Предвещающий бурю

Близилась ночь, а вместе с ней — и холод. Костерок развести не боязно — имперским псам не до того, чтобы рыскать по округе в поисках кучки Братьев Бури, да и безветренная погода располагала. — С одной стороны хорошо, что нам хотели срубить бошки в Хелгене, а не на какой-нибудь тролльей залупе, с другой… — Хорвар, произнеся это, закашлялся. — Толку? Жратвы-то мало! — Фроки шмыгнул носом и скривил рот — ну ни дать ни взять малец, из которого он недавно вырос. — Ну так надо было брать больше, а не драпать роняя сапоги! Этим двоим в одном отряде быть нельзя, перегрызут друг другу глотки хуевы сыны Скайрима друг другу. — Заткнулись! Оба! — голос прозвучал сипло, горло, недавно придушенное, засаднило — наверняка из-за копоти, которая на нём осела в горевшем Хелгене. — И то правда: что мы, псы цепные на друг друга бросаться? — согласился Хорвар. Прокашлявшись, он добавил: — М-да, в лагерях по ночам мы травим байки, когда стоим на часах. Чтобы не уснуть ненароком! А тут… не хочется. Его слова ни капли не удивили того, в чьей жизни случались и костры, и ночной караул. Разве что воздух в то время был другой, более душный, особенно близ Бравила, напоённый кваканьем лягушек. «А расскажи вашу нордскую легенду», — вспомнилась просьба — настолько явно, что, казалось, прозвучал голос с имперским акцентом, хотя имперцев среди бежавших из Хелгена Братьев Бури не было и быть не могло. «Какую именно?» — напросился вопрос. «Про драконов». Назойливый собеседник хотел послушать не про великанов и не про детей-медвежат, а именно про драконов. И уж точно не местные байки про личей и гоблинов, которые оказывались вовсе не байками: мало желтолицых, так ещё и нежить, и прочие твари не давали покоя. «Ну слушай. Тысячелетиями живёт дракон на самой высокой горе. Его крылья покоятся на снеге, который не тает даже от его огненного дыхания. Лишь изредка покидает дракон вершину горы, и то ночью, чтобы не вселять ужас в сердца смертных и по-прежнему оставаться легендой…» После повисала тишина, которую нарушал лишь треск языков пламени и сноп искр время от времени взмывал к небесам. «Это что, вся легенда?!» — нетерпеливо уточнял собеседник, нарушая зыбкое умиротворение, которое могло прерваться. Будто мало опасений, что, вероятно, неподалёку засел маленький остроухий лазутчик (а то и не один), который понесётся докладывать своим собратьям об услышанном и увиденном своим семифутовым собратьям. Страшилок ему, выблядку имперскому, подавай! «А ты хотел услышать, как дракону снесли башку?!» — напрашивалась в ответ издёвка. Тридцать ёбанных лет прошло с той ночи, а концовка созрела именно сейчас: «Ну слушай, раз так хотел: драконы, превращённые в легенду, спят тяжёлым сном. Глазницы их пусты, лишённые перепонок крылья бездвижны. Сменилось не одно поколение смертных, как в небе появился дракон, способный сжечь не то что целую деревню, а весь мир сожрать…» — Я, конечно, навидался всякого за свою жизнь, а тут… Чуть не обосрался, когда увидел этого чёрного дракона… Эй, что ты ржёшь? По ебалу хочешь?! — выдрал из воспоминаний голос Хорвара. — От вообще тебя говном смердит!.. Придётся ему сегодня стоять на часах. Или Фроки. Обоих ставить нельзя — перегрызут друг другу глотки. — А ну, заткнулись! — пришлось рявкнуть сквозь невыносимую боль в саднившем горле. — Мы все выбрались из говна. Для чего? Чтобы вы порвали друг другу глотки как псы бешеные?! Похуй на боль. Главное — эти двое унялись. Фроки перестал ржать и принялся грызть кусок найденного в Хелгене вяленого мяса, а Хорвар придвинулся к костру, буркнув: — Ваша правда, ярл. Ебало ему начистить всегда успею. Он замолчал. Не говорили и остальные, и Ульфрик знал почему. Байки у костра легко рассказывать, если они не более, чем легенды… …даже страшные и с дурным концом.