Fall

Чонгук проснулся от негромкого, аккуратного мяуканья. Пуна будила его не часто. Бедняга всё ещё не могла привыкнуть, что теперь она живёт в доме, её любят и не выбросят на улицу, если она будет не слишком порядочной кошкой. Однажды её ведь уже выгнали — что помешает этому повториться с новым странным человеком, ложащимся спать глубокой ночью и встающим в восемь? Не хотелось бы Пуне быть человеком, если бы приходилось спать так мало. — Пуми? — зевнул Чонгук, и кошка, запрыгнув на кровать, обнюхала тянущуюся в её сторону руку. Чон посмотрел на часы и ругнулся. — Опять… Надо было зарядить у Чимина вчера — у него пока не отключают электричество, как у нас, — он почесал кошку за ухом. Она, ластясь, негромко заурчала. Или это не она, а живот хозяина. — Ничего, — бодро заявил Чон, откидывая одеяло и вставая. — У нас хотя бы есть крыша над головой, — Чонгук взял Пуну на руки и уткнулся носом в трёхцветную шёрстку. — Полезная память от мамы. Несколько секунд он стоял так. Заряжался животной лаской своей питомицы. Чонгук никогда не любил животных, но ни разу не пожалел, что забрал Пуну домой, хоть и заботиться о еде для двух живых существ было сложнее, чем для себя одного. С кошкой на руках Чонгук дошёл до кухни. Было светло. Внутренние часы сделали ставку на начало девятого. Механических часов у него не было, телефон всё ещё находился в ремонте — Чон до сих пор не верил, что смог протянуть без него уже неделю, — и узнать точное время было невозможно. — Я покормлю тебя и… Хм, и себя, — Чон спустил кошку на пол и прислонился к холодильнику. — Ненавижу, когда так происходит, но… Приходится терпеть. Надо искать работу. Правда, меня отовсюду выгоняют за «несерьёзное отношение». А я бы и хотел иначе, но не выходит. Всё время отвлекаюсь на то, как красиво лежат тени, — он скосил уголки губ и открыл дверцу, доставая еду Пуны и накладывая в миску на полу. — Он ведь это не со зла? Когда-то и его картины не продавались точно так же, как сейчас мои. Но потом он поймал волну, смог удержаться. Может, и я поймаю однажды? Пуна отвлеклась от своего завтрака и мяукнула. Чонгук улыбнулся. — Ты всегда поддерживаешь меня. Чон наклонился, хотел погладить кошку по голове, но вспомнил, что она это не любит, и выпрямился, продолжая рассуждать вслух. Пуна была приятным собеседником. — Если поем сейчас и до вечера ничего не найду, опять долго не смогу уснуть из-за голода, так что пиршество оставлю на потом. Хотя… — он достал свой огромный сэндвич и невольно сглотнул. — Ладно, что-нибудь придумаю, — он откусил и с блаженным стоном выдохнул. — Боже, как вкусно. И как же глупо, что тело так зависит от пищи. Почти каждая мысль — о еде, — он откусил снова, закрыл глаза, наслаждаясь, а потом открыл и осмотрел свою студию. Небрежно, даже невнимательно. Взгляд почти сразу устремился к стоящему в углу мольберту. — Портреты сейчас никому не нужны, природа… Природу я не выношу, да и для неё нужно найти время. Сейчас ценится абстракция, но чёрт, я хочу рисовать, а не разливать по холсту краску, смотря за тем, что получится. Поддерживая разговор, Пуна мяукнула. — Жажда контроля, думаешь? Может, так и есть, но пока с контролем у меня не складывается. В тишине Чонгук доел, выпил немного воды, пошёл в душ. Он был так голоден, что даже не почистил зубы. Вечером, на приёме у его старого друга, Хосока, он почти не ел. На людях Чонгук не набрасывался на пищу, но близкие друзья знали, с каким трудом он выживает, и старались помогать. Чонгук любил и ненавидел их за это, но не мог нарисовать то, что позволило бы ему выбраться из нищеты. Галереи отказывались от его картин, меценаты его трудами не интересовались, торговля на улице кончалась полицией и всё равно не приносила никакого дохода, а случайные люди в интернете редко заказывали станковую живопись, предпочитая цифровые изображения. Чон был бы рад заниматься и ими, но денег на хороший компьютер и планшет не было, электричество то и дело отключали, и круги ада, чередуясь, повторялись снова и снова. Впрочем, Чон не унывал. Он верил, что однажды его час настанет. Не повезло сегодня — наверняка повезёт завтра. Поэтому он ходил на все выставки и приёмы, на которых мог завести полезные знакомства, и готовился расписать по первому требованию что угодно. Правда, и с этим в последние недели возникали проблемы. Безысходность множилась, и энергии оптимизма становилось всё меньше. Гадкие мысли заполоняли голову, твердя, что он бесталанный и никогда ничего не добьётся. Чон затыкал их, надеясь, что вдохновение не успело к ним прислушаться, но с каждым днём безнадёжность звучала всё громче и громче. Единственное, за что Чону в своей жизни не было стыдно — одежда. На волне некоторого успеха, который окружил его в девятнадцать, когда он очень удачно продал несколько своих, как ему казалось, не самых удачных картин, Чонгук, не задумываясь о будущем, считая, что будут и другие успешные проекты, купил много дорогих и качественным вещей. Ему нравилось, как он выглядит в них; видя своё отражение в зеркале, Чон по-настоящему любил себя. Он предпочёл бы умереть от голода, нежели отказаться хоть от одного предмета из своего гардероба. Обычно это играло ему на руку. Он казался лёгким собеседником, необременённым умными мыслями и заботой о пропитании. С таким знакомились охотнее, чем с Чимином, который всей своей фигурой олицетворял бедность творца, который не может достучаться своим искусством до мира. Приняв душ — в темноте это было всё ещё немного забавно, — Чонгук надел трусы и футболку и подошёл к окну. Кафе напротив уже открылось, но посетителей было мало. Значит, время около девяти. Раньше двенадцати у знакомых делать нечего. Кто-то ещё спит, кто-то — не ложился. Чонгук походил вокруг мольберта, взял с полки кисточку, покрутил в руках. На полотне остались размытые начертания чего-то неясного, но Чон не мог добавить им сути, потому что не видел, что хочет нарисовать. Этот набросок Чонгук сделал в мае, через несколько дней после появление Пуны. На Чона нашло невероятное вдохновение, сделавшее его куклой, слепой и глухой ко всему, кроме искусства. Но оно исчезло так же резко, как возникло, и теперь Чонгуку оставалось лишь смотреть на широкие мазки чёрного и голубого, которые были для него лишь краской на холсте, а не картиной. Не почувствовав в себе никакого отклика, Чон сел за книгу. В основном он перечитывал что-то старое. Бальзак, Стендаль, Бодлер, Дюма, Шатобриан, Байрон, Скотт, Китс, Шелли. Его тянуло на зарубежную романтическую литературу, в которой реализм, даже самый мрачный, непременно носил характер надежды. По крайней мере, Чонгук, человек, смотрящий на мир со светлым оптимизмом, так видел. Через какое-то время к нему присоединилась Пуна. Она редко сидела с Чонгуком, но в тот день тоска по прохладному человеческому теплу как будто была у неё сильнее обычного. Увлечённый Чонгук не отреагировал на улёгшуюся ему на колени кошку, та мяукнула. — Угу, — промычал Чон, рассеянно погладив Пуну. Она, не удовлетворившись таким вниманием, немедленно ушла. Половина его дней была такой: он пил чай или кофе (если был газ), кормил Пуну, принимал душ, топтался у мольберта, надеясь, что вдохновение заглянет к нему хоть на пару минут, а потом садился к окну и читал. Когда темнело, он вставал, одевался во что-нибудь особенно соблазнительное (цели кого-то соблазнить у него и не было — ему просто нравилось быть красивым, это добавляло уверенности в себе, и чувство власти Чону нравилось) и шёл к кому-нибудь из знакомых. Если никаких мероприятий не было, он ложился спать, как только читать становилось невозможно. Бубнил про каменный век и до ночи лежал без сна, пытаясь призвать музу, которая никак не призывалась. Иногда ходил гулять, но чувствовал себя неуютно в одиночестве и быстро возвращался домой. Когда электричество было, Чонгук включал светильник и продолжал читать. Сидеть в интернете ему нравилось меньше, но иногда он мог сутки потратить на какой-нибудь затянувший его сериал или на чтение научных статей о чём угодно. Чонгук отвлёкся от книги, когда начало смеркаться. Разыскал Пуну, которая, как и почти всегда, дремала на его подушке, погладил — она его демонстративно проигнорировала, — оделся, вышел на улицу. Осенний воздух бодрил. И напоминал, что за неуплату ему могут отключить ещё и воду, а потом и отопление. Но он ещё держался и не позволял себе увидеть реальное положение дел: если он не найдёт хотя бы какую-нибудь работу, до зимы Чонгук не доживёт. Несмотря на относительно ранний час (половина восьмого) у Осаки Шотаро было многолюдно. Выходец из праздной богемы, он превратился в «деятеля искусства». Его тусовки считались самыми престижными в городе, и, чтобы отсеивать лишних людей, Шотаро ввёл правило, по которому не пропускал тех, кого видел меньше пяти раз. У него была пугающая память — не только на лица. Чонгука он запомнил разбитым, почти рыдающим. И голым. Чон был так подавлен после очередного отказа принять его работы, что не заметил, как гости разошлись, заботливый Шотаро напоил его вином и особенно заботливо уложил в постель. С собой. Впрочем, Чонгук был не особо против. В тот момент он был одинок (спасибо, Чангюн) и недолюблен. С этими пунктами Шотаро справился на ура. И тот секс зачёл сразу за сотню встреч — на случай, если решит ужесточить правила. Чимин уже был на месте. Стоял у одной из картин гения и пил шампанское. Чон, поколебавшись, подошёл сначала к хозяину вечера. Простая формальность: Шотаро и так всегда знал, когда он приходит и обычно подходил сам. Хотя иногда не подходил — наказывал за то, что Чонгук отказывается с ним спать. Чон действительно отказывался — потому что таких, как он, у Шотаро было недопустимо много. — Ты выглядишь прекрасно, — начал Осаки. — Вроде я должен тебя хвалить, — хмыкнул Чонгук. — Мистер Превосходство… — Не надо мне льстить. — И не собирался. Я просто хотел поздороваться, — пожал плечами Чонгук, уже собираясь уходить, но цепкая рука Шотаро его остановила. — Говорят, ты нуждаешься в деньгах… — вдруг заговорил Осаки. Вспыхнувшая ярость немедленно перебросилась на Шотаро. — Радио послушай — там тоже много интересного говорят, — он вырвал руку и быстро зашагал к выходу. Шотаро — не тот человек, от которого можно принимать помощь. Он непременно напомнит о любой услуге, которую окажет кому бы то ни было, потому что за его благотворительностью всегда есть какой-то скрытый мотив. — Эй… — заговорил с ним Чимин, но Чон прошёл и мимо него. Больше никогда, никогда он не придёт к Осаки. Ни к кому не придёт, пока не достигнет успеха, чтобы ни один человек не посмел говорить, что у него проблемы, намекая на грязную протекцию. Чонгук повернул голову налево. Чимин всё ещё следовал за ним. Хотелось бы и Чону быть менее принципиальным, чтобы соглашаться на содержание за «безобидный секс; он просто женат и не хочет, чтобы о его пристрастиях знали». Все любовники Чимина были «самыми замечательными людьми на планете», только имели пристрастия к не самым здоровым фетишам и всегда избавлялись от своей игрушки. Но Пак не претендовал на большую и светлую любовь. Для того, чтобы творить, ему хватало банальной сытости. А Чонгуку нужно вдохновение, нужен голос вселенной, способный проникнуть в глубины сознания, чтобы передать его дальше. Болезненным уколом вспоминались слова отца: «Ты никогда ничего не добьёшься. Рисовать он вздумал! Художник сейчас каждый второй. В том, что делаешь ты, нет ничего уникального! Ты должен учиться полезной профессии». В противовес ему всегда выступала мать Чонгука, повторявшая, что сын талантлив. Потом были преподаватели, хвалившие его работы, но ругавшие за чрезмерную мечтательность и неспособность концентрироваться. «Искусство, какими бы талантливыми вы ни были, это в первую очередь труд, работа, для выполнения которой вам нужно чуть больше вдохновения, чем остальным», — говорил профессор Ким Намджун, преподававший общий курс композиции и станковую живопись. — Ладно, — когда они вышли на улицу, Чимин отстал. — Надумаешь поболтать — приходи в гости, — бросил он Чонгуку вслед, и Чон мысленно ругнулся. Снова не получится зарядить часы. Пора уже купить механические. И кнопочный телефон — чтобы не ломался от каждого прикосновения и не разряжался так быстро. Пройдя около квартала, Чонгук остановился. Страшная, невыносимая безысходность усадила его на холодный тротуар. Что делать дальше? Как жить? Ходить по собеседованиям до тех пор, пока его не возьмут хотя бы куда-нибудь, пытаться быть более ответственным, а не надеяться на то, что муза озарит его своим светом. «Искусство — это магия», — говорил Намджун. Но всё это байки. Не существует волшебства. Не существует таланта, способного возвысить того, кто не работает день изо дня часами напролёт. — А чего ты хотел?! — в отчаянии крикнул Чонгук, поднимая голову и смотря в беззвёздное небо. — Совсем не обязательно так шуметь, — негромко заметил кто-то за спиной. Вздрогнув, Чонгук обернулся.