Рождённый Из Камня и Золота

Гнев Отверженной Пустоты Трущобы Орарио дышали не воздухом, а смрадом отчаяния и гнили. Здесь, в лабиринде полуразрушенных домов и заваленных мусором тупиков, под вечно серым небом, сгущались самые черные тени города. И в самую густую из них, в подвал, куда даже крысы заглядывали с опаской, заползло Порождение. Оно сидело на корточках, спиной к сырой, покрытой плесенью стене. Человеческая форма была скованна, неестественна. Грубая одежда впитывала холод и влагу, но это было ничто по сравнению с холодом внутри. <Золотые Цепи.> Они жгли. Не кожу, а саму Суть. Тусклая, но неразрывная нить к Беллу, теперь окутанная чуждым, божественным сиянием – барьером Локи. Его свет был приглушен, недоступен, украден. Ярость, холодная и беззвучная, как космический вакуум, заполняла каждую частичку его существа. Он чувствовал ее в кристалле в груди – сжатом, пульсирующем комке боли и ненависти. <Мой. Мой свет. Моя добыча. Отняли.> Золотые зрачки, узкие как лезвия бритвы, метались в темноте. Вокруг, за стенами подвала, мерцали сотни тусклых, мутных огоньков – души обитателей трущоб. Ничтожные. Грязные. Как помои. Но Голод, подстегнутый яростью и болью от Цепей, требовал утоления. Ненасытная Пустота ревела внутри. Оно вышло. Не скользящей тенью, как раньше, а резко, порывисто. Движения потеряли часть своей змеиной плавности, в них появилась рубленая, хищная агрессия. Первая жертва попала под руку случайно – пьяный бродяга, справлявший нужду в углу переулка. Когтистая ладонь впилась ему в затылок. Не для поглощения. Для уничтожения. <Щелк.> Хруст позвонков был громким в ночной тишине. Тело рухнуло в лужу собственной мочи. Огонек погас, не дав ничего, кроме мимолетного ощущения прекращения ничтожного существования. Удовлетворения не было. Только усиление ярости. <Мало. Слишком мало.> Оно шло по узкой улочке, ее шаги гулко отдавались от стен. Запахи страха начали подниматься из темных окон, из-за завалов. Они чуть ярче, чуть слаще запаха гнили. Но все равно – отбросы. Пока его взгляд не упал на двух фигур, выходящих из покосившейся двери. Молодые. В поношенной, но крепкой коже. На поясах – дешевые мечи. Огоньки чуть ярче, увереннее. Авантюристы. Первый уровень. Из какой-то жалкой, никому не известной Семьи. Они смеялись, толкая друг друга, делясь остатками выпивки. Счастливые. Глупые. Живые. Идеальная мишень для гнева. Оно двинулось к ним. Не прячась. Его высокий, худой силуэт возник перед ними из мрака, как призрак. Смех оборвался. – Эй, ты! Стой! – крикнул один, неуверенно выхватывая меч. – Это наши владения! Шагом марш отс… – Речь захлебнулась. Порождение не стало слушать. Оно рванулось вперед с нечеловеческой скоростью. Рука – не когтями, а сжатым кулаком – ударила первого в грудь. Удар был чудовищной силы. Кость треснула с хрустом арбуза. Авантюрист отлетел назад, ударился о стену и затих, кровь пузырясь на губах. Его огонек дрогнул и начал гаснуть. Второй завизжал, замахнувшись мечом. Существо поймало клинок голой рукой. Сталь скрежетала о черные, с золотыми прожилками когти, не оставляя царапин. Глаза жертвы округлились от ужаса. Порождение дернуло – меч вырвался из слабых рук и улетел в темноту. Затем другая рука схватила авантюриста за горло, подняв в воздух. Он затрепыхался, как рыба на крючке, издавая хриплые звуки. И тут пришла Идея. Рожденная яростью, Голодом и внезапно вспыхнувшим в чужой памяти обрывком знаний об анатомии человека и животных...лекарь... Эксперимент. Оно не стало сразу душить. Оно пристально разглядывало дергающегося человека. Его вертикальные зрачки сузились до булавочных уколов. Ладонь, держащая за горло, разжалась ровно настолько, чтобы тот мог хрипло дышать. Другая рука поднялась, когти блеснули в тусклом свете далекого фонаря. Медленно, с хирургической точностью, коготь указательного пальца коснулся груди жертвы, чуть левее центра. Давление. Кожа растянулась, порвалась. Ребро затрещало. Авантюрист взвыл нечеловеческим голосом, глаза закатились, тело билось в конвульсиях. Порождение игнорировало боль жертвы. Оно сосредоточилось на ощущениях. Под пальцем пульсировал огонек. Яркий, живой, пропитанный адреналином страха и боли. Слаще, чем у нищего. Голод взревел. Но вместо того, чтобы поглотить сразу, оно воткнуло коготь глубже, прямо в мышечную ткань, рядом с источником света – с сердцем. И начало… выворачивать. Не физически. Энергетически. Концентрированной волей оно пыталось вытянуть саму душу наружу, через рану, сделать видимой субстанцией. Тело авантюриста выгнулось дугой. Изо рта хлынула пена, смешанная с кровью. Глаза вылезли из орбит, налитые кровью. Над зияющей раной в груди воздух начал мерцать. Появилось что-то… туманное, светящееся тусклым, болезненным светом. Нечеткий, искаженный силуэт, корчащийся в невидимых тисках. Душа. Ее буквально выдирали из плоти. Процесс был мучительно медленным, невероятно болезненным и для жертвы, и для самого Змея, тратившего огромные усилия на эту кощунственную манипуляцию. Она липла к его сознанию, как смола, вливая потоки чужого, дикого ужаса и непонимания происходящего. <Странно. Хрупко. Болезненно ярко.> Мысль пронеслась, чужая и одновременно его собственная теперь. Осколок восприятия поглощаемой души. Внезапно хлипкая субстанция – душа – порвалась, как гнилая ткань. Свет вспыхнул и погас. Тело в его руках обмякло, став безжизненным мешком. Эксперимент провалился. Ярость вспыхнула с новой силой. Оно швырнуло труп в стену с такой силой, что кирпичи осыпались. Но Голод не утих. Он требовал компенсации за потраченные силы. Его взгляд упал на первого авантюриста, еще агонизирующего у стены. Оно подошло, присело рядом. Ладонь легла на его грудь. Тусклый, угасающий огонек был вытянут легко, почти без сопротивления. Струйка мутной, теплой энергии потекла к нему, заставляя его вибрировать удовлетворенно. Вместе с ней пришли обрывки: страх перед монстрами в Подземелье, надежда на первый серьезный заработок, горькая зависть к более удачливым товарищам по Семье. Зависть?Чувство было чуждым, но… знакомым по другим душам. Как отзвук его собственной ярости на божественный барьер. Следующую ночь оно посвятило охоте. Целенаправленной. Только на авантюристов первого уровня, предпочитая одиночек или пары в самых глухих уголках трущоб или на их границе с дикими районами. Оно не просто убивало. Оно экспериментировало. Одному оно сломало все кости по очереди, начиная с пальцев ног, наблюдая, как меняется цвет и пульсация огонька под воздействием невыносимой боли, записывая данные в свою растущую, ужасающую базу знаний о связи души и плоти. Другому – отрезало язык и повредило голосовые связки, пытаясь понять, как немое страдание отражается на энергии души. Третьих – двоих, что пытались защищать друг друга – оно связало невидимыми путами энергии и заставило смотреть, как медленно, по миллиметру, оно вспарывает живот сначала одному, потом другому, сравнивая интенсивность страха и отчаяния в их связанных огоньках. Он жадно впитывал энергию и душу, она вплеталась в его сознание какофонией чужих последних мыслей, криков, молитв и проклятий. И с каждым поглощением, с каждым экспериментом, происходило нечто парадоксальное. Ярость не утихала, Голод не уменьшался. Но… появлялись нюансы. Чужие чувства, вливаясь в него, как яд, начинали вызывать не только отвращение, но и… любопытство. Смутное понимание. Жалость к одной из жертв, вспомнившей в агонии плач своего ребенка, длилось лишь миг, но оно было. Зависть к другому, мечтавшему о славе, отозвалось странным эхом его собственного желания обладать Беллом. Ненависть к третьему, предавшему товарища, была понятна и почти… созвучна. Оно смотрело на свои руки – человеческие, но с темными когтями и едва заметными чешуйчатыми участками на запястьях. Они были в крови. Чужой крови. Оно почувствовало… отвращение. Не к убийству. К липкой, теплой субстанции на коже. Чувство было новым, заимствованным. Оно вытерло руки о тряпье мертвого авантюриста, его лицо, все еще бесстрастное, исказила легкая гримаса брезгливости. <Неудобно. Грязно.> Оно все больше понимало их. Этих хрупких, шумных, эмоциональных существ. Их страхи были его топливом. Их мечты – абсурдны, но… интересны. Их боль… становилась немного его болью, через призму поглощенных воспоминаний. Но это понимание не делало его милосердным. Оно делало охоту… осмысленнее. Цель оставалась прежней: Сила. Прорыв Цепей. Возвращение своего Света. Но теперь оно знало, где искать лучшие <образцы>, как вызвать самые яркие, самые вкусные всплески страха и отчаяния перед концом. Его эксперименты становились изощреннее, ужаснее, словно оно старалось не просто насытиться, но и понять саму природу того, что пожирало. Сны Раненой Души Белл Кранел вскрикнул и сел на кровати, обливаясь ледяным потом. Сердце колотилось, как бешеное, пытаясь вырваться из грудной клетки. Во рту стоял вкус меди и чего-то невыразимо мерзкого – вкус чужих страданий. Грудь пылала, золотой кристалл под кожей пульсировал в такб его бешеному сердцебиению, излучая волны леденящего ужаса и… темного, запретного удовлетворения. Сны.Нет, не сны. Передачи.* Через [Золотые Цепи]. Яркие, как вспышки молнии, и такие же болезненные. Он видел его. Не целиком, а фрагментами, как через разбитое, залитое кровью стекло. Видел коготь, вонзающийся в грудь, слышал тот ужасный, костный хруст. Видел искаженные болью лица авантюристов – незнакомых, но их страх был его страхом, их боль – его болью. Он чувствовал отвращение Змея к крови на его руках, его холодное любопытство к пульсации души под сломанными ребрами, его удовольствие от притока силы при поглощении. Хуже всего было ощущение [Эрозии Души] – липкой, чужеродной скверны, которая оседала не только на Змее, но и на нем, Белле, через эту проклятую связь. Каждая смерть, каждое мучение, впитанное Змеем, оставляло грязный след и в его душе. – Нет… – прохрипел Белл, сжимая голову руками. – Прекрати… Прекрати, пожалуйста… – Он обращался к пустоте, к монстру, к самому себе. Но видения не уходили. Новый всплеск: оно связывало двух людей, заставляло смотреть друг на друга… Нож… Кишки… Крик одного сливался с рычанием Змея в его сознании. Белл завыл, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить кошмар, но он был не снаружи. Он был внутри. Он скатился с кровати на холодный каменный пол. Его трясло. Не только от страха. От ярости. Чистой, белой, животной ярости. Не на Змея. На себя. За эту связь. За эту грязь внутри. За то, что в самые темные моменты, когда Голод Змея достигал пика, в нем, Белле, просыпался отзвук того же чувства – жуткого, наркотического влечения к силе, к жизни, отнятой у других. Он сжал кулаки, ногти впиваясь в ладони до крови. – Тварь! – выкрикнул он в темноту, голос сорванный, хриплый. – Ублюдок! Чудовище! Я тебя убью! Слышишь?! Я РАЗОРВУ ТЕБЯ! Я ВЫЖГУ ЭТО ИЗ СЕБЯ! Он бил кулаками по полу, по кровати, по стене. Боль в костяшках была слабым утешением по сравнению с болью в душе. Слезы гнева и отчаяния текли по щекам. Он ненавидел его. Ненавидел себя. Ненавидел Локи, Риверию за ее ледяной взгляд, весь этот проклятый мир, который сделал его… этим. – Я не монстр! – рыдал он, прижимаясь лбом к холодному камню. – Я не хочу… не хочу этого! Верните… верните все назад! Ночной Визит и Золотые Нити Тишину коридора нарушил резкий, приглушенный стон, перешедший в сдавленный крик. Затем – глухие удары о камень и бессвязные проклятия, выкрикиваемые сорванным шепотом. Риверия Лиос Альф не спала. Стоя у окна своей комнаты, она наблюдала, как первые лучи рассвета пытаются пробиться сквозь вечную дымку Орарио. Крик Белла был как нож в тишине. Она замерла на мгновение, ее эльфийские уши уловили каждое слово, каждый сдавленный всхлип, каждый удар кулака о стену. <Тварь... Убью... Я не монстр...> Она не раздумывала. Ее дверь открылась беззвучно, и она скользнула по коридору, как тень. Остановилась у его двери. Крики стихли, сменившись глухими рыданиями и хриплым, прерывистым дыханием. Она приложила ладонь к холодному дереву, словно пытаясь ощутить боль по ту сторону. Затем, не стуча, осторожно нажала на ручку. Дверь была не заперта. Сцена, открывшаяся ей, была одновременно жалкой и пугающей. Белл сидел на полу, прислонившись к кровати, поджав колени. Его лицо было скрыто в руках, но плечи судорожно вздрагивали. Кулаки были в ссадинах и крови. Рубаха сползла с одного плеча, обнажая начало причудливого золотого узора Фалны на лопатке, который в полумраке слабо мерцал, как тлеющие угли. Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным потом, страхом и чем-то еще… металлическим, чужим. – Белл, – ее голос прозвучал тихо, но четко, как удар хрустального колокольчика в этой давящей тишине. Он вздрогнул, как подкошенный, и резко поднял голову. Алые глаза с примесью золота, широко раскрытые от ужаса и боли, были налиты кровью, запекшиеся слезы оставили грязные дорожки на щеках. В них читалась паника животного, загнанного в угол. – Н-нет! – он попятился по полу, вжавшись в кровать. – Не подходи! Не смотри! Уйди! – Его голос сорвался на визгливую ноту. Риверия не двинулась с места. Она стояла на пороге, силуэт ее был строг и неподвижен в сером свете зари, пробивавшемся в окно. Ее изумрудные глаза без тени осуждения или страха изучали его – его трясущиеся руки, окровавленные кулаки, мерцающую спину, искаженное страданием лицо. – Ты кричал, – констатировала она просто. – Я услышала и подумала, что что-то не так. Не ошиблась. – Это он! – выпалил Белл, его палец ткнул куда-то в сторону, в стену, в город, в невидимого врага. – Он показывает мне… он заставляет меня видеть! Видеть то, что он делает! Он убивает! Мучает! И я… я чувствую это! Чувствую его… его удовольствие! – Он сглотнул комок тошноты, снова закрывая лицо руками. – Я становлюсь таким же… я чувствую… Голод… Риверия сделала шаг внутрь. Потом еще один. Она двигалась медленно, как приближаясь к раненому зверю. Остановилась в двух шагах от него, не опускаясь на уровень пола. Ее взгляд был прикован к его глазам. – Что он показывает? – спросила она, ее голос был низким, почти монотонным, лишенным привычной ледяной резкости. Это был голос следователя, а не судьи. Белл застонал. – Людей… Авантюристов… Он ломает их… режет… Вытаскивает что-то… их души? Не знаю! Он экспериментирует! Как будто они… насекомые! И он… он учится. От их боли. От их страха. И с каждым… с каждым он… – Белл запнулся, ища слова. – Он понимает их больше. Их чувства… они попадают в него. И в меня! Эта грязь… она везде! – Он снова сжал кулаки, готовая прорваться истерика. Риверия молчала несколько томительных секунд. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глубине изумрудных глаз что-то шевельнулось – не жалость, а интенсивное осмысление. – Ты сказал: <Я становлюсь таким же>. Ты хочешь кого-то убить? – спросила она прямо, без предисловий. Белл резко вскинул голову, шокированный вопросом. – Н-нет! Нет, я… – Он посмотрел на свои окровавленные кулаки. – Это… это я об стену… Я не… не их. Не как он! Я не хочу! – Он снова зарыдал, но уже тише, бессильнее. – Но этот Голод… он есть. И он растет. И я боюсь… боюсь, что однажды не смогу остановиться. Что стану его зеркалом. Риверия наконец опустилась на одно колено перед ним, уравняв их уровни. Она не пыталась его коснуться. Просто смотрела прямо в его заплаканные, полные отчаяния алые глаза. – Ты чувствуешь его Голод. Ты видишь его зверства. Ты ощущаешь его… эволюцию, – произнесла она медленно, взвешивая каждое слово. – Это ужасно. Это противно. Это делает тебе больно. И это… дает тебе знание, Белл Кранел. Знание, которое никто другой не имеет. Он смотрел на нее, не понимая. – Знание? Какое знание?! Как мучить людей?! Как вытаскивать души?! – Знание врага, – поправила она твердо. – Ты знаешь его мотивы. Его слабости. Его растущие… чувства. Ты видишь мир его глазами, пусть и искаженно. Это оружие. Страшное оружие. Но оружие. Белл замер, рыдания затихли. Мысль казалась чудовищной и… новой. – Оружие? Против него? Но я… я же заражен им! Я становлюсь частью этого! – Ты становишься тем, кого выберешь, – сказала Риверия, и в ее голосе прозвучала несвойственная ей… нежность? Твердость, окрашенная чем-то глубоким. – Да, он в тебе. Да, связь есть. Да, грязь липнет. Но ты решаешь, что с этим делать. Бежать? Сломаться? Или… использовать эту связь, эту боль, это знание, чтобы понять его, найти его слабое место и уничтожить? Чтобы его ярость и его Голод стали его же петлей? Она наклонилась чуть ближе. Ее дыхание было ровным, прохладным. – Ты кричишь, что не монстр. Докажи это. Не истерикой. Не ненавистью к себе. Действием. Контролем. Использованием того кошмара, который он тебе посылает, против него самого. Это твой крест, Белл. Ты можешь согнуться под ним. Или нести его, как меч. Он смотрел на нее, в ее строгие, прекрасные черты, в глубину изумрудных глаз, которые сейчас смотрели на него не как на аномалию или орудие Локи, а как на… человека. На солдата, получившего страшное, но уникальное задание. Впервые за долгие дни в его душе, затянутой липкой паутиной проклятия и чужих страданий, мелькнул слабый, теплый луч чего-то, что не было страхом, яростью или отчаянием. Была надежда? Признание? Он не знал. Но это было его. Не от Змея. Не от проклятия. – Я… я не знаю, смогу ли, – прошептал он, голос охрипший, но уже без истерики. – Я научу, – сказала Риверия просто. Она наконец подняла руку и… с нежностью, почти неощутимо, стерла слезу с его щеки большим пальцем. Прикосновение было легким, как дуновение ветра, но для Белла оно горело, как раскаленное железо – знаком человеческого участия. – Начнем с контроля над своим гневом. Завтра. В зале. В пять утра. Будь готов к настоящей работе. А сейчас… – Она встала. – Попробуй уснуть. Если сны вернутся… скажи мне и помни, что это информация. А не приговор. Она повернулась и вышла, так же беззвучно, как и вошла, закрыв дверь и направляясь в сторону комнаты Локи. Белл остался сидеть на полу. Грудь все еще ныла, кристалл пульсировал, связь с монстром тянулась, как раскаленная проволока. Но хаос в душе начал утихать. Слова Риверии, ее твердость, ее… вера?… висели в воздухе, как прочный канат над пропастью. <Ты решаешь>. <Докажи это>. <Используй знание>. Он посмотрел на свои окровавленные кулаки, затем на дверь, за которой скрылась ее стройная фигура. Впервые с тех пор, как он прибыл в Орарио, почувствовал нечто, кроме страха и ненависти. Хрупкую, едва зарождающуюся привязанность. К ней. К ее силе. К ее неожиданной способности увидеть в нем не только проклятие, но и человека, который может сражаться. Даже если оружием ему служило проклятие. Он поднялся, подошел к умывальнику, включил ледяную воду. Смотрел, как вода смывает кровь с его костяшек, как розовые разводы исчезают в стоке. Боль была острой, чистой. Его боль. Он сжал кулаки снова, уже не для удара по стене. А для того, чтобы удержать тот хрупкий луч, что пробился сквозь тьму. Завтра. Пять утра. Настоящая работа. Ради мести. Ради себя. Ради… нее. А где-то в глубинах трущоб, в своем гнезде, Порождение вдруг вздрогнуло. По [Золотой Цепи] прошел не только привычный страх и ненависть Белла. Проскользнул иной оттенок. Решимость? Надежда? Чувство было новым, непонятным и… раздражающе чужим. Оно издало низкое, недовольное рычание. Игра усложнялась. Но от этого становилась только интереснее. *** - Мне кажется, что скоро на наши головы свалится очередное бедствие. - Локи прибывала в задумчивости. Про кого говорил Белл? Его проклятие, резня деревень, убийства в городе и откровение высказанное Риверии... все сложилось в голове богини, осталось только понять что делать с этим инцидентом и... с Беллом. Её, саму богиню обмана, как бы это не звучало, обманули. Скоро одного беловолосого мальчика ждёт очень серьезный разговор.