Есть кого терять

Утро выдалось холодным, трава покрылась инеем. Облака опустились совсем низко, неприветливые, серые. Сакура спала завернутая в пончо под боком у Саске. Рядом растянулся Какаши. Он, как обычно зачитавшись, уснул с книгой на лице. — Ну все, подъем! — самый нетерпеливый член отряда не мог дождаться, когда солнце покажется из-за вершины пологого холма, — Нам еще топать и топать! А меня жена ждет! — Похвально, что думаешь не о себе, — сэнсэй встал, отряхивая колени, — Но что-то мне подсказывает, что ты больше по ее рамену скучаешь? — Пристыдить не получится! — парировал Наруто, но отвел глаза в сторону. Раменом Хинаты он не мог наесться. — Доброе утро! — заворошилась Сакура, выбираясь из своего кокона, посмотрела в глаза Учихе, словно просила объявить об общем решении, — Мы не пойдем с вами, — их друзья переглянулись, заметно помрачнели. — Да, не хочу, чтобы подобное повторилось. Ястреба могут перехватить вновь. А я буду в неведении и не смогу пойти по горячим следам. Кто знает, сколько у Данзо может быть последователей, — его слова звучали твердо, не требовали какого-либо ответа, тем более возражений. Сакура подошла к другу и обняла до треска костей: — Наруто, передай, пожалуйста, Хинате… Обними за меня. Скажи, что я за нее очень рада и что скучаю. Веди себя хорошо, помогай ей, хотя бы мой посуду, — улыбалась девушка сквозь слезы. — Ладно уж. Может, и прибираться начну, — он смущенно почесал затылок, — А, Сакура, вот, — вспомнил, полез в рюкзак, извлекая со дна что-то бордовое и пушистое, — Она передала, сказала, на всякий случай. Она запрыгала от счастья, прижала к сердцу дорогой подарок: — Я давно мечтала о такой шали! Передай спасибо! — чмокнула его в нос. — Сакура, — к ним подошел Какаши, успевший скатать спальник, — Ты уверена? — Да, — глаза девушки сияли, в них можно было прочитать о безграничном доверии, твердой уверенности и о любви, что готова ждать, жертвовать, отдавать. — Понял, — рука в перчатке потрепала треугольную челку, — Мы вам всегда будем рады, — очередь терпеть тиски ее объятий пришла и для Хокаге.

***

— Саске, ты скучал по деревне, когда ушел? Они молчали уже около часа. Лес становился гуще, ветер сильней, а тучи продолжали клубиться. — Для меня она тогда ничего не значила. Я внушил себе, что все самое дорогое делает меня слабее. В том числе друзья, — он впервые говорил об этом вслух. Было видно, что он сдерживается, чтобы не сказать лишнего. Но она знала его былые цели. Знала, что именно он не договаривает. Например, о желании быть сильнее всех, о мести, что обратилась в горькое сожаление. Она поспешила задать вопрос, пока только один из многих, на которые не решалась ранее. — Когда ты понял, что я тебе нужна? — она замедлила утиный шаг, опустила голову в землю, ожидая реакции. — Посмотри на меня, — он остановился, дождался, когда зеленые глаза наберутся смелости, — Когда мы прощались. Той ночью. Ты тогда была только влюблена, а я удивлялся, как меня, нелюдимого, грубого, можно любить. Да и сейчас удивляюсь. Что было дальше, она знала. Саске повесил на сердце амбарный замок и не открывал его до последнего дня войны. — Я тогда проснулась на скамейке! — шутливо возмутилась будущая мать. — Торопился. Извини. — Лучше уж поздно, — улыбнулась, удовлетворенная ответом. Они старались передвигаться быстро, намереваясь до дождя прийти в ближайшее селенье. — Ты говори, если устала. Сделаем привал. — Нет, ходить в моем положении полезно, — ей было до жути приятно, что он проявляет крайне несвойственную заботу, — Можно еще вопрос? Некоторое время он молчал, прикидывал, что же еще ее может интересовать. Любопытство все же взяло верх: — Можно, — чуть ускорил шаги. — Саске, — она поспевала следом, благодарная, что он не увидит вспыхнувших щек, — у тебя… ты…ну, до того, как мы… Она знала, что его сверстники из деревни встречаются с девушками. Сай постигает женскую душу Ино, Шикамару усмиряет Темари, даже Киба — волк одиночка — волочится за хозяйкой кошек-ниндзя. О Наруто и говорить нечего: готов был Луну перевернуть. Конечно, она слушала разговоры девчонок, наблюдала, как они менялись, становясь серьезней, женственней, уверенней. Ее робкая подруга, после того как переехала к своему джинчурики, почти отучилась запинаться при волнении, стала смелее, напористей. — Ты встречался с Карин? — выпалила, кажется было слышно, как громко упал гнетущий груз с ее сердца. Вопрос был намного глубже, чем мог показаться. Он запнулся на ровном месте, но продолжил идти. Ему было неловко признаваться, думал, что она все давно поняла сама. Однако ревность не имеет прошедшего времени, как и логики, и интуиции, она не знает середины, требует прямого ответа. Не сбавляя шаг, он резко повернулся к ней, чуть не сбив с ног. — Ты одна, — только два слова. Больше и не требовалось. Крупные капли начали срываться с темного неба. Холодные, почти ледяные. В гористой местности, где проходил их путь, ветер задерживался, но потоки воздуха, что были выше, почти заморозили осадки.  — Не успеем, — он долго молчал, заранее знал, что так и случится. Послышался шум разбивающихся о тысячи листьев капель, перерастающий в мягкий шорох. Он остановился под сенью вековой сосны. Горько пахло смолой и грибницей. Под ногами почти пружинила подушка их опавших игл. Он поднес ее ладошки к своим губам, начал согревать дыханием. — Холодно? — Совсем чуть-чуть, — она обняла его, спрятавшись под плащом, — теперь совсем нет. — Не обманывай, — прижал ее к теплой коре. Приподнял ногу за коленку, вторую она сама закинула к нему на бедро, сложила локти у него на плечах, чувствуя, как он нежится на ее груди, колется отросшей щетиной. — Не тяжело? — она понимала, что немного прибавила в весе. — Я так вечность могу стоять, — глухо отозвался снизу, — Теперь у тебя ноги в тепле. — Саске, а если будет девочка, ты сильно расстроишься? — задала еще один вопрос, не дающий покоя. Ее обдало жаром его смеха, а жесткие волосы защекотали шею. — А ты думала, у нас будет только один ребенок? — он сильнее обнял ее, на что она приподняла его челку и дотронулась губами. — Только ты знаешь ответ на этот вопрос. Они начинали осознавать, что сегодня, сейчас, их уже трое. Здесь, под этой сосной их трое. И ни дождь, никакие враги не смогут их разлучить. Только его долг, ставший общим. Но сейчас они были вместе. А завтра еще не настало.

***

Он навсегда запомнил тот день, когда на свет появилась маленькая Сарада. Сакура знала, когда наступит время, но дочь решила родиться на несколько дней раньше. Первый крик Сакуры заставил его второй раз в жизни потерять самообладание. Они только утром вышли из горной деревни, направляясь в убежище Орочимару, надеясь на помощь Карин. Она резко наклонилась, присела на корточки, пытаясь унять боль, до синяков сжала его ногу ниже колена. Он же не издал ни звука. — Иди на руки. Попробуй обезболить чакрой, — он широкими шагами преодолевал пространство на возможной скорости. — Пытааааюсь! — она со всей силой обхватила его шею. Его штанина начала обильно пропитываться теплой жидкостью. Он остановился, отдышался с минуту. — Сусаноо, — будущая мать легла на гигантскую ладонь из чакры, ее обдували холодные потоки воздуха. Она слышала, как трещат под тяжелыми ступнями великана сминаемые кусты и деревья. Свернулась комочком, стараясь сосредоточиться. Вторая схватка была легче, она только заскулила, стиснув зубы. А пурпурная рука прижала ее к груди, больше ни в силах ничем помочь. Через час они уже входили в ворота. Навстречу бежала Карин, почувствовавшая необычную чакру уже давно. Она успела подготовить палату и все необходимое для родов. — Скорей, вперед и направо! Останься снаружи! — захлопнув перед его носом дверь, не дав попрощаться, успокоить, только прокричала, — Будь, как дома! Два часа, что он провел под закрытой дверью, показались ему вечным гендзюцу сравни изанами. Пять шагов к выходу, взгляд на циферблат - громовое «тик» секундной стрелки, взгляд на трещину в стене, вдох и все по кругу. Только изредка за стеной ее голос, будто бы зло выталкивающий их общее, а порой жалобный, зовущий. Как оглушенный он переступил порог комнаты, когда огненно-рыжая подруга, светясь от радости, распахнула створки. В свете операционной лампы лежала его Сакура, обнимая ворчащий черноголовый комочек. Бледная, в цвет простыней, прикрывая от усталости глаза, она находила силы улыбаться, протянула руку навстречу. Он же боялся дышать, боялся неаккуратно наступить, чтобы шум не тревожил его семью. Подошел, убеждая себя, что это все действительно происходит с ним, что это явь. Он расстегнул свой неизменный плащ, накрыл ее ноги. Их пальцы переплелись, он наклонился и поцеловал румяное личико, отметив какие на него смотрят умные угольки. У Сакуры же во взгляде он заметил что-то с детства знакомое. Также смотрела его мать, в редкие минуты, когда отец не был строг и забавлялся с ним и Итачи, играл в салки или же показывал тени животных, складывая фигуры руками. Тогда в ее глазах была заботливо-снисходительная мудрость. Он неловко поцеловал ее в висок, затем в лоб, провел теплой ладонью по щеке: — У нас Сарада? — Да, у нас девочка. Возьми, — заметила, как его зрачки в свете лампы увеличились от страха, — возьми, не бойся. Мне нужно отдохнуть немного. Она положила в кольцо его руки забеспокоившуюся дочку, которая сразу же притихла, узнав знакомое сердцебиение и голос: — Ты такая маленькая, а казалась такой большой, когда в маме была. Пошли, пусть отдохнет, и тебе тоже нужно поспать. Он не знал, почему и как он это понял, но от покачивания и нескольких нежных слов, ребенок закрыл глазки, выпростав кулачки из пеленки. Он не мог отвести глаз, не мог надышаться ни с чем несравнимым сладким запахом его и ее частички.

***

Прошло три года. Она не жила ожиданием, просто надеялась, что он не исчезнет без предупреждения, как в тот раз. Муж потом признался, что тогда хотел вернуться ненадолго, только, чтобы проведать новорожденную. Он сказал ей однажды, кажется, когда Сараде исполнился годик, что она его отпустит сама, когда придет время. Так и вышло. Назревала новая опасность из прошлого. Саске отправлялся на долгосрочную миссию искать древние следы Ооцуцуки, чтобы союз пяти стран был готов к новым испытаниям. Они вернулись вечером после празднования дня рождения Боруто и по совместительству новоселья семьи Узумаки. Через четыре дня и Сараде тоже исполнится три годика. Она уснула по дороге в объятиях отца, который наловчился держать ее крепче, чем даже будь у него две руки. Он опустил ее в манеж, подоткнул бордовое одеялко с символом клана по центру, постоял немного, слушая тихое дыхание. В их комнате было темно. Сакура тоже сегодня изрядно намаялась. Помогала Хинате до прихода гостей, а потом набежали еще с полдюжины непредсказуемых карапузов, которые, то ударялись об уголки мебели, то падали со ступенек и в панике бежали к ней лечиться. Саске повезло больше. Он, следуя хитрому плану Шикамару, под благовидным предлогом, как и остальные папаши, удалился на задний двор чинить «прогнивший» порог только что отстроенного дома Узумаки. — Сакура, — тихо позвал, выйдя из душа, Саске, — нам нужно поговорить. — Я знаю, — ответила, жена. Она уже давно ждала. Поняла это потому, как он стал даже для себя малословен. Да и бывая в резиденции, она замечала, как Шестой виновато отводит взгляд и глупо улыбается через свою маску. Она знала это еще и потому, что Сарада почти все последнее время была у него то «на руках», то на спине, то на плечах, то на голове, как будто он хотел запастись впрок ее любовью, ее заливистым смехом, ее беспрекословно выполняемыми капризами. Они вышли под звездное небо. Сакура завернулась в плед, а он, как был, в спортивных штанах опустился под навесом гэнкана, усадив ее к себе на руки. — Мне пора. — Когда? — После ее дня рождения. Она будет плакать, если меня не будет. — Уходи сегодня. Сейчас! — почти прошипела, — Она будет плакать на следующий день. И потом каждый день, — дернулась Сакура, но была удержана за талию. — Знаю. И ты тоже будешь. Но это долг, воля Итачи. Ты права. У меня не хватит сил с ней попрощаться, как и с тобой тогда, — он смотрел в ее глаза, которые даже не думали спорить. Она его уже отпустила, просто не могла смириться с тем, что ее счастье нужно будет отложить на неопределенный срок во имя будущего, в то время, как в деревне ни для кого ничто не поменяется, все будет идти своим чередом, только их дом опустеет, станет неуютным, чужим без него. Он не разожжет катоном барбекю, не уложит спать дочь, не выгонит их утром на задний двор тренироваться в любую погоду (ужасная привычка). Она не встретит его усталого после миссии, не пойдет с ним за покупками, не научит вместе с ним Сараду кататься на велосипеде или плавать. Сарада… Сарада может быть перестанет грустить со временем, ведь детская память коротка. Но она будет задавать вопросы, когда начнет понимать, что папы есть у всех, кроме нее. — Только пиши, пожалуйста. Пусть не часто, но пиши… Это же не долго, чтобы я знала, что ты жив, что с тобой все… Ее просьбу прервал настойчивый поцелуй, отдающий едкой горечью, как будто он голодный собирал просыпавшиеся последние крошки, не желая делиться ни с кем, эгоистичный, жадный: — Обещаю. Поднялся вместе с ней, нервно, нетерпеливо сдернул плед с плеч, быстрыми шагами припер ее к холодной стене. Он хотел успеть, запомнить, сделать так, чтобы она запомнила. Чтобы ночь окрасилась не болью разлуки, а в другие оттенки — цвета ее сияющих от наслаждения глаз, пылающих щек, пятен на шее и груди. Он обещал себе быть сдержанным, когда придет время, но не смог сдержать это обещание, кусая мочку ее уха, бегло опускаясь к ключицам и ниже, не задумываясь о силе прикосновений, не щадя невесомый атлас ее сорочки и сырое кружево внизу. — Обещаю, — надавил под ягодицами, — Вернусь. Словно под действием проклятой печати его движения были резки, бесконтрольны. Он приспустил штаны, подбросил ее, заставляя обхватить ногами, дергано вошел, под обрывок ее стона, заглушив его поцелуем, обрекая свои лопатки на параллельные полосы рисунка ее ногтей. Беспорядочный, бешеный короткий темп переходит на медленный и глубокий. Он терся лбом о ее скулу, плотнее прижимал к стене. Она не сопротивляется, она все понимает. Она не терпит и не сдается, бездействуя. Она помогает, опершись рукой о высокую тумбу для бонсая, до судороги заворачивая ступни, сохраняя нужный изгиб тела, теряя счет времени, забывая о нем. Она извиняет ему эту жесткость. — Саске, я одна. И ты у меня. Навсегда. На полу уже она переняла инициативу, покачиваясь, осязая каждый его миллиметр, запрокидывая голову, когда добрался горячими губами до груди. Царапая колени, разводит и сводит бедра в строгих направлениях подъема и спуска, следуя его пониманию скорости. Резкая перемена застигает врасплох. Буря сменяется зефиром. Время больше не бежит, он перестал воровать у него секунды. Они будто бы медленно растворяются в соприкосновении тел под каждым поцелуем родинки, под каждой стекающей капелькой пота. Все что он не успел сказать, все, что она не договорила - сейчас в его глазах темнее ночи, что теперь над ней, и в ее — томимых сладостным напряжением. Позже половицы холодят его лоб, мужчина упивается ароматом ее волос, положив ладонь на розовый затылок, придавив собой лишь видимую хрупкость. Она крепко обнимает его руками и ногами. Еще слитые воедино они глубоко дышат, восстанавливая сбившийся пульс. — Прости меня. Прости. Родная моя.

***

«Сколько же я спала?», — первая мысль, посетившая ее, как только открыла глаза. За окном передразнивают друг друга сойки, петуньи на подоконнике распустили лепестки, приветствуя солнце. Из соседней комнаты она услышала лепет похожий на песенку и по-детски заразительный смех. «Сарада!» — сердце опустилось в пятки. Она с трудом вспоминала прошлый день. Оглядела себя: одета в его любимую футболку, ставшую ее. «Как тогда. Только не на скамье в парке», — она улыбнулась через силу, сглатывая давящий ком в горле, стараясь не замечать прореху в сердце, — ее ждет дочь. — Сарада, доброе утро! Прости маму, как ты тут? — Папочка! Хэ-хэ! Не ба-юсь ни-каго, — пропела девочка, потянувшись пухлыми ручонками к окну и вставая на носочки в своей кроватке. Сакура обернулась, зная наперед, что его там не увидит. Еще долгих восемь лет.