Есть кого терять

— Как же я переживала, — ресницы намокли, тревожный взгляд осмотрел темную фигуру. Чуть не выбив его спиной дверь, она повисла на шее у бывшего отступника, запричитала, — Ты ничего не сказал в этот раз: когда вернешься, куда идешь. — Так было нужно. Ради твоей безопасности. Прости, — невесомый поцелуй в бьякуго, сбросил на пол сумку, — У тебя пахнет вкусно. — Каждый день тебя жду, — обижено ударила кулачком в грудь, — Иди мойся! — сердито прикрикнула, почти как на Наруто.

***

Сейчас они снимали комнату на границе со Звуком. С каждым днем становилось все теплее. Можно было чаще ночевать под открытым небом, почти не появляться в деревнях. Когда он уходил, то обязательно искал место, где она может его ждать в безопасности. На этот раз его не было две недели, обычно же он отсутствовал не более трех дней. «Вот почему…», — на пятый день она вспомнила поцелуй, их первый поцелуй перед его уходом. Был вечер, она чинила его плащ. Большие и маленькие заплаты незаметно ложились на оборотную сторону. Тут он зацепился за колючий куст, здесь прорезь от чужого куная, потертость от изношенности. Он присел рядом и, крадучись, словно шаливший ребенок, осторожно опустил ей на колени свою голову. Иголочка замедлилась. Сакура отложила работу. Погладила волосы цвета воронова крыла, поворошила на затылке. — У тебя раньше был хохолок вот здесь. Как у уточки хвостик. Он ничего не ответил, только прикрыл глаза в улыбке. — Ты сегодня уходишь. Может мне пойти с тобой? — она не обижалась, что он не берет ее на свои задания: Саске видел ее в бою. Значит, справляется в одиночку. — Я думал. Но не в этот раз, — он повернулся к ней лицом, отросшие розовые волосы касались его лба, щек. Пахло весенними первоцветами и душистым мылом, — Я очень любил так лежать, когда был маленьким. Мама зашивала наши вещи, успевала почесать мне спину, погладить. Я засыпал, а просыпался уже у себя в комнате. Отец уносил меня, когда приходил после службы. — Если хочешь, можешь, всегда так лежать. — Хочу. Они смотрели в глаза друг другу. По капле приходило понимание, что они точно не чужие, что это затяжное путешествие не случайно, что дальше он будет не только засыпать на ее коленях, а она встречать его уставшим из похода. Они читали это в глазах напротив. Читали, что их ждет нечто большее. То, что меняет жизни, переплетает их воедино. — Мне пора. А ты ложись спать, — он поднялся и направился к выходу. — Постой. Ты забыл, — она протянула ему плащ и сверток с едой на первое время. — И еще…- Саске освободил ее руки, положил вещи у двери, приблизился к девушке в нерешительности, — отец, когда уходил, всегда целовал мать на прощание… Он притянул ее за тонкую талию единственной рукой, чуть приподнимая на носочки, будто чувствуя, что Сакура на грани потери сознания. Если бы он только знал, как долго она ждала этого мига. Двенадцатилетняя она представляла, что это будет просто. Вот он, вот она, вот поцелуй. Но сейчас она утопала в своем волнении, так это было неожиданно. Руки не слушались, пальцы стали гнуть пуговицы его рубашки. Только взгляд был прикован к его губам, которые были все ближе. Она неуклюже клюнула его в щеку, увернувшись, почувствовала гладкость тщательно выбритой кожи. — Я только хочу тебя поцеловать, Сакура. Спокойный голос привел ее в чувство. Набрав побольше воздуха в легкие, она положила одну руку ему на шею, а вторую на левое предплечье, продолжающееся пустым рукавом. Ей показалось, что прошли минуты, прежде чем их губы встретились. Он повел, не торопясь, не напирая, не надеясь на взаимные касания обычно решительной куноичи, которая будто окаменела. — Сакура, откройся мне сегодня, пожалуйста, — прошептал на уровне лба, раздувая дыханием розовую челку, сильнее прижимая ее к груди. — Прости. Я подумала, это сон. — Ты прости, что заставил тебя так думать. Поцелуй продолжился. Долгий оттого сладкий. Он захватывал ее губы своими губами, проводя языком следом, оставляя остывать и вновь согревая. Она крепче схватилась за него, теряя почву под ногами, отвечая ему, настойчиво требуя одного — не останавливаться. Дверь за ним закрылась, а она так и осталась стоять с закрытыми глазами, влажными припухшими губами, приподнятыми руками, обнимающими пустоту.

***

— Сакурааа! Помоги мне, пожалуйстааааа! — донесся из ванной голос молодого человека. «Куда? Я? Да нет. Послышалось», — она продолжила раскатывать двуспальный футон. — Сакура, пожалуйста! — прозвучало более требовательно. «Нет, не послышалось». Сердце сорвалось на галоп. Она поправила тонкий розовый сарафан и переступила порог комнаты. Он, сидя в деревянной о-фуро, протягивал ей намыленную мочалку, пряча взгляд где-то на дне. — Не достаю, — наклонился вперед, подставляя спину. — Саске! И молчит! — со злостью бросила мочалку в воду. Трепет ушел. Осталось хладнокровие и опыт. Под лопаткой сочилась несвежая, глубокая рана, белые точки гноя скопились в центре, переходя в серо-фиолетовые пятна ближе к краю. Она не стала дожидаться мальчишеских оправданий. Промыла рану, начала лечение. Зеленое свечение наполнило комнату. Неживая мышечная ткань приобретала бледно розовый оттенок, гной с шипением превращался в пар, рана затягивалась. Он же плотно сжал челюсти, прищуренные веки болезненно дрожали. — Все, — она прикоснулась ладонью к зажившему месту, — Но за температурой будем следить. — Спасибо, — смущенная, сдавленная благодарность была пропущена мимо ушей. — Где мочалка? — она стала натирать докрасна спину и шею провинившегося «хулигана». Вытянула руку, промыла со всех сторон, растерла локоть, — Держи, дальше сам. — Постой. Прости, что не сказал ничего. Но если встретится большая опасность, я отведу тебя в Коноху. Не потому что ты мешаешь, не подумай. Потому что… — Почему? — остановилась в дверях. Ее запал еще не потух, кровь еще кипела. Она не боялась задавать вопросы. Она хотела знать ответ. — Подойди, — рука потянула завязку сарафана на талии. Полы медленно разошлись, оголяя плоский животик, чудом задерживаясь на аккуратной подтянутой груди. Он перехватил ее руку, прежде чем она успела закрыться от его глаз. — Нам нечего скрывать друг от друга. Иди ко мне, — легко потянул на себя. Один шаг, два. Выдох. — Хорошо… Закрой глаза. Убедившись, что парень послушался. Она скрутила и перекинула волосы на одно плечо, сарафан упал у ног, следом на полу оказались тонкие трусики черного кружева. Придерживая грудь, она переступила через высокий бортик. Встала между его ног. Он потянулся к ней с закрытыми глазами, помогая опуститься в воду. «Мне нечего стесняться. Спокойно, Сакура. Ты с ним. Все хорошо». Уровень воды поднялся, послышался плеск капель на полу, вымощенном плиткой. Она устроилась боком, согнув ноги в коленках, опершись на его левое плечо, не зная, куда деть руки. — Теперь мне можно открыть глаза? — со смешинкой в голосе спросил Саске, сгребая ее ноги в охапку, поглаживая напряжённую икру, — Обними меня, хватит бояться. Ты так быстро меняешься. Только что отчитывала меня, как мальчишку, а теперь сама, как девочка. Она обняла его за шею правой рукой, запуская пальцы в волосы на затылке. Начала рисовать что-то невидимое на его груди, поцеловала за ухом, почувствовала, как он ерзает, привстала, давая ему там необходимую свободу. — Можно, — она разрешала все, только ему. Навсегда, ему одному. Он не мог напиться ее поцелуем. Все еще с закрытыми глазами отдалял этот момент, желая насладиться секундами ее робкого дыхания, дрожи, собирая как можно больше мурашек на нежной коже. Ладонь пробралась к груди, большой палец очертил нежный розовый центр, надавил. Их губы снова слились в поцелуе. — Впервые жалею, что у меня одна рука… — прошептал и открыл глаза, — Люблю тебя, Сакура. — Саске, — он взялся за ее коленку над водой, отодвинул немного в сторону. Ладонь гладила внутреннюю сторону бедра. Она обняла его, притаилась, ожидая, касаясь грудью. — Сакура, дай свою руку, — он положил ее ладошку на свой, вставший под водой, член. Его ноги дернулись, дыхание сперло, шумно сглотнул, — Теперь я. Его большой палец нашел точку сплетения нервных окончаний, начал обводить, несильно надавливать, тереться. Средний палец погрузился внутрь на фалангу, начались неспешные движения. Их руки внизу соприкасались, она положила голову на его плечо, целуя подбородок, шею. Движение его руки стали порывистей. — Саске, не надо так, — она сжала его кисть, — Мне так больно. Он остановился. Зеленые глаза и впрямь были напуганы. — Я не хотел, — зарылся носом в розовую макушку, — Терпимо? — Да, — она отстранилась, он согнул ноги в коленях, немного приподняв девушку, припал к ее груди, к запрокинутой шее, продолжая ласкать ее рукой. А она только шире развела колени, позволяя дотрагиваться там, где еще никогда не решалась сама. — Наконец ты открылась, наконец, — озвучивал свои мысли Учиха, наслаждаясь ее запахом, вкусом. — А-а-аааа, — она уже не слышала его, не понимала, оглушая своими тонкими стонами. Его же еще тяготило мучительное напряжение. Она это знала и, как только смогла рассуждать ясно, встала во весь рост, потянув его за собой, до конца не понимая, что ее ждет на футоне. Под ним было жарко, хоть с улицы и веяло ночной свежестью. В тусклом свете ночника его глаза тлели яркими угольками, гипнотизируя, забирая последнюю волю, последние крупицы скованности. Он оперся на локоть, ее ноги обвили его торс, направляя, не давая отклониться. Она почувствовала неприятное растяжение, толчок, еще один. Широко открытые зеленые глаза изучали лицо над собой. Она видела его яростным, надменным, опечаленным, задумчивым, но таким как сейчас - еще никогда. Оно выражало тревогу и заботу, удовольствие и любопытство. Вскоре он, как и прежде, забыл об осторожности, потерял равновесие, свалившись на бок, но Сакура была уже не против, двигаясь навстречу, не пропуская ни одного толчка, царапая широчайшую мышцу спины, убирая волосы с его лица. Когда через время они лежали, обнявшись, слушая певчих цикад, он задал только один вопрос: — Сакура, ты будешь моей женой? Ответом был легкий «тык» в лоб.