Эликсир её жизни

Тьма была не отсутствием света, а физической субстанцией. Густой, липкий мед, в котором тонули мысли и задыхалось время. Я не видела стен, но чувствовала их — холодные, шершавые, покрытые склизкой влагой, они смыкались всего в паре шагов от меня, образуя клетку без решёток. Воздух был спёртым и тяжёлым, пахнущим плесенью, землёй и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным, как разложение. Этот запах въелся в мои лёгкие, стал частью каждого вздоха. Я не помнила, как оказалась здесь. Было лишь смутное, обрывочное воспоминание: оглушительный удар, сдавливающая боль в запястьях, головокружительное падение в ничто. А потом — эта тьма. И тишина. Во мне пульсировал лишь один звук — тяжёлое, хриплое дыхание где-то совсем рядом. Оно доносилось будто со всех сторон сразу, отскакивая от невидимых стен и возвращаясь ко мне многоголосым эхом. Иногда тьма оживала. Из неё вырастали руки. Холодные, мозолистые пальцы, которые не хватали меня, а лишь скользили по коже, оставляя ледяные, липкие следы. Они касались моего лица, шеи, сползали ниже, под ткань того, во что я была одета. Я пыталась отбиться, но собственные руки были слабы и непослушны, будто налитыми свинцом. — Ты принадлежишь мне, милая… Да? — этот мерзкий похабный шёпот витал в воздухе, исходил от стен, звучал внутри моего черепа. — Полностью… ты жива только моей милостью… Я пыталась кричать, но из горла вырывалось лишь беззвучное, сорванное кряхтение. Потом начиналась боль. Острая, тупая, разлитая по всему телу, будто мои внутренности медленно превращались в камень. Боль была отовсюду — от холодного пола, впивавшегося в мои босые ноги, от сведённых судорогой мышц, от пульсирующих синяков на запястьях и бёдрах. Но самая страшная боль была внутри — чувство полной, абсолютной беспомощности. Осознание того, что я — вещь. Предмет. Что моя воля, мое «я» не имеют значения. Временами мне казалось, что я схожу с ума. Чернота начинала мерцать, и в ней проступали обрывки моей прошлой жизни: солнечный свет в окне бального зала, запах старой бумаги и редких переплетов в библиотеке, холодный хрусталь под пальцами за завтраком… Но эти образы были мучительнее самой тьмы. Они были призраками того, что я потеряла навсегда. Они напоминали мне, что где-то там существует мир, а я заточена в этом каменном чреве. И снова — шепот, ближе, горячий и влажный прямо у уха: — Никто не придёт… Никто не услышит твои визги… Я сжималась в комок, прижимая колени к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее. Но агония лишь плотнее сжималась вокруг, а дыхание садиста становилось всё тяжелее, всё навязчивее. Это был сон, от которого не было пробуждения. Бесконечная ночь, где единственной реальностью был страх, а единственной компанией — мой мучитель. Проснулась я от того, что осенний луч солнца упрямо пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных шторах и упал прямо мне на лицо. В поместье Малфоев царила непривычная для утра тишина, и это насторожило первым делом. Обычно к этому часу уже слышались чьи-то шаги по мраморным полам, голоса домовых эльфов, доносящиеся из глубины поместья, или же низкий, властный голос Люциуса, что эхом разносился по залам, когда он кого-нибудь отчитывал. Потянувшись, я собиралась укутаться в одеяло еще на пять минут, как взгляд упал на туалетный столик из светлого дерева, где в беспорядке были раскиданы предметы красоты, которыми я, на самом деле, пользовалась редко. Только флакончик любимых духов с ноткой лаванды и сандала пользовался регулярным спросом. И сейчас на этой полированной поверхности, рядом с этим флакончиком, лежал свернутый в трубочку пергамент, которого ещё вчера вечером не было. Помню, как сова пролетела сквозь приоткрытое на ночь окно, а я, сраженная дикой сонливостью, лишь смахнула письмо из её клюва на столик, не придав этому значения, бормоча что-то невнятное о том, чтобы меня оставили в покое. Теперь же стрела любопытства резко пронзила меня. Я быстро рванула с кровати, схватила конверт и сразу же узнала энергичный почерк, который не мог принадлежать никому другому. Фред. «Доброй ночи Энни, прости, что беспокою тебя так поздно. Но не будь это так важно, я бы не стал рисковать и слать сову ночью в самое логово Малфоев. Надеюсь, тебя не поймали на получении письма от «неподобающего отправителя». В общем, прошу встреться со мной грядущим днем в полдень, на том самом озере, где мы виделись в прошлый раз. Это важно. Очень. До встречи, твой Фред» Я взглянула на крупные настенные часы с тонким золоченым циферблатом. Без четверти полдень. «Черт, черт, черт! Осталось меньше получаса», — пронеслось в моих вечно-беспокойных мыслях, заставляя сердце учащенно забиться. О! Как же я блаженно спала буквально десяток минут назад, и как же быстро всё в этой прелестной жизни меняется, заставляя теперь напрячь ещё совершенно не пробудившиеся конечности. Я с тоской об этом размышляла, чувствуя, как нарастает легкая усталость, хоть и было только утро. Я впопыхах умылась ледяной водой, что помогло немного стряхнуть остатки сна, и стала преодолевать дикий соблазн наполнить ванну и остаться дома нежиться в горячей воде, вдыхая запах цветочного мыла. Наскоро натянула темно-синие брюки, на которые когда-то потратила половину своих карманных денег, потому что изысканная швея Люциуса отказывалась делать мне эту, как она сказала, «безвкусицу» — но я считала, что они сидели безупречно. Затем набросила мягкий белоснежный свитер с высоким воротником, в котором чувствовала себя как в теплом коконе. Мельком я поймала свое отражение в высоком зеркале в резной золоченой раме. Из него на меня смотрела девушка с лицом розовато-бледной кожи, без единой веснушки и родинки, с тонкими, едва заметными чертами. Ярко-голубые, почти синие глаза, казавшиеся огромными от легкой паники и недавнего сна, смотрелись особенно ярко и контрастно на фоне сверкающих шелком белых стен. Мои вьющиеся волосы цвета жемчуга — не совсем белые, — были сбиты сном и сейчас небрежно торчали в пучке, из которого выбивались отдельные пряди. Я машинально провела рукой по ним, пытаясь пригладить, но потом махнула на это — времени не было. Не думая о внешнем виде, я нацепила удобную обувь и, затаив дыхание, выскользнула из комнаты. Мне нужно было проскочить к главному выходу, не попавшись на глаза. План был прост: как дурочка пригнуться, пробежать по шикарному мраморному покрытию пола, стараясь не греметь подошвами, и — к свободе. Но моя судьба, как всегда, оказалась злой шутницей. Ровно в тот момент, когда я, благополучно спустившись со второго этажа по внушительной лестнице с резными перилами, сделала рывок через просторный холл, из гостиной вышел он. Люциус Малфой. Он замер на пороге, став живым воплощением аристократической невозмутимости. Высокий, массивно сбитый, в идеально сидящем костюме цвета графита, который подчеркивал его широкие плечи и крепкую фигуру. Его платиновые волосы, собранные назад в низкий аккуратный хвост, оттеняли бледность кожи и холодную пронзительность взгляда светлых глаз. Он не сказал ни слова, лишь медленно, с ног до головы, оглядел меня, застывшую в нелепой позе беглеца на полпути к желанной двери. Опираясь плечом о широкий арочный проем меж просторных залов, он одарил меня внимательной, даже какой-то насмешливой улыбкой, от которой по спине пробежали мурашки. Мне стало неуютно, будто я была букашкой, попавшей под увеличительное стекло. — Аннет, — произнес он, и полная форма моего имени из его уст прозвучала как тихий приговор. Он называл меня так в двух случаях: когда был просто недоволен обстановкой в целом, и когда был недоволен мной конкретно. — Куда это ты так стремительно собралась с самого утра? Вернее, уже дня. — Я… я просто подышать хотела, — выдавила я, чувствуя, как у меня начинает гореть лицо. Сколько бы лет я не прожила в воспитанницах этого человека, не испытывать какой-то вселенский стыд и робость при практически любом его взгляде — я так и не смогла научиться. — Подышать значит, — повторил он. Его глаза сузились, изучая мое смущение, впитывая каждую деталь моего взволнованного вида, — Без завтрака? Непорядок, — мужчина укоризненно качнул головой, явно указывая на мое пренебрежение этикетом, ведь я даже не пожелала ему доброго утра. Точнее, дня. А решила просто уйти из дома. Без предупреждения. Без спроса. — Я настаиваю. Пойдем, — добавил он, и в его интонации не осталось места для возражений. Это не было предложением. Это был, сказать по правде, приказ, облеченный в вежливую форму. Люциус развернулся с невероятной легкостью и пошел в сторону столовой, не оборачиваясь, будучи абсолютно уверенным, что я покорно последую за ним, как это всегда и происходило.

***

Сев за массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, я едва касалась еды. Передо мной стояла тарелка с идеально запеченными круассанами и небольшая вазочка с джемом, но всё это вызывало лишь тошноту. В висках стучало: «Я опаздываю, Фред наверняка уже там, он подумает, что я не приду, что мне наплевать». Я чувствовала на себе анализирующий взгляд Люциуса через весь длиннющий стол, во главе которого он с идеально-ровной осанкой восседал, как монарх на троне. — Ты сегодня удивительно беспокойна, — заметил он, немного отодвигая от себя чашку с кофе. Его собственный завтрак, судя по всему, уже давно был окончен. — «Подышать», говоришь? Это как-то расплывчато и звучит весьма подозрительно, учитывая твою скорость и направление движения, — Люциус буднично рассуждал, нарочито жестикулируя, — Подышать где, если не секрет? — Просто… погулять. Совсем недалеко от территории, — солгала я, опуская глаза к изысканному фарфору, в который и мне был налит кофе. Только у меня он был с сахаром и молоком, что делало его вкус мягким и приятным. Я просто не понимала, как можно пить ту черную, густую и горькую жижу, что предпочитал он. — Погулять? — Всё повторяя за мной, в своей излюбленной манере, он мягко усмехнулся, — Дорогая, земли вокруг нашего поместья – не Хогсмид. И, учитывая твою не самую безупречную репутацию с самовольными отлучками, я нахожу эту идею… крайне сомнительной. Он с совершенно спокойным видом отпил немного кофе, его взгляд не отрывался от меня. «Салазар! Как можно это пить?» — всё бегало у меня невидимой строчкой перед глазами, пока мужчина продолжал высказывать свой скептицизм, разбивая в пух и прах мои жалкие попытки вырваться на свободу. — Территория поместья огромна. В твоем распоряжении она вся. Чем тебе не угодил наш сад или, скажем, та же оранжерея? — он сделал паузу, давая мне время ответить, но, не дождавшись, продолжил, — Или, быть может, цель твоей прогулки находится за пределами моих владений? И тогда нам стоит обсудить это подробнее. Я молчала, сжимая на коленках начинающие подрагивать от нервозности руки. Мне нечего было ему ответить, что не звучало бы как наглая ложь или неуместная дерзость. А еще мне наверняка будет нечего сказать Фреду, который так и не дождется меня и уйдет, решив, что я померла где-то по дороге! Или выбросила его письмо в мусорку. Ох… И почему он всегда так выпытывал из меня всевозможную информацию? В то время как, например Драко, куда реже подвергался подобным опросам. — Энн? — послышалось от него уже мягче прежнего, почти с оттенком отеческой заботы, что было еще хуже. Он нахмурился, замечая на моем лице явную озадаченность и даже какую-то немую мольбу. — Да… Мистер Малфой, я поняла, — сдалась я, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда и досады. — Вы правы. Я не подумала. Ограничусь, пожалуй, территорией своей комнаты. Это вырвалось из меня с такой обидой, которая скорее уколола меня саму, чем Люциуса. Он лишь озадаченно повел бровью, но кивнул, принимая мою капитуляцию. — Рад, если ты пришла к этому здравому выводу самостоятельно. Приятного дня, Аннет. Наконец этот бесконечный «завтрак», длившийся вечность, закончился. Сделав вид, что покорно иду в свою комнату, я, дождавшись, когда уверенные, размеренные шаги мужчины затихнут в коридоре и унесутся далеко вглубь поместья, к его кабинету, рванула к потайной боковой двери — черному ходу, что стал моим спасеньем в этом утренне-дневном фиаско!

***

Я трусцой бежала по лесу, не чуя под собой ног, чуть ли не спотыкаясь о выступающие корни вековых деревьев и хватая ртом влажный, прохладный воздух, пахнущий хвоей и землей. Ветви едва не касались моего лица, но я не обращала на это внимание, гонимая одной лишь мыслью — успеть. И вот оно, широченное серое озеро, подернутое легкой рябью от ветра, и вот он — рыжеволосый парень, сидящий на огромном валуне, поросшем мхом, и с тоской швыряющий камешки в темную воду. — Фред! Парень обернулся, и его лицо, озаренное улыбкой, способной растопить любое ненастье, стало для меня лучшим зрелищем. Пусть день только начался, но я была уверена, что чего-то более приятного больше сегодня не увижу. Не сбавляя хода, я налетела на него с объятиями, и он, пошатнувшись, чуть не свалился в воду, но удержал нас обоих. — Эй, осторожнее! — он засмеялся, крепко держа меня, — Уж думал, ты исчезла. Или тебя запер в башне твой добряк-опекун, и мне придется штурмовать поместье Малфоев с драконом наперевес. — Прости, я проспала. — выдохнула я, наконец отстраняясь, чтобы как следует взглянуть на него. Ярко-зеленые глаза, полные жизни, и веснушчатое, открытое лицо, буквально светившееся чем-то родным и бесконечно дорогим. В этот момент мое сердце слегка сжалось не только от вины, что я заставила его прождать почти час. Все эти годы он был единственным моим другом, неким спасательным кругом в мире высокомерия и одиночества. Мне вспомнилось, как в двенадцать лет, униженная насмешками однокурсниц-Слизеринок о том, что я «подкидыш и никчемная сирота», я рыдала в пустом коридоре, прижавшись лбом к холодному камню стены. А он нашел меня, этот рыжий, вечно улыбающийся Гриффиндорец, угостил волшебной конфетой, от которой из ушей пошел розовый дым, и заставил смеяться сквозь слезы. С тех пор он был для меня добрым защитником, настоящим, верным другом. А потом, с годами, это теплое чувство дружбы стало потихоньку превращаться во что-то большее. Во что-то трепетное, сжимающее горло от нежности и, видимо, совершенно безответное. Ведь сам он всегда смотрел на меня только так, будто я всё тот же маленький потерянный ребенок. — Что-то случилось, Фред? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Ты в письме написал, что дело серьезное. Его улыбка вдруг угасла, словно кто-то грубо задул свечу. Он отвел взгляд, снова подняв с земли плоский камень и запустив его по воде так, что он трижды отскочил от поверхности, прежде чем утонуть. — Отец, — тихо сказал он, и в этом одном слове вдруг разлетелась целая волна неожиданной мне боли. — Он умирает, Энн. Так резко вылетели эти слова из уст парня, чей голос обычно звучал звонко и весело, что они безжалостно резанули мне слух. Я застыла на месте, чувствуя, как язык прилип к небу в невозможности что-то произнести. — Министерство распорядилось о срочном задании в Темной долине, — продолжил он, глядя куда-то вдаль, на противоположный берег. — Он отправился туда неделю назад, а вернулся лишь вчера вечером… даже не вернулся, а его привезли. Без сознания. — А… эм… — мычала я, ведь паузы, которые делал Фред между высказываниями, вызывали у меня лишь больше замешательства. Я готова была говорить о чем угодно, но только не о смерти, и теперь еле подбирала слова, не понимая, что вообще уместно будет сказать. И как можно утешить человека , который сам всегда всех вокруг себя утешает? — Что… что там произошло? — лишь получилось выдавить у меня шепотом. — Мантикора, — это слово он выплюнул с такой ненавистью, что я невольно втянула носом воздух, — Она напала на их группу. Он успел отбиться, прикрыл новичка, но поймал от этой твари отравленный шип. Прямо в плечо, — в конце Фред чуть-ли не рявкнул, с силой швырнув в озеро очередной камень. Прежде я не слышала такой злости и бессилия в его голосе. Но злость Фреда была не тем, что захватило мой разум. Мое бурное воображение уже рисовало перед глазами жуткую картину: огромное, мерзкое существо с телом льва, хвостом скорпиона и мордой, искаженной злобой, усыпанной острыми и длинными, как кинжалы, ядовитыми иглами. Мне стало не по себе. Люциус когда-то, в рамках моего аристократического образования, рассказывал о самых опасных магических тварях, и я прекрасно помнила, что яд Мантикоры медленно и необратимо убивает жертву, и никакой отвар, никакое, даже самое сильное заклинание, не способно этот процесс остановить. Сначала у волшебника немеют и отказывают конечности, затем он медленно теряет зрение, после — слух, а потом и вовсе перестает говорить и реагировать на окружающий мир. Он остается живым, но абсолютно беспомощным существом, будто что-то неумолимо съедает его изнутри, пока не наступит долгожданная для страдающего смерть. Ничто не способно помочь, кроме одного — Зелья Счастья, единственного в своем роде флакона, о котором ходили лишь слухи. Но я знала, что он хранится где-то в потаенных сокровищницах древнего рода Малфоев. Когда-то об этом я рассказывала и Фреду. — Я знаю, что то, о чем я попрошу… это неправильно. Это много, и я не имею права, — его голос дрогнул, и он снова посмотрел на меня, и в его зеленых глазах стояла такая мольба, что у меня перехватило дыхание от подступающего комка. — Но это последняя надежда. Ты… ты единственный человек, который может помочь. Кто имеет доступ к этому. Я умоляю тебя, Энни. Он тараторил оправдательно, с хрипотцой в голосе, после того, как прямо попросил меня достать для него это зелье. Чтобы он смог спасти своего отца. А я смотрела на него — на своего всегдашнего защитника, неожиданно ставшим теперь таким разбитым и отчаявшемся… И не было в мире силы, которая могла бы заставить меня отказать ему. — Я достану его, — прозвучало тихо, но с такой железной, несгибаемой уверенностью, что даже я сама удивилась. — Обещаю тебе, Фред. Я постараюсь найти это зелье, и ты сможешь помочь своему отцу. Он не сказал ни слова в ответ. Он просто снова обнял меня так крепко и отчаянно, будто я была его единственным якорем в этом рушащемся вокруг него мире. И в этом объятии, которое Фред не распускал, продолжая прижимать меня к себе так сильно, что было трудно дышать, не было ничего дружеского. Была лишь отчаянная благодарность и неподдельная, всепоглощающая боль человека, вынужденного просить о помощи. Я вдруг вспомнила сегодняшнее утро, где мой блаженный, безмятежный сон был так резко оборван неожиданным письмом. Когда с шутливой досадой я рассудила, что всё в жизни изменчиво. И вот, сейчас эта же мысль снова липко прокрадывалась в мое сознание, только была уже не так безобидна и легкомысленна, и совсем не шуточна. Она была тяжелой и холодной, как кусок ледяной глыбы. — Спасибо, — прошептал он мне в волосы, и его голос сорвался, — Спасибо, Энн. Я… я никогда этого не забуду. Мы стояли у спокойной реки, а в моей груди резко поселилась тяжелая и давящая ответственность. Я не знала, как я это сделаю. Я даже не могла позволить себе подумать, какую цену придется заплатить за эту кражу. Но я была абсолютно уверена в одном: выбора у меня не было. Остановившись в мыслях, я подумала, а какого это, отказывать человеку, который умоляет тебя помочь? Безжалостно, или, напротив, разумно? Ведь разве мог Фред обвинить меня в том, что я не готова идти на такие риски и красть одну из главных драгоценностей Люциуса, которую он держал в секрете. Я и сама узнала об этом зелье совершенно случайно, когда от скуки в ночи пошла в столовую, чтобы налить себе из графина воды, а заодно захватить какое-нибудь вкусное пирожное, чтобы было поприятнее читать книжку. Когда я ступила на лестницу, то услышала злобный шепот мистера Малфоя — он отдавал приказ домовику спрятать, как он сказал, «флакон жидкого счастья», а затем немедленно вернуться обратно, чтобы наложить на эльфа обливиэйт. Позже, из любопытства, я прочла в книжках об этом самом флаконе и, даже зная любовь своего опекуна к редким и драгоценным магическим реликвиям, не смогла не обомлеть от того, что такой раствор находится в его владениях. Мы с Фредом простояли так еще несколько долгих минут, не говоря ни слова. Его подбородок покоился на макушке моей головы, а я слушала, как бьется его сердце — уже не так бешено и отчаянно, но всё еще тревожно и неровно. Я чувствовала, как подрагивают его руки, лежащие у меня на спине. Наконец он глубоко вздохнул, и его хватка ослабла, но он не отпускал мои руки, словно боялся, что я куда-то исчезну и не выполню обещание. — Нам пора, — тихо сказал он, мои пальцы сжали его ладони. Его руки были теплые, — Позволишь проводить тебя до поместья? Хоть до опушки леса. Не хочу отпускать тебя одну. — Нет! — мой ответ прозвучал резче и громче, чем я хотела. Я настойчиво высвободила свои руки. — Нет, Фред. Если он… если Мистер Малфой увидит тебя, — я грустно вздохнула, — Рядом со мной. Он не даст тебе покоя. Лучше я одна. Он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством, его брови были сдвинуты, но после недолгой паузы он всё таки кивнул, понимая правоту моих слов. — Ты уверена? А если в лесу… — Я абсолютно уверена, — я попыталась изобразить ободряющую улыбку, хотя внутри всё сжималось в один большой, тугой и тревожный комок, — Я же не маленькая девочка, справлюсь. И дорогу знаю прекрасно, я же её только что прошла. А ты… — я тут же ткнула указательным пальцем ему в грудь, стараясь вернуть нашему общению хоть каплю привычной легкости, — ты береги себя. И жди моего письма. Я напишу, как только… как только что-нибудь прояснится. Он поймал мою руку и на мгновение задержал её в своей, его большой палец провел по моим костяшкам. — Будь осторожна, Энни. Пожалуйста. Я не переживу, если из-за меня с тобой что-то случится. Этот твой мистер Малфой, он такой человек что… — Всё будет хорошо, — перебила его я, — Я обещаю. Мистер Малфой хорошо ко мне относится. Он еще раз коротко, но сильно обнял меня, словно желая передать часть своей силы, которой у самого было немного. Развернулся и исчез с легким, почти неслышным хлопком воздуха. Я осталась стоять одна на пустынном берегу, слушая, как ветер шелестит листьями старых ив и набегает на серую, безразличную воду озера. Тишина, которая раньше казалась мне умиротворяющей, теперь висела в воздухе зловещей, тяжелой пеленой. Я медленно, словно на каторгу, повернулась и пошла обратно к дому, к тому месту, где мне, как бы красноречиво это не звучало, предстояло стать вором и предательницей ради единственного друга.