Предвещающий бурю

Скоро, совсем скоро земли Истмарка надолго укроются снежным покрывалом, а пока можно насладиться последними тёплыми днями, пирогами и орехами в меду. Ульфрик кладёт угощение на алтарь. О, он уже достаточно взрослый, чтобы делать это самостоятельно, без указки родителей. Следом за ним это же повторяет Галмар. Отвесив поклон Талосу, тот возвращается к другу, и оба покидают храм Талоса. На улицах Виндхельма шумно — в этот день не принято работать. И ярко — жители города выряжены в лучшие одежды. Ульфрик — не исключение. На нём красуется синяя рубаха, расшитая его матерью. — Ну что, пойдём? — Галмар кивает в сторону «Очага и свечи». Ульфрик морщится. В таверну ему хочется меньше всего. — Что, не забыл, как в прошлый раз блевал, слабак? — Галмар скалит зубы. Смех резко прекращается, когда он отшатывается. — Ты чего, в морду захотел?! — возмущается он, потирая ушибленное плечо. В прошлом году они утащили из «Очага и свечи» бутылку мёда. Раз взрослым можно напиваться и, шатаясь, разгуливать по улицам Виндхельма и горланить песни, чем они хуже? Ульфрик не считал себя слабаком и старательно доказывал это Галмару. Он постарался перепить того — и в итоге ему показалось, что умрёт бесславной смертью с вывернутыми наружу потрохами. Сейчас драться ему хотелось меньше всего, даже просто отточить мастерство кулачного боя пусть на друге, но заслуженно, в отличие от младшего братца-сопляка, носившего прозвище Каменный Кулак. — Забей, — отмахивается он, провожая взглядом парочку данмеров… …которых он никогда не видел в храме… …потому что у них свои боги. Даже не боги, а даэдра — так объяснила ему мать. — Ну так пойдём жрать, — предлагает Галмар. — Ну пойдём, — вздыхает Ульфрик. «Пойдём», — сказано мягко. Он и Галмар несутся наперегонки. Кто первым прибежит в таверну, тот и заслужит угощение. Ульфрик, конечно, поделится с лучшим другом. Он знал — тот тоже не съест всё однорыльно. …Для сына ярла у хозяйки таверны всегда отыщется угощение, и Ульфрик под напутствие: «Только не ходи больше в погреб. В прошлом году мне влетело от твоего отца», — берёт свёрток и, пробиваясь через толпу, направляется к Галмару. Он ощущает резкую боль в коленках и слышит треск — рукав, наверное, разошёлся по швам. Подняв голову, он замечает, как мелькает пепельный хвостик в дверном проёме. Ублюдок… — Галмар, за мной! — Ульфрик, резво вскакивая, несётся к выходу. Входящая женщина, взвизгнув, роняет корзину с яблоками, и те, краснобокие, катятся по ступеням.  Краем глаза Ульфрик замечает, как отнявший у него угощение тощий ублюдок скрывается за углом. В день Окончания сбора урожая Виндхельм приветлив ко всем, в том числе и к иноземцам… …которым этого мало — настолько, что они отнимают желаемое, но не в честном бою, а подло ставя подножки. Если бы Галмару не пришло в голову забежать за «Очаг и свечу» с другой стороны, не нагнать им быстроногого маленького ублюдка. Тот, зажатый со всех сторон, испуганно таращит красные раскосые зенки и мечется, точно заяц, такой же серый и длинноухий. — Заберите! — блеет он. — Я не хочу драться. Ульфрик принимает пирог — для того, чтобы швырнуть его о землю. Свёрток раскрывается, запечённое душистое тесто разваливается на кусочки, а капля медово-яблочной начинки повисает на штанине. — Ты и правда думал, что я стану есть после того, как пирог побывал в твоих грязных руках? — Ульфрик трёт кулак. — Дура-ак. Красноглазому, подлому с малых лет ублюдку, блеющему, как только запахнет жареным, следует преподать урок, но марать руки не хочется — уж слишком он мелок и труслив. — Что ещё вам от меня надо? — вопит он, вскидывая острый подбородок. — Между прочим, она собиралась отдать его мне — до того, как завидела в дверях тебя! И сказала, что он должен достаться сыну ярла! Ну конечно, кто я такой?! Чужеземец, хотя родился тут. Я в Морровинде никогда не был! Он, может, родился здесь, но говор чужой, с нотками акцента. Ульфрик, поймав себя на том, что, невзирая на неприятные его взгляду острые мерские черты и острые уши, испытывает толику уважения, совсем крохотную, к маленькому красноглазому ублюдку — за то, что тот взял обещанное угощение, пусть и подлым способом. Наверняка в драке тот и кусается, и тыкает пальцем в глаз — пускается на всё, чтобы сохранить серую шкуру невредимой. Быть может, он узнает это, если данмерёныш ещё раз перейдёт ему дорогу. — Хочешь, я ему наваляю? — предлагает Галмар. — Нет, — Ульфрик разжимает кулаки, — я сам ему наваляю. В другой раз, если у этого ссыкуна хватит смелости попасться мне на глаза. Сейчас меньше всего ему хочется портить и праздник, и один из последних дней лета перед долгой Истмаркской зимой.