Эликсир её жизни

— Аннет, — я услышала голос Люциуса… голос… моего отца, когда выскочила из подземелий и понеслась прочь. Откуда мне знать, что всё это являлось правдой? Но воспоминания — ценная валюта в нашем мире, ими не разбрасываются просто так, не показывают направо и налево. Заклинание легилименции используется даже в суде, чтобы проверить, не лжет ли виновный или свидетель. Всё вокруг кричало, что я увидела ту реальность, которую от меня скрывали всю мою жизнь, и каждая частичка — потерянная, заблудшая, не находящая места — вставала в пазл и складывалась в картину. Почему я попала именно к Малфоям, когда оказалась сиротой? Потому что на самом деле я не являлась сиротой, и забрал меня родитель, в свое зловещее поместье, которое, видимо, не зря всегда казалось мне таким холодным и отталкивающим. Почему меня так ненавидела Нарцисса? Сложно любить ребенка, который являлся плодом сумасшедшего развлечения твоего супруга. Я — была для неё вечным напоминанием об ужасе, который даже нельзя было назвать просто изменой. Почему мне ничего не рассказывали? Пожалуй… я не стану давать ответ на этот очевидный вопрос. Всё казалось до ужаса складным и правдивым. Я неслась в свою комнату, а грудь разрывало нежелание верить вперемешку с нуждой принять, если я не хочу и дальше оставаться обманутой. Лучше уж умереть, хотя что уж там, я и так умру. Не стану брать зелье, не теперь! И каждый оценит это по-своему. Кому-то покажется, что я горячусь, но в этом и была вся я. Пока я была здорова, я не умела молчать, не умела бездействовать, не умела просто существовать. А когда из меня вытянули магию, мне осталось только то самое — бесцельное, тоскливое, удручающее существование. И пусть я сейчас страдала от душераздирающей боли и обиды, которую не сумела пока толком понять, я тянулась к возможности снова ярко чувствовать и желать чего-то. А желала я сейчас только одного — убраться прочь и остаться в одиночестве, где я смогу, ритмично стуча ладонями по голове, хорошенько прорыдаться и прокричаться. Я закрыла дверь на замок, хотя понимала, что Люциус… что мой, Мерлин мне в печень, отец, зайдет, если пожелает того. Но он не заходил, и сквозь стук крови в ушах я не слышала ни зова, ни шагов. Ничего.

***

Я не знаю, сколько просидела в спазме, вцепившись в подушку, пока горло не охрипло от рыданий, а глаза не перестали плакать — просто потому что внутри не осталось влаги. А в душе текла только сухая, выжженная пустота, в которой эхом бились чужие слова и чужие воспоминания. Картинки, одна за другой. Моя мама — такая красивая, такая… нежная девушка, доверившаяся не тому. Обреченная на страдания с самого начала. Не нашедшая покоя даже в родном доме. Люциус. Его взгляд, убийственно-пугающий. Решительный на самые жуткие действия, которые только существовали в этом мире, его железный голос из тех воспоминаний, даже у молодого, вызывал страх.  И метафоричные формулировки вора моей магии — моего дяди — который с каким-то ненормальным придыханием делился со мной прелестями своей жизни. «Плод его насилия и её страданий…» Я вскочила. Резко, будто меня ударили током. Метнулась к шкафу, на ходу сдирая с себя ненавистное платье, в котором ходила к нему, к этому… человеку.  Комната вокруг теперь казалась клеткой, в которую я неосознанно возвращалась снова и снова сама, видя в этих четырех стенах уютное и безопасное пристанище.  И самое ужасное, что я до сих пор ощущала себя здесь спокойно — я любила свою спальню, любила каждый уголок в ней, каждую безделушку, каждую полочку, свой мягкий плед, постельное белье, высокий матрас и широкие окна с красивыми занавесками.  Слезы прорвались снова. Сквозь всхлипы, я натянула первое попавшееся — тёплый шерстяной свитер крупной вязки, плотные брюки, высокие ботинки на меху. Схватила с вешалки длинное шерстяное пальто белого цвета, укутала голову в шарф и, не глядя в зеркало, вылетела в коридор. Мои шаги стучали гулко, но я не обращала на это внимания. Не хотела красться, как трусливая мышь, я даже не могла сфокусировать свое волнение на мысли, что меня могут остановить, догнать, запереть. Или ещё что-то. Настолько внутри всё полыхало, что остальные мысли покинули мою голову без шанса вернуться в прежнем виде. — Аннет? — Драко, дежуривший за мной, кажется, уже вечность, застал меня на лестнице. Его лицо, хранящее следы отцовской строгости, исказилось тревогой. — Что случилось? Ты куда? Я остановилась лишь на секунду, бросив на него взгляд — и, наверное, в моих глазах было что-то такое, от чего он замер. — Спроси у своего отца, — выдохнула я. Голос сел, превратился в сиплый, чужой и жалкий шёпот. — Или у того, кого держат в подвале поместья, Драко. Он всё знает. И после этого, не оборачиваясь, я побежала.  Вниз с последних широких ступенек, через огромный холл, мимо ошарашенных портретов Малфоевских предков, к боковой двери, ведущей прямиком в сад. Той самой, из которой я сбегала тем осенним теплым днем — когда торопилась на озеро к Фреду.  Когда всё началось. Я не слышала, зовёт ли меня кто-то, не слышала шагов за спиной. Моё рваное дыхание и гул в ушах заглушали все остальные звуки всего мира, которые только могли сейчас существовать. Даже хруст снега. Белого, холодного, безжалостного, что проваливался под моими ногами и падал крупными хлопьями прямо на лицо, тут же тая на моих разгорячённых щеках, смешиваясь с остатками слёз. Я бежала по расчищенным дорожкам, потом свернула к оранжерее, проваливаясь в сугробы, цепляясь за ветви голых кустов, чтобы не упасть. Колючий воздух обжигал лёгкие, но я не чувствовала холода — только помогающий держаться на ногах адреналин — он бурлил в моей пустой крови, толкал вперёд, прочь от этого места, от этой правды, от всего, что мне посмели безжалостно швырнуть в лицо. На самом деле, убегать было полным безумием. В зимнюю стужу, без возможности колдовать, с помутневшим от шока рассудком и совершенно слабым телом. Поместье находилось вдали от города, вдали от какой-либо цивилизации, а потому приткнуться мне было бы некуда — и я не знала, куда бегу. Ноги сами неслись по заснеженным аллеям, пока особняк Малфоев не скрылся за пеленой снегопада, а потом вынесли меня к опушке леса. Остановилась я только тогда, когда силы кончились, а грудь сразил болючий кашель. И я, тяжело дыша, оперлась рукой о ствол старого дуба. Тишина. Только снег тихо шуршит, падая на ветви. Я подняла глаза, ловя на лицо крупные снежинки, которые, касаясь щек, сразу таяли, и превращались в капельки воды, стекающие вниз с подбородка прямо мне под ноги. Глубокий вдох отдался стреляющей болью по всему телу, и я согнулась, готовая заорать от собственной немощности.  Я не могла даже просто уйти, не могла исполнить такое простое, совершенно не требующее магии желание. И вдруг, за секунду до моего трагичного падения на снег, ведь что ещё остается делать кроме того, как усесться прямо на сугроб и закоченеть, раз уж я не могу уйти и не собираюсь возвращаться — послышался странный, приглушённый звук где-то впереди. Я подняла голову и сквозь снежную круговерть разглядела вдали знакомый силуэт. Фиолетовый, трёхэтажный, с бешеной скоростью несущийся по заметённой дороге, ловко огибая снежные холмы. «Ночной Рыцарь». В ужасе, что меня не заметят, я выпрямилась и рванула к нему, размахивая рукой. Но водитель, кажется, изначально увидел мою одинокую фигуру на пустынной дороге. Автобус взвизгнул тормозами, замер в нескольких метрах от меня, и дверь с шипением распахнулась. — Куда, леди? — высунулся кондуктор, невысокий мужичок с жиденькими усиками. — Лондон, — выдохнула я, забираясь внутрь. Это было первое, что пришло в голову. Я больше не знала, куда можно отправиться, чтобы не потеряться и не сойти с ума. — Косой переулок. Автобус был почти пуст. Я рухнула на одно из кресел у окна и прижалась лбом к ледяному стеклу. Тело трясло уже не от бега, а от озноба и нервного истощения. Никто даже не спросил, есть ли у меня с собой деньги — ну и плевать.  «Ночной рыцарь» раскачивало на ухабах, но этот ритм оказался даже убаюкивающим. Я наблюдала, как за окном мелькают одетые в белые шубы силуэты деревьев, редкие огоньки придорожных трактиров и бесконечная снежная пелена. Веки тяжелели с каждой секундой, и вскоре мутный пейзаж за окном поплыл, растворяясь в теплом, вязком тумане. Я открыла глаза и зажмурилась от яркого, но мягкого света. Он лился откуда-то сверху, золотистыми потоками, в которых танцевали пылинки. Я сидела на пушистом ковре, и под пальцами, которые вдруг стали крошечными, детскими была не холодная ткань сиденья автобуса, а мягкий, длинный ворс. Знакомый запах старой бумаги, воска и чуть уловимого аромата амбры и дерева — запах библиотеки Малфой-мэнора. — Ты опять забралась в самую глубину, Энн. Я подняла голову. Он стоял в проходе между стеллажами, залитый солнцем, которое пробивалось сквозь высокое стрельчатое окно. Молодой, но уже с той самой статью, с той самой уверенной на свете осанкой. Люциус. Только без привычной трости и без отблеска холодной усталости, что иногда проскальзывала в его глазах в последние годы. На коленках у совсем крохотной меня лежала огромная раскрытая книга с картинками драконов, которую я очень любила в самом раннем детстве, настолько раннем, что воспоминания эти были расплывчатыми, и похожими на плод воображения.  Ножки в полосатых серо-изумрудных гольфах болтались по ковру, а в руках я сжимала яблоко, надкусанное с одного бока. — Я не забралась, — важно возразила я тоненьким и шепелявым голоском, тыкая пальцем в картинку с огнедышащим змеем. — Я читаю. Вы сами сказали, что в библиотеке нужно читать, а не бегать. Губы Люциуса дрогнули в улыбке. Той самой, редкой, которую я так любила ловить всю свою жизнь. Он не стал спорить. Вместо этого опустился на корточки рядом со мной, и его крупная тень накрыла меня, создавая уютный, отдельный от всей Вселенной мирок. — И что же ты читаешь? — спросил он, склоняясь к книге. От него пахло зимой, и надёжностью, что не нуждалась в словах. — Про железнобрюха, — с готовностью отрапортовала я. — Тут написано, что он глотает камни, чтобы летать тяжелее и не падать с утёсов. А ещё он очень любит своих птенцов и никого к ним не подпускает. Люциус внимательно посмотрел на меня. В его серебристых глазах, таких пронзительных обычно, сейчас не было ни капли стали. Только тепло, греющее мою детскую душу. — Это хорошее качество, как думаешь? — тихо сказал он. — Защищать тех, кто дорог. Даже ценой собственной тяжести. — А вы бы защищали? — спросила я с нескрываемым любопытством, отрываясь от картинки и глядя на него, хлопая глазами. — Как железнобрюх. Если бы… если бы, — я отпустила книгу из рук и начала заламывать пальчики, стараясь придумать вопрос. — Если я была вашим птенцом! Он не ответил сразу. Несколько секунд молчания и моего пыхтящего нетерпения, а затем Мистер Малфой протянул руку и осторожно, двумя пальцами, заправил выбившуюся прядь моих беспорядочно-вьющихся тоненьких волос за ухо. Жест был таким привычным, таким естественным. — Всегда, — сказал он наконец. И солнце за окном стало ещё ярче, заливая библиотеку золотом. Я снова посмотрела на дракона в книге, и он вдруг моргнул мне с картинки, сверкнув рубиновым глазом. Я засмеялась и потянулась к Люциусу, утыкаясь носом в рукав его пиджака. От него шло тепло. Спокойное, ровное, нерушимое. — Никуда не уходите, — попросила я, уже засыпая. — Ладно? Я ещё не дочитала про дракона. — Я никуда не уйду, Энн, — услышала я его голос, доносящийся будто издалека. — Я здесь. Автобус тряхнуло на очередном повороте, и я вздрогнула, распахнув глаза. Стекло под щекой было холодным и влажным от моего дыхания. Вокруг всё так же дребезжал старый салон, пахло пылью и бензином. Я часто заморгала, прогоняя остатки сна. Сердце колотилось от того щемящего, сладкого чувства, которое оставил после себя это сновидение. «Всегда». Я коснулась пальцами своих волос, которых во сне касался он. И вдруг со стыдливой и запутанной досадой поняла — даже в царстве Морфея не было ни капли той правды, что пытался вложить в меня Кассиус. В этом сне было моё детство. Настоящее, то, которое я помнила. Где не было той боли и того ужаса, который я беспрерывно ощущала с тех пор, как на меня напали в подземельях. Там был только тот, кто учил меня читать и колдовать, кто лечил мои разбитые коленки, кто сидел у моей постели, когда мне снились кошмары. Тот, кто сейчас, наверняка уже знает, что я сбежала. Тот, кто… был моим отцом?  «Господи… неужели это правда?» — Я обратно прижалась лбом к стеклу, глядя, как за ним разгораются первые огни Лондона. И стало очень больно, от чувства безысходности, от понимания, что я нуждаюсь в защите до сих пор. И не хочу от неё отказываться. Мне некуда уйти, я не могу исчезнуть, но и не могу забыть того, что мне показал Кассиус. Я ощутила всё на себе до самых крохотных деталей, и это было поистине жутко.

***

В Лондоне было людно. Несмотря на мороз и снегопад, Косой переулок сиял тысячами огней. Гирлянды, переливающиеся всеми цветами радуги, оплетали витрины магазинов. Над головами прохожих парили заколдованные снежинки, а из распахнутых дверей кафе доносились запахи имбирного печенья, жженого сахара и глинтвейна. Я стояла посреди этого великолепия, продрогшая до костей, с мокрыми от снега волосами, и смотрела, как мимо проплывают счастливые лица. Дети с воплями носились вокруг огромной ёлки, украшенной живыми мерцающими цветами и порхающими феями. Родители, улыбаясь, покупали им сахарные леденцы и волшебные хлопушки. Сердце сжалось от острой, режущей боли. «Сегодня же… сегодня Йоль.» Праздник зимнего солнцестояния. Мой самый любимый день в году, а я забыла. Совсем… Мой взгляд автоматически упал на собственную руку, где, под толстой тканью пальто и свитера, я чувствовала приятный холодок украшения — тонкий браслет из белого золота с крошечным сапфиром, точь-в-точь под цвет моих глаз. Он переливался, а ещё обладал магическими свойствами, но я больше не могла их пробуждать сама, потому что такая роскошь, как колдовство, уже было мне неподвластно. В солнечном сплетении кольнуло. Браслет мне подарил Мистер Малфой, два года назад, на этот самый праздник, зная, как я люблю этот день. Как он мог? Как он мог каждый год дарить мне подарки, улыбаться этой своей скупой улыбкой, заботиться, учить, защищать — и при этом быть… чудовищем? Тем, кто держал мою мать в заточении? Тем, из-за кого она погибла? В висках запульсировало. Я побрела вдоль витрин, не видя ничего вокруг. Люди в узком переулке задевали меня, что-то говорили, но их голоса долетали словно сквозь вату. Остановилась я лишь у маленькой палатки, где продавали дымящиеся кружки с какао и жареные каштаны. Запах… такой знакомый, такой уютный. Домашний. Я машинально протянула руку, и торговка, жизнерадостная толстушка в смешном колпаке, сунула мне в ладони горячую кружку. — С праздником, милая! — крикнула она. — Йольских чудес! Деньги… у меня не было денег. — Я… я не могу… — начала я, но торговка только махнула рукой. — Бесплатно! Для такой красивой юной волшебницы — бесплатно! В этот день грустить нельзя! — Спасибо… благодарю вас. Я постаралась улыбнуться, сделав на автомате плавный реверанс в знак уважения, сжимая кружку замёрзшими пальцами. Жидкость обжигала кожу, но внутри всё равно было холодно. Как же жаль, что всё случилось именно так, и ещё хуже было от понимания — даже если вернуться назад и попытаться исправить произошедшее — ничего не выйдет. За мной бы всё равно пришли. Этот человек, который назвался моим дядей, искал меня так много лет, что никакие маховики времени не сумели бы справиться с его одержимым стремлением отомстить тому, кого он считал своим врагом. И да, почему-то я была уверена, что его цель именно отмщение, а не благородный план по моему спасению. Скорее, он желал ворваться в пристанище Малфоев и напомнить, что когда-то тот ворвался в его. Все действия против меня — действия против Мистера Малфоя. Я трофей? Хорошо. А он решил его уничтожить. Всё просто. До тошноты. Я медленно отпила глоток, какао был сладким и горячим, с нотками корицы. И вместе с окутывающим моё горло теплом, вдруг в сознание накатило ещё одно воспоминание — когда семилетняя я простудилась, и лежала в своей комнате с температурой. Я не любила горькие микстуры, которые способны были залечить всё за секунду. Очень боялась исцеляющих чар, потому что от этого колдовства исходил шипучий дым, неприятно покалывающий больное место. А потому, со мной рядом сидел Мистер Малфой, на краю кровати, и собственноручно поил меня с ложечки таким же горячим какао, в котором наверняка было подмешано лекарство, но я об этом не знала. — Пей, Энн. Это поможет тебе уснуть, — говорил он. Его рука, большая и надёжная, поправляла одеяло, укутывая меня плотнее. В ответ я сонно шептала, чтобы он не уходил — «Чашка такая тяжелая и я не смогу удержать её в руках сама, мистер Малфой!» — щебетал мой шепеляво-деловой голосок. Я помнила, как он сдерживал смех, а я злилась и хмурила брови, прося отнестись к этому со всей серьезностью. Сейчас тоже хотелось посмеяться над собой — так забавно. — Хорошо, буду тут. — отвечал он. И сидел, пока я не засну. Охранял мой сон от кошмаров. Я зажмурилась, прогоняя видение. Нет. Не надо. Не сейчас. И сделала ещё глоток, и тут же картина сменилась другой. Жестокой, кровавой — его руки, сжимающие Кассиуса. Его глаза, полные первобытной ярости. Молодая девушка, которую я не знала, но она была моей мамой, падающая на пол с младенцем на руках. Меня замутило. Я поставила кружку на край какой-то бочки, потому что рука дрожала, пока разум, вопреки моей воле, уже цеплялся за детали. За те самые «не состыковки», для которых нужно больше терпения и внимания. То, чего у меня осталось очень мало. Зачем Кассиус вытянул из меня магию? Если он так хотел меня спасти, открыть мне глаза, почему не просто нашёл способ поговорить? Почему самая первая наша встреча в подземельях закончилась для меня двухмесячной комой? Почему он не сказал мне правду после, мягко, осторожно, а напал, избил, чуть не изнасиловал? Никто не помогает таким образом. Никто. А его руки на моём теле… я снова почувствовала их, липкие, грубые, впивающиеся в кожу. Его удары. Его слюнявый рот у моего уха. «Я заберу тебя всю…». Какао резко показалось горьким — мой желудок, совершенно пустой и теперь скрученный спазмом, грозило вывернуть наизнанку, и к горлу подступала желчь пополам с ненавистью. К нему. К этому уроду. К этому психопату, который пытался меня уничтожить, а теперь выставлял себя невинной жертвой, мучая тем самым не только мою физическую оболочку, но ещё и душу. — Ненавижу… — прошептала я очень тихо, сглатывая накалывающиеся слезы, допивая напиток. «Что мне теперь делать, кому… кому верить? Как я должна вообще с этим справляться хотя бы секунду!» — Я распрямилась, выкинула в урну пустой стаканчик и хватанула ртом морозный воздух, стараясь поймать каждую мысль, которая шустро пробегала в моей голове. «А если он лжёт? Если всё, что я видела — лишь отобранные, перекрученные его больным сознанием картинки?» Это ведь может быть так…? Я читала , что иногда легилименция показывает не объективную правду, а то, как видел это человек. Кассиус безумен. Он сломан. Он сам сказал, что его годами пытали, ломали, смешивали воспоминания с болью, какая вероятность, что ему не причудилось вовсе? Но тогда где моя мама. Что с ней произошло на самом деле? Я замерла, чувствуя, как внутри начинает разгораться крошечный, робкий огонёк надежды. Почему Люциус не убил Кассиуса сразу? Он ведь мог. Он хотел, я видела это в его глазах в том воспоминании. Он сбросил его со скалы, будучи уверенным в смерти. Но Кассиус выжил. А когда Мистер Малфой узнал, что тот вернулся, чтобы навредить мне, он… не стал его убивать. Он пошёл на сделку, привёл меня к нему, позволил этому мерзавцу снова быть рядом со мной, потому что это было условием для получения зелья. Для спасения меня. Разве циничный монстр, желающий скрыть свою чудовищную тайну, поступил бы так? Разве он не прикончил бы свидетеля сразу, как только нашёл, не рискуя, не унижаясь, не прося о помощи? Он просил. Я слышала, как он просил профессора Снейпа. Я видела, как он был готов на всё, лишь бы помочь мне. Он вечно рисковал, чтобы моя бедовая жизнь оставалась в безопасности. Теперь я прикрыла глаза на секунду, чтобы успокоиться и представить себе другой образ. Не тот, из кровавого воспоминания Кассиуса. А тот, который я видела совсем недавно, в своей ванной комнате. Образ человека, который возможно был не просто опекуном для меня, а отцом. Родителем. Он, тогда сидящий на корточках передо мной, с лицом, искажённым не яростью, а глубокой, стальной, непробиваемой виной. Он просил у меня прощения. За то, что не уберёг. Ну неужели тот, кто причинил столько зла, мог бы испытывать вину? Может я отвратительно наивная и глупая, но мне не хотелось в это верить. Потому что прими я тот ужас, рассказанный Кассиусом, за правду — и больше не останется причин тянуться навстречу жизни, таить надежду на собственное спасение. Я боюсь, что во мне не останется абсолютно ничего, если я поверю, что была рождена как плод мучений собственной матери. Снег падал всё сильнее. Я замёрзла. Пальцы в варежках онемели, нос и щёки горели от холода. Люди вокруг всё так же спешили по своим делам, смеялись, покупали подарки. А я стояла посреди этого праздника жизни и чувствовала, как мир раскалывается надвое. Между правдой Кассиуса и правдой, которую я знала о Мистере Малфое всю свою жизнь. Ноги медленно поплелись чуть дальше, вглубь, к скверу, где горели заколдованные костры за ажурными решетками. Там я присела на лавочку и просидела на ней, наверное, несколько часов до самого наступления сумерек, когда огней стало ещё больше, а народ только пуще развеселился, напиваясь сливочным пивом. Впрочем, ко мне никто не приставал, принимая за неприметную и безобидную девушку — потому мысли мои не сбивались, и я продолжала думать. Долго перебирала в памяти каждый момент, каждое слово, каждый взгляд. И постепенно, сквозь отчаяние, которое взяло вверх надо мной в подвале, начала понимать больше. Я ведь не дура, очевидно — Кассиус хотел уничтожить не столько Люциуса, сколько меня. Этот взрослый, пусть и побитый жизнью мужчина, выжил после падения с огромной высоты и вполне себе мог напасть и на Люциуса, или на Драко, раз уж на то пошло. Но нет же! Только я была в фокусе его внимания. Он нашел университет Драко, провернул план с оборотным зельем, проник в Хогвартс, и пробрался в поместье, чтобы… украсть ценнейшую реликвию — так я думала сначала. Но когда он вернулся, ворвался в мою спальню и напал на меня, стало понятно, что никакое зелье на самом деле ему не нужно. Ведь он мог выпить его и загадать для себя всё что угодно — и не было бы от него больше и следа, в таком виде, в таком состоянии. Он жаждал моей смерти, моего унижения и моей боли. Потому потребовал у Люциуса ещё одной встречи со мной, зная, что тот согласится, лишь бы получить зелье. Рассказ о «спасении» был лишь запланированной приманкой — способом добраться до меня через правду, которая должна была раздавить. И если бы я сейчас, поддавшись эмоциям, отказалась от зелья и умерла, он бы добился своего. Эта мысль обожгла меня сильнее любого мороза. Я сидела неподвижно так долго, что холод успел пробраться под все слои одежды. Я попробовала пошевелить пальцами в варежках — они почти не слушались, онемевшие, тяжёлые, будто налитые свинцом. В ногах тоже не осталось чувствительности — ступни превратились в два ледяных камня, и когда я осторожно постучала носком ботинка о брусчатку перед собой, и не ощутила почти ничего, кроме глухой, далёкой вибрации в самых косточках. Я повернула голову в сторону площадки, где всё ещё жгли те костры — высокие, золотисто-оранжевые, они бросали пляшущие тени на стены домов и веселящихся волшебников. Люди грели руки у огня, смеялись, передавали друг другу кружки с горячим грогом. Мой взгляд с тоской скользнул на ближайший костёр и толпу возле него, что слишком плотной — нет, замёрзшие ноги откажутся нести меня сквозь это веселье. Как бы там ни было, нужно было двигаться, иначе я просто превращусь в унылую сосульку. Я встала, с трудом разгибая затекшие колени, и в этот момент… когда тело хотело синхронно всеми органами содрогнуться от мерзкой промозглости — меня окутало тепло. Плотное, густое и живое невидимое облако легло на плечи, как самая мягкая и пушистая на свете шаль. Оно проникло под влажную от снега и задубевшую от холода ткань пальто, согрело замёрзшие руки, ноги, лицо. Я вздрогнула и блаженно вдохнула полной грудью, хоть и не понимала, что это такое, откуда это. — Мама, мама, смотри! — звонкий детский голосок вырвал меня из ступора. Мимо пробегала маленькая девочка в голубом полушубке. Она тащила за руку молодую женщину и показывала пальцем прямо на меня. — Какие красивые волосы! У этой волшебницы волосы светятся! — девочка встала прямо передо мной и вскинула своими крохотными ладошками. — Ты такая красивая! — Спасибо. Ты тоже очень красивая, настоящая волшебница. — Я улыбнулась, и не успела больше ничего сказать, как мама этой девочки смущенно извинившись, увела её. Тем самым открыв мне вид на стекло витрины за их спинами. И моё отражение. Бледное лицо с красным от мороза румянцем, мокрые ресницы, обсыпанные снегом волосы которые… мягко, призрачно светились изнутри. Тем же холодным, серебристым светом, что и вены на моих руках в ночи после встречи с домовиком. Свет магии Мистера Малфоя. Я ощутила что-то, будто потянули за невидимую ниточку, и резко обернулась. Он стоял в двадцати шагах от меня, на противоположной стороне улицы, у старинного фонаря, увитого гирляндами. Высокий, неподвижный, в длинном чёрном пальто с меховым воротником. Платиновые волосы чуть тронуты инеем, трость с серебряным набалдашником в руке, на которую он опирался, глядя прямо на меня. Мимо сновали радостные прохожие, обходя его, но он не двигался. Только смотрел. В его взгляде, таком знакомом и родном, не было ни гнева, ни упрёка, ни чудовищной жестокости, о которой говорил Кассиус. Только одно — та стальная, но глубокая, как океан, вина. И усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который нёс неизведанный груз слишком долго. Мы смотрели друг на друга сквозь снежную пелену и разноцветные огни праздника, а тепло на моих плечах стало только ощутимее. И я вдруг поняла — это он грел меня. Стоя там, на холоде, он отдавал мне свою магию, чтобы я не замёрзла. Внутри меня что-то треснуло, и сквозь эту трещину хлынул свет абсолютного неверия во все эти ужасы. Я сделала шаг к нему. Потом ещё один. И вдруг слова, которых я не планировала, вырвались сами, хрипло, сбивчиво, но твёрдо: — Я… я не верю. Я не верю ему. Вы не могли так поступить. Он молчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глубине стальных глаз на секунду, почти незаметно, мелькнуло что-то — может быть, облегчение? Или боль? Я не знала. — Я не знаю, что произошло на самом деле, — голос срывался, но я продолжала, стоя напротив него. — Я видела его воспоминания. Видела вас… и её. Мою маму, — голос задрожал, вместе с пальцами, которые я спрятала за спиной, — Но я не верю ему. Потому что… потому что это страшно, поверить в это. Люциус медленно, очень медленно, поднял руку. Его пальцы в тонкой перчатке коснулись моей щеки, смахивая снежинку или… слезинку. Прикосновение было холодным, но таким знакомым и безопасным. Что я на неком внутреннем инстинкте не чувствовала ни опасности, ни желания отпрянуть, как отпрянула бы от чудовища. — Расскажите мне, — прошептала я. — Пожалуйста. Я хочу знать правду. От вас. Не от него. И тут в его строгих глазах, наконец-то, что-то изменилось. Лёд треснул, и блеснуло то самое тепло, которого я всегда искала и никогда не могла назвать. — Пойдём, — сказал он. — Пойдём домой.

***

Вихрь трансгрессии выплюнул Люциуса и Эллис из Парижа прямо в эпицентр ада. Зал собраний гудел, как растревоженный улей. Голоса Пожирателей сливались в нестройный гул, но сквозь него отчётливо прорывались два — пронзительный, истеричный визг Беллатрисы и ледяной, дрожащий от сдерживаемой ярости голос Нарциссы. — Я тебе говорю, я видела! — Беллатриса металась перед длинным столом, за которым невозмутимо восседал Волдеморт. Его красные глаза следили за ней с холодным любопытством змеи, наблюдающей за безумной крысой. — Он знает её! Люциус знает эту девчонку! Они сговорились! — Она права, мой Лорд! — Нарцисса стояла рядом с сестрой, и её идеальное лицо было искажено гримасой, которую даже самая искусная украшающая магия не могла бы скрыть. — Я... я чувствую это! Он смотрит на неё не так, как на других! Он... Она осеклась, потому что именно в этот миг в центре зала, в двух шагах от Тёмного Лорда, сгустился чёрный дым и материализовались две фигуры. Тишина упала резко, будто кто-то перерезал струну. Все взгляды устремились на вошедших. Молодой Люциус стоял, как всегда, безупречный — ни одна пылинка не смела задержаться на его мантии, ни один волос не выбился из идеального низкого хвоста. Рядом с ним, чуть позади, замерла Эллис. Бледная от непонимания и испуга, но с прямой спиной и удивительно спокойным взглядом. — А вот и наш герой! — Беллатриса ткнула в них пальцем, и её безумные глаза загорелись торжеством. — Мой Лорд! Спросите его! Спросите, откуда он знает эту выскочку! Спросите, почему они отправились на задание вдвоём! Нарцисса шагнула вперёд, и в её взгляде, устремлённом на Эллис, было столько ненависти, что, казалось, воздух между ними должен был воспламениться. — Ты…! — прошипела она, обращаясь к Эллис, но в этот момент Волдеморт поднял руку — медленно, почти лениво. И мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Нарцисса застыла на полпути и развернулась на предводителя. — Люциус, — шипящий голос разрезал напряжение, как нож. — Мои самые... — Лорд обвёл недовольным взглядом Беллатрису и Нарциссу, — ...самые громкие последовательницы утверждают, что ты скрыл от меня нечто важное. Что скажешь? Люциус не шелохнулся. Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы показать — он просто констатирует очевидный факт. — Мой Лорд, — его бархатный тон разнёсся по залу с лёгкой, едва уловимой насмешкой. — Я действительно знаком с мисс Дэвис. Её семья — один из древнейших чистокровных родов Британии. Было бы странно, если бы я не знал эту леди. К тому же, она является новоиспеченной сотрудницей отдела Тайн, а потому мы встречались в стенах Министерства. Он умолк на мгновенье, давая словам осесть в сознании слушателей. — Однако, тот факт, что я знал её, не имеет никакого отношения к заданию, которое мы только что выполнили. Люциус слегка повёл рукой, и из складок его мантии выплыл хрустальный шар, переливающийся туманным серебристым светом. Он завис в воздухе, медленно вращаясь, и все взгляды в зале на мгновение переключились на этот магический артефакт. — Пророчество доставлено. Цель достигнута. И если леди Лестрейндж или моя супруга полагают, что моя осведомленность о представительнице древнего рода является предательством, — он слегка повёл бровью, — то я вынужден заметить, что им, вероятно, просто нечем больше заняться, кроме как выискивать мнимые заговоры среди тех, кто верно служит нашему Лорду. Беллатриса взвизгнула: — Мнимые?! Ты смеешь называть это мнимым?! Нарцисса, ты слышишь его?! Нарцисса, позабыв обо всем, зашагала вперёд — её глаза метали молнии. Она подошла к Эллис вплотную, чуть ли нависая над ней, ведь была на пол головы выше. — Ты, — прошипела она, сужая глаза — ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я не понимаю, что ты за птица? Ты пришла сюда, прижилась, и теперь... — её рука взметнулась для пощёчины. Но удара не последовало. Эллис даже не шелохнулась. Лишь чуть приподняла руку — и ладонь Нарциссы замерла в сантиметре от её щеки, остановленная невидимой силой. Тонкое золотистое свечение на мгновение вспыхнуло вокруг её пальчиков и погасло. Наконец даже Беллатриса на секунду замерла с открытым ртом. Эллис медленно подняла глаза на Нарциссу — в синеве её взгляда не было страха. Не было злости. Только абсолютное подконтрольное, почти нежное спокойствие, за которым совсем едва угадывался трепещущий, естественный страх, сдерживаемый благородной волей. — Леди Малфой, — произнесла она тихо, но каждое слово было слышно идеально. Эллис знала, что Люциус женат, Эллис сама была замужем за тем, кого выбрали за неё. И теперь она понимала, почему же тот, кого она полюбила, не был верен своей супруге. Этот брак не был союзом, это была выгодная сделка для теряющего статус рода Нарциссы. Девушки, которая сама не любила своего мужа, а видела в нём лишь огромный кошелек и большие перспективы. Именно поэтому она так злилась — боялась лишиться того положения, которое занимала благодаря ему. — Я понимаю ваши чувства. Но позвольте заметить: я здесь не по своей воле. Я здесь, потому что Мой Лорд оказал мне честь, позволив служить. Я выполнила задание, которое передо мной поставили. И не намерена оправдываться перед вами. Она опустила руку, и хватка, удерживающая ладонь Нарциссы, исчезла. — Если вы желаете обвинить меня в чём-то — предъявите доказательства. Если нет — прошу вас не тратить время. Уверена, что у Лорда есть более важные дела, чем наши личные разногласия. Она развернулась к Волдеморту и, сделав ещё один изящный реверанс, протянула руку в сторону парящего шара. — Мой Лорд. Пророчество о бессмертии души, которое вы приказали найти. Мы доставили его в целости и сохранности. Волдеморт смотрел на неё. В его красных глазах зажглось нечто новое — не просто интерес, а уважение. — Великолепно, — прошипел он. — Абсолютно великолепно. Леди Эллис, вы не только чистокровны и прекрасны, но и обладаете редким даром — умением держать удар. Он посмеялся со всей зловещей мерзостью, с которой только умел, а затем перевёл взгляд на Беллатрису и Нарциссу, и те мгновенно сжались, как цветы под первыми заморозками. — А вы, мои дорогие, — его голос стал тише, но от этого только опаснее, — напоминаете мне двух ссорящихся куриц на базаре. Мне плевать, кто с кем спит, кто на кого смотрит и кто кого знает. Меня интересует только одно — служат ли мне верно и приносят ли пользу. Леди Эллис только что доказала свою полезность. А что доказали вы? Беллатриса открыла рот, но не издала ни звука. Нарцисса побелела, как полотно. — Люциус, — Волдеморт вновь обратился к нему, — ты прав. Знакомство с представителями древних родов — не преступление. А вот попытки посеять смуту в моих рядах... — он многозначительно замолчал, обещая нечто ужасное. — Мой Лорд, — Люциус склонил голову, понимая к чему всё идет, — Несмотря на всю абсурдность данного переполоха, уверен, что и Беллатриса, и Нарцисса действовали из… — Он повернул голову на сестер, которые теперь обрели совершенно отличный от прежнего вид. Лестрейндж глядела в пол и как умалишенная заламывала пальцы, а Нарцисса, подняв четко подведенные брови, молила глазами о пощаде. И тогда Малфой бросил на супругу короткий взгляд — холодный, оценивающий, не обещающий ничего хорошего. А затем обернулся обратно. — Из лучших побуждений. Просто несколько поспешно. Недовольная даже этим, Нарцисса сжала свои кулаки так, что прохрустели пальчики. Но промолчала. — Довольно, — Волдеморт махнул рукой. — Все свободны. Леди Эллис, и мой верный друг заслужили отдых. А вы, — он посмотрел на сестёр, — Запомните: в следующий раз, когда придёте ко мне с бесполезными истериками, я найду для вас занятие поинтереснее, чем ссоры. Он усмехнулся — страшной, ледяной усмешкой. Пожиратели начали расходиться, перешёптываясь. Беллатриса, проходя мимо Эллис, прошипела что-то неразборчивое, но Эллис даже не повернула головы. Нарцисса задержалась на секунду, впиваясь в неё взглядом, полным такой лютой ненависти, что оставалось только провалиться потолку и полу от этой невидимой дрожи внутри неё. — Тебе просто повезло, жалкая девчонка.