Эликсир её жизни

РАЗДЕЛ 2 Пролог. —… выбралась из гнездышка?  Стоило мне услышать его голос, как своевольно внутри меня всё задрожало, затрещало, грозясь рассыпаться осколками вместе с моей жалкой физической оболочкой. Мистер Малфой был прав — это требовало железной воли. Но я буду последней трусихой и неблагодарной дурой, если отступлю, убегу и откажусь от этого. Я обреку все усилия моего опекуна в бездну полной бессмысленности и… что хуже — доставлю этому ублюдку огромное удовольствие наблюдать за моим страхом.  — Что тебе нужно от меня? — проговорила я, прикладывая все усилия, чтобы звучать ровно и холодно, хотя по моему кривящемуся в ненависти выражении лица всё было понятно сразу.  — О… думаешь мне что-то от тебя нужно? — прошипел он, его голос звучал так, будто гадюке сдавили дыхательные пути. Садист встал, цепи, которыми он был прикован, громко прозвенели — я дрогнула, и тот, бегая по мне глазами со своей мерзкой улыбкой, сделал шаг навстречу. — Сначала нам нужно познакомиться… как подобает в приличном обществе.  Мои губы задрожали. Я хотела ответить ему, что-то грубое, обидное, такое же мерзкое, каким был он сам. Но не могла, боялась, что голос дрогнет, что я сорвусь.  — Мое имя Кассиус… — шипел он, делая идеально выточенный поклон, пока я в полном ярости смятении таращилась на это представление, — Кассиус Уиллсон. Комок подскочил к самому горлу, разрастаясь по телу и пульсируя в голове, я отшатнулась назад, не понимая. — Что…? — выдохнула я едва слышно, и он рассмеялся. Этот отвратительный гогот вызвал во мне чуть ли не физическую тошноту,  но больше меня мутило от того, как садист представился. Это что, была такая форма издевательства?  Я сжала кулаки и на инстинкте шагнула обратно, к нему. — Что ты сейчас сказал?  — отчеканила я сквозь его больной, надрывающийся кашлем смех, — З-зачем ты назвал мою фамилию..? Отвечай! — не была бы я так напугана, то долбанула бы кулаком куда нибудь прямо ему в челюсть, чтобы тот заткнулся, чтобы прекратил заливаться весельем. Как же я хотела стереть с его лица эту подобострастную ухмылочку. — Кха…! Ха! Это не только твоя фамилия, птичка, — заявил он, срываясь сначала на восторженный крик, а потом вновь нарочито медленно растягивая слова, — Я тоже Уиллсон. Тоже…  — Нет! — оборвала я грубо и громко. — Да… дорогая, именно так и есть! — он быстро и судорожно закивал, я было хотела выкрикнуть вновь, но слова застряли в горле, когда садист одним резким движением оказался возле меня. Всё моё тело застыло, парализованное, стоило смердящему дыханию коснуться моей щеки — он наклонился, очень близко, но не дотронулся до меня. — Ты не думала почему я так много знаю о твоих родителях? Не думала, откуда знаю тебя? — зашептал он, тараторя, — Ц… Как непредусмотрительно, Энни. Как наивно… Думала ли я? Не особо… Я помню его слова о моей маме, о моем отце. Но, увольте, я очень долго гналась за знанием о том, кто мои родители. Об их истории; что с ними случилось; как я оказалась в доме Малфоев. И вот куда меня это привело. — Я не верю тебе, — выплюнула я, через силу поднимая подбородок, но всё же делая шаг назад, потому что я не могла находиться так близко к нему, у меня начинали дрожать колени от переизбытка самых отвратительных чувств на этом свете, — Говори, что ты хочешь, или эта встреча окончится сейчас же. — Девочка, милая маленькая девочка, ты не в том положении, чтобы выставлять условия… — пролепетал он, облизнув свои пересохшие губы, — Я хочу поведать тебе твою историю. Аннет Уиллсон. Тебе разве не интересно узнать, кто твои родители? Почему у нас с тобой одинаковые фамилии… От накатывающегося подозрения мне стало плохо.  — Нет… — я качнула головой, отходя ещё на шаг, — Не смей мне говорить что… — Что я твой отец? Ха-ха! Ты ведь так подумала, птичка? — прыснул он, — Попроси меня рассказать, и я это сделаю. Нет. Этого не может быть. Я хоть и была лишена магии, но никто не лишал меня моих мозгов.  — Это блеф, — заявила я, удивляясь собственной смелости. Адреналин долбашил по всем моим клеткам, — Моя магия не прижилась к тебе, ты просто долбанный псих, не более. — А… так ты умненькая, да?  Он хищно сузил веки, пока я внутреннее выдыхала, будто мне сказали, что я снова полностью здорова. Знаете, лучше умереть, чем узнать, что это существо – мой отец.  Но я понимала, что это не может быть правдой, совершенно никак. Во-первых, хоть я и была тогда в состоянии конвульсии, но слышала слова Мистера Малфоя и профессора Снейпа – «эта магия осквернена». До недавнего момента не понимала, почему. Но после прочтения той книги мне стало ясно – две разные волшебные сущности не могут слиться воедино. Моя магия не прижилась к этому садисту, а частички его сути не прижились ко мне. Во-вторых, то, что он в умалишенном бреду шептал мне, пока удерживал — его недовольство моим характером, который (с его же слов) в отца. Стал бы он так отзываться о самом себе? От чего-то я была уверена, что нет. Я видела этого человека сейчас, перед собой, и могла сказать с вселенской точностью, что он сраный самовлюбленный сумасшедший, который возомнил о себе слишком много.  Я не понимала, что ему от меня нужно. Зачем эта встреча, если он согласился на неё с условиями полной невозможности причинить мне вред. Какой прок? Просто поглядеть, как на зверушку в зоопарке? Я отошла от него, ловя спиной холодную стену, облокачиваясь, скрестив руки на груди.  — Я знаю, ты очень хочешь услышать свою историю, — вновь раздался его мерзкий голос в полумраке подвала, — Мне не терпится разбить иллюзию, в которой ты существуешь, птенчик.  На моём лице отразилось усталое, раздраженное, злобное непонимание.  — Зачем? — спросила я, оставаясь неподвижной, — Какая вообще разница, кто я такая, кто мои родители? Зачем тебе была моя магия, если ты не можешь с ней ничего сделать? Почему не убил меня сразу!  — Любопытство… — его голова немного опустилась, и он вытаращился на меня исподлобья, — Говорят, это не порок. Но я не согласен.  Маньяк прикрыл глаза, втянул носом воздух, шумно выдыхая его, будто бы пытался настроиться на что-то. — В истории, которую я могу тебе поведать, есть ответы на все твои вопросы, Энни, — он суетливо шептал, не открывая глаз, — Тебе лишь нужно меня попросить… затем выслушать, а потом… получить зелье.  Я хотела взвыть, забиться ногами и руками об стены, сдавить голову ладонями и заорать от гнева и безысходности, потому что не могла ничего ему противопоставить, не могла уйти с гордо поднятой головой, не имела сил расправиться с ним, и не могла придумать причины, почему не должна его слушать… Он что-то знал, это было ясно с самого начала, когда я ещё ни о чём не подозревала, когда под видом профессора он рассказывал мне о венчании моих родителей, о моем опекуне, о моём неведении.  Но вместо того, чтобы выплеснуть клокочущие чувства, я просто стояла и молча наблюдала, как садист вновь открывает веки, врезаясь в меня своим жутким взглядом пустого, рассеченного глубоким рубцом глаза. Он ждал от меня ответа и явно больше не намеревался уговаривать, его положение — выигрышное. Мне нужно было это зелье, я хотела, черт побери, жить!  Оторвавшись от стены, я сделала короткий шаг вперед.  — Хорошо. Я хочу услышать эту историю, расскажи мне. — преодолевая омерзительное унижение, вспыхнувшее от одной просьбы, обращенной к нему и вызвавшей в нём явное удовлетворение, я стиснула зубы и шагнула ещё. — Но, так и знай, что я не поверю не единому слову.  — О… это мы посмотрим, дорогая, — и опять изуродованное лицо озарилось безобразной ухмылкой, — Приготовься отказаться от зелья по собственному желанию, потому что тебе не захочется жить, когда ты узнаешь правду. Голос садиста изменился. Он стал тише, почти мечтательным, лишенным сиюминутной грязи и ненависти. Мне стало ещё страшнее.  — Я расскажу тебе историю одной девочки по имени Эллис. Я взяла все остатки своей выдержки, сгребла в кучу где-то под ребрами, вдохнула полной грудью, и, вжавшись в холодную стену, приготовилась слушать. Прекрасная девчушка по имени Эллис родилась в знатном роду, в чистокровной семье небезизвестного лорда. Её уточненная внешность, невероятная красота шоколадных волос и осиной талии, были отражением внутреннего чуда — с самого детства девочка была невероятно доброй, её огромные синие глаза пылали светом, что жил внутри её мягкосердечной души. Родители очень любили дочь, оберегали, и видели в ней луч летнего солнца после грозы. И был у неё брат. Он был несказанно рад появлению сестрёнки… И с её младенчества любил эту девочку больше всего на свете. Когда оба подросли, они стали неразлучны. Брат защищал Эллис от всех бед, учил первым заклинаниям, смеялся вместе с ней и разделял любое горе. Они были двумя половинками одной сути, одной души. Вопреки всему, против моей воли, где-то в глубине сознания возник образ: солнечная поляна, смеющиеся дети — девочка с тёмными кудрями и мальчик, оберегающе держащий её за руку. Картинка была тёплой, живой. И совершенно чуждой сырости подвала, в котором мне приходилось сейчас находиться. И вот однажды, совсем ещё детьми, они узнали огромную тайну. Их отец хранил в самой сердцевине поместья древнее, могущественное зелье. Зелье, способное исполнить самое заветное желание. Они, два наивных ребёнка, поклялись друг другу в полумраке библиотеки дома: если когда-нибудь зелье понадобится одному из них, второй непременно поможет его достать. Ради счастья. Голос садиста дрогнул — в нём прозвучала странная, болезненная нежность. Я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки и невольно обняла себя. Прошли годы. И в один ужасный день брат услышал из спальни сестры отчаянные всхлипы. Он нашел Эллис плачущей. Её готовили выдать замуж. За старого, отвратительного человека, которого она презирала, боялась, и, конечно, не любила. Отец продавал её, как вещь, ради союза с другим влиятельным родом. Видя отчаяние сестры, как её собираются обречь на вечное несчастье, брат вспомнил их детскую клятву. Искренне, от всего сердца желая Эллис счастья, он решил помочь — найти зелье. Брат проник в тайник отца, чтобы выкрасть его и испить, загадав для Эллис лучшую долю, свободу, любовь. Но… отец застал его. И всё узнал. Брат был… нелюбимым ребёнком. Слишком мягким, слишком мечтательным, не таким, каким хотел его видеть суровый лорд. В гневе отец изгнал его из дома. Навсегда. А сестра… сестра осталась. Обречённая на несчастный брак. Потому что брат не смог её спасти. Я слушала, затаив дыхание. Внутри бушевал конфликт — рациональна моя часть кричала, что это манипуляция, ложь, попытка вызвать жалость, отвлечь. Но в голосе рассказчика звучала такая подлинная, искажённая годами боль, что не верить было… сложно и страшно. — И что? — вырвалось у меня всё же, голос сорвался на хрип. — Зачем ты мне это рассказываешь? Какое это имеет ко мне отношение? Единственный зрачок садиста, казалось, горел в полумраке. — Потому что, милая Аннет, — прошептал он, и в его шёпоте была леденящая душу торжественность, — эта девочка Эллис… была твоей матерью. А тем мальчиком… был я. Мир перевернулся, как если бы меня подвесили вверх ногами на обрыве какой-нибудь высоченной горы. Нет, он не просто перевернулся — он разлетелся на миллион острых осколков, и каждый впился в кожу, в мозг, в сердце. Моя мама. Эллис? Та самая девочка, о которой он сейчас рассказал…? А он… её брат. Дьявол бы его побрал, мой дядя?  Я едва заметно покачнулась, уперлась ладонью в шершавую стену, чтобы не упасть от резко окинувшей моё тело слабости. Голова гудела. Образ «доброго брата» из этой сказки столкнулся с уродливой реальностью человека передо мной и рассыпался в прах. Не сходилось. Ничего не сходилось. Я не могла в это поверить. — Нет. — объявила я. — Это ложь. Ты не мог быть им. Ты… просто больной маньяк! Ты… — Ах, но история на этом не заканчивается, птенчик, — перебил он, тон вновь стал повествовательным, уводящим в прошлое. Сказка продолжалась, но она становилась горькой, полной яда. Я был изгнан отцом из собственного дома. Совершенно один. Без гроша, без имени. Мне пришлось скитаться по всей Англии, выживать, попрошайничать, прятаться. Но я не мог просто сдаться — моей единственной целью было найти зелье. Найти Эллис и помочь ей.  Каждый день, целых пять лет, я рыскал в поисках лазеек, искал возможности, искал сестру. Меня презирали, избивали на грязных улицах — я просто не мог жить обычной жизнью, зная, что она страдает. Потом началась война, и мне не повезло оказаться в самом её эпицентре. Из-за моего происхождения и слухов о зелье, за мной начали охотиться Пожиратели. Они думали, я знаю, где оно может быть. Предлагали примкнуть к ним, но я отказывался, сопротивлялся. До тех пор, пока не услышал от них… что Эллис уже среди приспешников. Темный Лорд охотился за нашей семьёй с самого начала. Он убил наших родителей, разорил поместье, но зелья не нашёл. Тогда он поручил найти Эллис своему самому близкому, самому доверенному союзнику.  Чтобы выпытать у неё тайну. Я согласился на их условия, лишь бы увидеть сестру и вытащить её оттуда.  Меня привели к ней. Это был… кромешный, всепоглощающий ужас. Голос садиста сорвался, стал сдавленным. Моё бьющееся сердце под грудью мешало дышать. Эллис сидела в пустой, холодной комнате. На её теле были следы… побоев и насилия. Она была его игрушкой. Личной вещью. Тот приспешник, что выкрал её, не подпускал меня к ней близко. Не давал заговорить. Я видел только её глаза — полные страха и пустоты. Её отправляли с ним на самые опасные задания, а я выжидал момент. Искал его слабости. Хотел забрать её от него. Но оказался вновь обречен на провал — меня поймали. Заподозрили в предательстве. Тот самый приближённый… он запер меня в подвале, очень похожем на этот.  Держал там целый год — до самого конца войны. Каждый день он приходил, но не для допросов. О… а для своего… удовольствия. Проникал в мой разум, ломал его, по кусочкам, по крупицам. Смешивал мои воспоминания с болью, с ненавистью, с отчаянием. Он превращал меня в это. — Кассиус широко раскинул руки, демонстрируя своё изуродованное тело и душу. — Ему нужно было зелье, но не для Лорда. Для себя. Чтобы оставить его в своём распоряжении навсегда. Чтобы владеть Эллис, как вещью. Чтобы никто, никогда не смог отнять у него то, что он считал своей собственностью. Когда же Тёмный Лорд пал и Пожиратели разбежались, я стал просто не нужен, ведь уже был полностью сломан. Не мог спать, не мог есть, не мог думать. Не мог… существовать.  Но я знал одно — тот человек нашёл зелье. И теперь Эллис принадлежала ему навсегда. Я, с остатками больного рассудка, нашёл их. Выследил. Пришёл в тот уединённый дом, где он прятал её от всего мира… Кассиус вдруг замолчал, лишь тяжело дыша, с присвистом. Впрочем, меня одолевали не менее судорожные вдохи-выдохи, вместе с тем, как активно начали покрываться холодным потом все мои конечности — лоб, кончик носа, уши, ладони, колени. — И что ты увидел? — прошептала я, уже не в силах молчать, захваченная этим кошмарным повествованием, раздражаясь, что садист намеренно тянет. Вынуждает меня проявлять интерес.  Я увидел её. Свою сестрёнку. Она сидела в кресле, исхудавшая и немощная. На её ослабевших руках был… младенец. Крошечная, только родившаяся девочка. У этого ребенка были глаза Эллис — такие же синие, глубокие, как ночной океан. Но волосы… эти маленькие, пушистые младенческие волосы… они были светлыми. Почти белоснежными. Не такими, как у нас. Такими, как у него. Кассиус поднял на меня свой безумный взгляд. — Это была ты, Аннет. Ты — его дочь. Дочь того, кто сломал меня, кто украл мою сестру, кто уничтожил нашу семью. Плод его насилия и её страданий. Наступила тишина, абсолютная и оглушительная. Я вдруг поймала себя на том, что подбираю пальцами с щек слезы — в эту секунду во мне ничего не осталось из того, что помогало мужественно стоять на ногах перед этим ублюдком... Ни злости, ни страха, ни ненависти. Только ледяная, всепоглощающая пустота в котором этот рассказ бился эхом, долбя по вискам: Это ты — Аннет… его дочь… плод его насилия и её страданий… — Чья? — выдохнула я, и мой голос был чужим, плоским, слишком озлобленным. — Чья я дочь? Кто был этим человеком? Кассиус медленно, с театральным трагизмом, покачал головой. — Ах… Ты и сама знаешь ответ, птенчик. Не так ли? — он подошел ко мне ближе, и остановился прямо напротив. Губы задрожали, когда его грязные руки почти легли мне на плечи, разворачивая в сторону прутьев клетки. Один взмах его пальцев — и на месте подвальной двери возникло лавирующее над полом жидкое стекло, в котором я увидела свое отражение. — Посмотри в зеркало. Взгляни на цвет своих волос, — под моими трясущимися конечностями (ведь всё нутро требовало просто убежать) садист коснулся светлых прядей, нарочито заботливым движением убирая их назад. Стоило его пальцам задержаться буквально на одно мгновение — прежде чем он отстранился, отходя назад — вокруг моего лица вспыхнуло серебристое свечение волшебства каким-то невероятным ободком — отдельные тоненькие волоски стали неоновыми, освещая затхлый мрак подвала. — Когда они светятся его ненавистной магией. Вспомни, чья сила сейчас поддерживает в тебе жизнь. Нет… Это слово не вырвалось наружу, как того требовала душа, цепляющаяся за всё то, во что я верила прежде. Оно замкнулось где-то внутри, в клубке из ужаса, отчаяния и последних остатков сопротивляющегося разума. Вранье. Это должно быть жалкое, гнусное, первоклассное вранье. Единственное, на что способен садист, когда его руки связаны — это бессовестно лгать. — Я не верю, — всё же проговорила я, пусть и сквозь рыдания. Отвернулась, вбирая в себя последние остатки самообладания. — Я никогда не поверю в это. Ты пытался убить меня…! И теперь хочешь, чтобы я слушала эти сказки?! — это прозвучало куда увереннее, ведь так оно и было; я повернулась на садиста одним резким движением; — Ты! Ты изверг! И никто другой. И я никогда не поверю, что моя… мама… и м-мой отец… — Хочешь убедиться? — его голос стал сладковато приторным. — Загляни ко мне в голову и узри воспоминания своими глазами, — лепетал он одержимо, вытаращив на меня свой единственный здоровый глаз, — Или ты боишься увидеть правду? Боялась... Действительно боялась, до оцепенения. Но ещё больше я боялась жить с этой тенью сомнения. С мыслью, что всё, во что я верила, всё, что давало мне силы, — ложь, построенная на костях и крови. Одно дело, это не знать абсолютно ничего о своей истории; ты можешь вообразить себе всё, что будет угодно душе. Любые самые светлые моменты. Другое дело, это знать, что твоя мать была обреченной на несчастье девушкой, которую держал в заточении и насиловал твой отец — и ты не знаешь правда ли это. В эту секунду я впервые в своей жизни полюбила прошлое. То, в котором я ничего этого не знала. — Покажи, — хрипло потребовала я, поднимая на него взгляд, полный слёз и вызова. Кассиус шагнул вперёд, так близко, насколько позволяли цепи. Его палец, дрожащий и грязный, поднялся к моему лицу и через секунду коснулся моего виска. Я зажмурилась. И погрузилась в колючий вихрь.

***

Чужие воспоминания, пахнущие болью, безумием и старой ненавистью, окутали меня.  Коттедж где-то в глуши, на берегу отвесных скал и бушующего моря под ними. Вечер. Только в одном окне горит свет. Я видела всё так, будто вселилась в тело Кассиуса. Вот, я подкрадываюсь ближе к дому, сердце колотится от ярости и надежды. Оказавшись рядом, через окно я вижу её — Эллис. Она молода, очень красива, и её глаза… как мои, такие же ярко-голубые, они полны глубокой, неизбывной печали. Но больше в них было нежности — на её руках, прижатый к груди, мирно спит крошечный свёрток в белом одеяльце. Младенец. У ребёнка из-под чепчика выбивается прядь светлых, почти белых волос. Хоть никогда я не видела своих детских колдографий, от чего-то сразу узнала себя… И тут дверь дома с силой и грохотом распахивается. На пороге — он. Люциус. Но не тот, которого я знаю, которого помню с самых ранних своих воспоминаний. Совсем молодой, может чуть старше двадцати пяти. Лицо ещё не огрубело годами холодной маски, но в нём уже была та же стальная решимость, та же властность, к которой я привыкла. Он смотрел не со злостью, а с бесконечным, ледяным презрением. Смотрел на Кассиуса, но мне виделось, будто на меня. И от этого взгляда стало ужасно не по себе. — Сколько можно, Кассиус? — его голос резанул воздух. — Оставь её в покое. — Оставить в покое?! — кричит Кассиус, и я чувствую его голос своим горлом. — Ты же знаешь, что я этого не сделаю! Она — моя. За спиной молодого Мистера Малфоя появляется моя… мама. Она не выходит наружу, не пытается пробиться или выбраться, лишь обращается к брату: «Кассиус, прошу, уходи…» Её мелодичный, мягкий голос, вызывает внутри меня разрастающуюся волну чего-то прежде мне совершенно незнакомого… всепоглощающего желания ринуться к ней, оказаться рядом. Эта девушка перед моими глазами была мне совершенно не знакома, но я чувствовала к ней такую сильную любовь, будто бы всю жизнь она была рядом со мной.  Когда рука Кассиуса тянется за палочкой, Мистер Малфой вдруг делает шаг вперёд, его движения быстры и смертоносны.  — Ты сам пришёл за смертью. — лишь произнес он за секунду до того, как завязывается стремительная, яростная схватка. Кассиус, движимый отчаянием, выбрасывает атакующие. Люциус парирует его заклятья с пугающей лёгкостью. В какой-то момент, отброшенный к стене дома, Кассиус видит в проёме двери испуганное лицо сестры. И в порыве слепой ярости, не целясь, швыряет куда-то вперед самое страшное, что знает: «Авада Кедавра!» Зелёный свет проносится в миллиметре от Люциуса, который в последний миг отклонился. В мгновение ока отбившись о ствол дерева, луч  полетел прямо в дверной проём. В тишине, наступившей после ослепительной вспышки, раздаётся короткий, сдавленный звук. Не крик. Скорее… выдох. Я вижу, как моя мама медленно оседает на пол, всё ещё прижимая к себе ребёнка. Её глаза остались широко открыты, но в них уже нет ничего. Ни страха, ни печали. Ничего. Она мертва. Мистер Малфой замирает на мгновение, и на его каменном лице впервые появляется трещина — шок, неверие, боль. А потом его взгляд медленно переводится на меня, на Кассиуса. И в этих серебристых глазах закипает такая первобытная, всесокрушающая ярость, что в этих воспоминаниях вспыхивает животный страх. Он не произносит ни слова. Просто с нечеловеческой силой хватает Кассиуса, тащит прочь от дома, к обрыву неподалёку. Моё эфемерное тело бьётся, кричит, но сила — ничто по сравнению с Малфоем. Я уже ничего не слышу, в ушах булькает, стучит ужасом. Я смотрю вниз — чужие ноги поднимаются над землей, а за спиной — обрыв. Кассиуса поднимают над краем скалы, глядя в его безумные, полные ужаса глаза. И отпускают.

***

Я вырвалась из воспоминаний с резким, надрывным вздохом, как будто меня саму сбросили вниз, с огромной высоты, обрекая на страшную смерть. Легкие потеряли возможность дышать, задыхаясь, я даже не замечала, как слёзы текли по лицу уже ручьями. Перед глазами стояли два образа: угасающие глаза моей матери… и лицо Люциуса — моего отца, искаженное яростью. Правда. Это была правда…?  Я стояла, трясясь всем телом, не в силах вымолвить слово, не успевшая ещё проглотить даже начало рассказа, где этот избитый жизнью человек передо мной — оказался моим родственником, что всегда существовал, а я об этом не подозревала. Не успевшая переварить это, как стала обречена быть раздавленной финалом истории — горьким, скорбным финалом. Где мой опекун оказался моим отцом, где человек, который воспитывал меня, лгал.  Я вдруг вспомнила тот день на террасе, когда я ещё была здорова, полна сил, когда Люциус сказал мне: «Твоя мама… любила осень». И мне теперь стало до тошноты мерзко. Как он мог отзываться о ней с такой нежностью после всего, что сделал? Как мог кормить меня неведением, как мог играть роль защитника?  Кто на самом деле изверг? Кассиус смотрел на меня, и на его изуродованном лице была дикая смесь празднества и чего-то ещё… почти жалости, направленной на меня. — Твой папаша думал, что я умер, — прошептал он, окутанный бредом, — Но я выжил. И я искал тебя. Все эти годы. Потому что знал… знал, что тебя здесь ждёт то же самое, что и её. Тюрьма. Рабство. Жизнь в лапах монстра, который прикончил твою мать и изуродовал меня, твоего родного дядю. Он вырастил тебя не из милости, Аннет. Он вырастил тебя, как драгоценный трофей. Когда ты станешь достаточно сильной… он использует тебя. Как использовал её. Его слова падали на меня, как удары кинжалом. Каждое — в самое сердце. В самое основание моего мира, который только что рухнул в кровавых осколках чужих воспоминаний. И я больше не слышала, что он говорил мне дальше. В ушах стоял омерзительный гул необходимости принять увиденное, узнанное. Я медленно, на автомате, повернулась и пошла к двери. Ноги подкашивались, но я шла. — Зелье! — крикнул он мне вдогонку, и в его голосе снова зазвучала старая, знакомая садистская ненависть. — Помнишь нашу сделку? Ты выслушала меня, птичка, браво! Теперь возьми то, что обещал тебе твой… отец.  Я не обернулась. Я просто вышла, хлопнув железом двери, и оставила его в темноте с его победой и его безумием. В коридоре, прислонившись лбом к холодному камню стены, я закрыла глаза. Внутри был только всепроникающий ужас от одной-единственной мысли: Люциус Малфой убил мою мать. И я… я его дочь.