании. Ему хватает сполна, нет нужды доводить до крайностей. И он с трудом решает пойти чужим путём – разговором и чистыми словами, но не действиями, как привык. Джисон бы не одобрил.

***

В студии снова прохладно. Теплый свет заливает паркет и отражается в огромных зеркалах, делая комнату шире. Но какой бы длинной она не была, Минхо и Джисону хватит и коробки, чтобы чувствовать себя счастливыми. Хан почти рад тому, что плавные движения – не его стихия, ведь иначе они не остались бы здесь вдвоём. Снова. Связка выучена несколько минут назад, а пол такой притягательно прохладный, что они без лишних слов усаживаются рядом с зеркалом, опираясь спиной на чужую. Тишина больше не кажется напряжённой. Наоборот – она тягучая, но приятная, она создаёт ощущение, что весь мир только для них двоих, а они друг для друга – вселенные. – Знаешь, я так жалею, что не украл твой первый поцелуй. Уши краснеют у обоих. Кто-то должен был начать этот разговор. И Минхо думает, что его изначальный план снова пошёл не по той тропинке с самой первой буквы. Ну, по крайней мере, он попытался. Тишина даже не успевает сгуститься, когда Хан, вдруг здраво рассуждая, что в проигрыше уже не останется, набирается смелости ответить: – Но ты можешь украсть второй. О боже. Ли резко разворачивается, заставляя опиравшегося на него Хана пошатнуться. Ловить чужой взгляд почти не хочется, и Джисон зачем-то смотрит на сухие губы, понимая, что сам сейчас отдаст этот несчастный поцелуй. А Минхо лишь собирается с мыслями, не желая думать, что сейчас может перевернуться всё. Слишком долго, слишком близко, почти больно от осознания, и электричество бьет по кончиками пальцев. Ждать дольше – пытка. И Хан рвано приближается, невесомо касаясь чужих пухлых губ. Они мягкие, как Джисон и думал, сладкие и их хочется касаться всю свою жизнь. Минхо улыбается лишь уголками, берёт младшего за подбородок и тихо шепчет: – Тогда позволь забрать у тебя и все последующие. А Джисон соглашается, слишком быстро, даже для самого себя. Проводит ладонью по мягким волосам, зарывается пальцами и подталкивает. Минхо почти голодно, но с осторожной нежностью выцеловывает нижнюю губу, где-то на подсознании боясь растопить молочный шоколад прохладной кожи, и закидывает руки на чужие плечи. Джисон тает. Да, у него определённо аллергия, потому что дышать почти трудно и сердце заходится в пронзительных ударах, но он уверен – они оба готовы задохнуться, если им позволят хоть на секунду дольше чувствовать чужие губы.