Лисы

Почему-то все вокруг были свято уверены, что он одинок. Его жалели за это, презирали, смеялись… И это настолько глупо, что только смириться и оставалось. Ведь он никогда не был один. Одна мама знала правду. Верила. Видела-чуяла — он уверен. Хоть никогда и не произносилось вслух… С двух лет они ходили к храму в глубине леса. Частично стёртые временем и людскими ногами ступени, статуи лис-хранителей по бокам, алтарь и крыша-навес над ним. Ирисы, всё вокруг всегда утопало в ирисах, и даже в самые снежные зимы Тсуна видел силуэты цветов на снегу. Сколько себя помнил Тсуна, рядом всегда были лисы. Лисята, такие же маленькие, как и он сам. Прозрачные, с хвостом-дымом и инеем на когтях, с глазами-бусинками, в которых отражается не душа, но сущность. Не кицуне, о чём вы. Просто… духи? Тсуна не был уверен, да и важно это? Они просто… были. И вместе с ними был он. Лисы отгоняли тревоги, помогали держать в узде шебутной характер, даже неуклюжесть, стоило провести рукой по шерстке, куда-то исчезала. В их компании даже думалось легче, все те примеры, что казались нерешаемыми на уроках, дома решались на раз. Ведь дома были лисы. Мир изменился с приездом Реборна. Тот щеголял в костюмах, самых несуразных, грозил Леоном-пистолетом, издевался как только мог. И все эти пухленькие щёчки, огромная соска на груди, и внешность пятилетнего ребёнка — ровным счётом ничего не значили. Тсуне хотелось сжать в объятиях одного из лисов, спрятать, как в детстве, в его шёрстке своё лицо, лишь бы не видеть тёмную тень взрослого мужчины в заляпанном кровью костюме за спиной самозваного репетитора. Зато Леон Тсуне нравился. Тот пах солнцем и порохом, ластился к рукам и забавно играл с лисами. Тсуна не понимает. Почему всё с каждым днём кажется чужим? Реальность кружила-кружила-кружила и пол из-под ног Тсуны улетал вместе с ней. Ему было неуютно в компании ребят и все слова-приказы Реборна, что он, Никчёмный Тсуна, теперь их босс, только ухудшали ситуацию. Такеши, Рёхей, Хибари — они ведь знакомы с детства, игрались в одной песочнице, и это не преувеличение. Так ведь не зря в итоге не сошлись? Они другие, не как Тсуна, и не как остальные дети. Из двух углов треугольника не сделать одну семью. Гокудера, Ламбо — слишком много фальши, неустойчивая психика и быть кому-то якорем, Тсуна не считал, что может. У него у самого якорь — духи-лисы, и никто не говорил, что они реальны, а не галлюцинации подростка. Чужие — как приговор. Мукуро. Единственный, кто был Тсуне понятен и даже чем-то близок. Он понравился лисам — уже аргумент. Но Мукуро один, и заперт в тюрьме. И от этого так больно, ведь в стеклянной колбе, наполненной водой (водой ли?), совсем нет места для лисиц. Цепи вьются: цепи-змеи, цепи-плети. Цепи хочется разорвать. Пусть Тсуна весь побит, пусть пекут ладони под обманчивой мягкостью перчаток, он тянется. И отшатывается, как от удара. Разбегаются в стороны лисы, кривит губы в понимающей улыбке Мукуро, Стражи шагнули из портала — Тсуне нечем дышать. Слишком, слишком, слишком! Опять только Тсуна и лисы, лисы и Тсуна, а вдалеке еле-еле звенит хрупкая связь-паутинка. И шелест песка — иллюзия, не более. Людей вокруг становится всё больше, они заполняют собой всё пространство, и Тсуна мечтает сбежать. Он и сбегает. В лес, в храм, где цветут ирисы, где мех его лисов блестит и сверкает. Где от их лап на земле остаются следы, будто совсем и не призраки они. Жаль, не выходит сбежать навсегда. Да он бы и не смог. Ведь где-то там, на другом конце лисьего хвоста Мукуро совсем один. Но… Мукуро тоже ведь чуждый здесь и сейчас. Занзас — как пламя. Занзас — опасность. Занзас… как Тсуна, но только по-другому. Его люди — его семья, полноценная; их связи — канаты, они вибрируют при лунном свете, переливаются серым жемчугом, они дышат, от одного к другому. А у Тсуны только Мукуро и даже там — не канат. И лисы, конечно лисы, всегда рядом, всегда за него. Но Рёхей не видит тени их хвостов, что закрывают свет, Такеши не улавливает перестук когтей, где безопасно, Гокудера не способен заметить оборванные лески, а Ламбо — детям ночью надо спать. А Хибари лисы и не нужны. Один Мукуро, пусть и в теле Наги, гладит мех, лисы разбегаются из-под его ног, и в движениях хвостов теряется реальность. Даже Туман Равновесия бессилен тогда, когда сам мир наизнанку и обратно, реальное и нереальное, и всё — единое во всём. Тсуну обжигают взгляды отца, самозваного “дедушки”. Тсуне всё равно. Он обнимает лиса, прячет лицо в его шерсти, фырчит от влаги шершавого языка на своей щеке. Тсуна делает шаг. Мимоходом замечает мужчину в клетчатом костюме, с тростью и в шахматной маске, любопытно косит глазом на него. Второй, третий шаг и вновь Тсуна весь в Занзасе. Пусть тот кривит рот в презрительной усмешке, пусть снисходительно глядит — с головы его свисает хвост енота, влево-вправо, влево-вправо качается. Из-под перьев блестят бусинки-глаз. Тсуне кольцо не нужно. Он отдаёт его без жалости, проводит самыми кончиками пальцев по голове енота — Занзас отшатывается, смотрит пораженно, совсем забыв о былом пренебрежении. За спиной крики, пустые щелчки затворов и треск огня. За спиной рушатся чужие планы и ожидания, рассыпаются на части сети интриг и заговоров. Хлоп-хлоп-хлоп, — медленно соединяет руки вместе мужчина в маске, трость парит рядом, презрев гравитацию. Тсуна улыбается. Маятник качнулся. Лисы, лисы, лисы… Весь мир — кончики лисьих хвостов. Вокруг семнадцатый век — как факт, как знание без источника, но истинно — и жутко чешется голова. Волосы линяют, опадают и вновь отрастают, вместо каштана теперь блонд — кто сказал, что плохо? Мукуро оглядывается в поисках воды, хочет смыть с себя липко-влажную гадость, что была в колбах Вендиче. Он совсем не удивлён, будто всё так, как и должно быть. Тсуна опускает на землю лиса, садится сам, чешет того за ухом. Тсуна дышит глубоко, наслаждаясь покоем. Крепнет связь с Туманом, где-то вдалеке поют и остальные атрибуты. Ему хорошо. Наконец-то он не чувствует себя чужим, пазлинкой из другого набора. Хорошо.