Fall

Человек рядом смотрел не на него, а мимо, куда-то вдаль, будто там — бескрайние поля дивно пахнущих цветов и волшебные светлячки, а не осточертевшие огни города, в которых не осталось никакой романтики — только привычка. — В Сеуле потрясающий воздух, — задумчиво проговорил незнакомец, делая глубокий вдох и медленно, с удовольствием, выдыхая. Чонгук машинально вдохнул тоже. Воздух как воздух. — Простите, что побеспокоил, — Чон поднялся, небрежно отряхнулся и собирался продолжить свой малодушный побег от проблем и Шотаро, но на него вдруг обратился изучающий взгляд случайного собеседника. — Пройдёмся? В глазах незнакомца было так много эмоций — сочувствие, расслабленность, любопытство, мягкая добрая ирония, — что Чону захотелось немедленно его зарисовать. Загадка, придаваемая светом фонарей, пробудила музу, но лишь на мгновение. — Что? — Чон вскинул бровь. — С чего бы? Я случайно привлёк ваше внимание. Прошу прощения, моя ошибка, я дурной, — он поклонился, но незнакомец как будто и не слушал. — Забавно как бывает: часто люди встречаются нам именно тогда, когда мы нуждаемся в них больше всего. Очарованность улетучилась. Манера речи собеседника раздражала Чона. Подчёркнутое всезнание, показная философия — Чонгук ненавидел людей, которые кичились образованием, манерами, богатством. Он сложил руки на груди. — Кто же в ком нуждается? Я в вас? Вы из знакомых Шотаро? Передайте ему, чтобы шёл к чёрту: не нужны мне его подачки. И жалость свою пусть засунет себе в задницу. Ему в принципе по душе это практиковать, так что все останутся довольны. Незнакомец улыбнулся и зашагал от Чонгука, подразумевая, что тот пойдёт за ним. Чон постоял несколько мгновений, осмотрелся. Ему часто не везло с людьми. Чёрт подери, да ему никогда ни с кем не везло. Кроме, пожалуй, Чимина и немного Хосока. Но первый интересовался проблемами Чона, только чтобы потом Чонгук выслушал о том, что стряслось с ним, а последний… У него была своя уникальная картина мира, в которой в один день он раздавал людям еду и одежду, а в другой — запирался, ни с кем не разговаривал и умолял голоса в голове замолчать. Со стороны дружба с ним выглядела как пользование, в котором Хосок помогал Чонгуку, не заботясь о том, что он делает и почему. У большинства его действий не было цели. — Твою мать… — ругнулся Чонгук, идя за незнакомцем. Что-то внутри, то, что обычно отвечало за потребность нарисовать на полях тетради набросок чего-то едва уловимого, велело идти. Незнакомец, ничуть не удивившись, продолжил. — Ты слышал о «поцелуе музы»? Чонгук хотел усмехнуться, но не вышло. Ему стало казаться, что энергия мира, которую он ощущал в себе, когда брал в руки кисть, двигалась рядом с ним и могла рассеяться от любого неверного движения. Любое движение, кроме послушного следования, сейчас было неверным. — Вас зовут Юнги? — Я не понимаю концепцию имён. И никогда их не запоминаю. Я вижу людей предметами их вдохновения. Задумывался ли ты когда-нибудь, чем может быть муза? Щенком или взрослой собакой, картиной уличного художника, заевшей в голове песней, слезами любимой женщины или смехом умирающего ребёнка. Муза принимает любую форму. — И при чём тут поцелуй? Юнги резко остановился и коснулся плеча Чона. — Посмотри. Чонгук не успел возмутиться. Ресницы сами собой сомкнулись, и Чон увидел радостно виляющую хвостом собаку, городской пейзаж в дешёвой рамке, исписанную нотную тетрадь, женщину, держащую в руках альбом с фотографиями, лежащего на больничной койке ребёнка, бледными тонкими пальцами касающегося раскраски. Каждый образ был настолько реальным, что Чонгук слышал и чувствовал всё, что было перед ним. Поцелуй означал прикосновение души к чему-то прекрасному, пугающему, нейтральному. Что угодно способно вдохновить. Или наоборот — не дать ничего, даже если кажется, что должно. Чонгук подумал о Пуне и её мягких лапках, которые, неглубоко проминая постель, идут к подушке. Свет вдохновения неожиданно погас — Юнги убрал руку. — Это… Это всё сказки для детей, — Чон помотал головой, желая сбросить наваждение. Он относил себя к людям искусства, но никогда не верил в его магию и не воспринимал музу как нечто действительно существующее. Настроение — вот слово, определяющее будет он писать или нет. Нужно особое состояние духа, чтобы рисовать в принципе, и уникальное, чтобы создать что-то великое. — Чушь, — сказал Чон, защищаясь от того неизведанного, что не вмещалось в его сознание. Юнги снова проигнорировал его реплику. — У таких, как ты, два сценария: успех, разрушающий мораль, или успех, укрепляющий её. Как думаешь, какой путь выберешь ты? — Юнги протянул Чонгуку руку. — Я прихожу к тем, кто во мне по-настоящему нуждается, и беру только то, что принадлежит мне. Ни больше, ни меньше. Ни больше, ни меньше. Что может принадлежать Юнги? Чонгук слышал о нём. Якобы по планете ходит некое волшебное создание, которое дарует творцам, людям искусства, вдохновение. Он способен побороть самый затяжной творческий кризис и привести творца к успеху и богатству. Ходили слухи, что Шотаро получил этот самый «поцелуй», но он всегда это отрицал. Шотаро не выглядел несчастным из-за того, что ему пришлось что-то отдать, но Чонгук по себе знал, как важно притворяться. Осаки был для него картиной, в символах которой скрыто так много, что ты ни за что не поймёшь всё, что пытался сказать художник, если не спросить его об этом напрямую. Но и художник ни за что не расскажет тебе всего. Чонгук посмотрел на протянутую руку. Юнги не торопил. Смотрел безучастно, никак не подсказывая решение. Впрочем, он уже сделал это — когда сказал «посмотри» и показал то, что Чон не видел при написании своих самых хороших картин. Это было вдохновение высшего ранга, нечто такое, о чём Чонгук даже не подозревал. Какова альтернатива? Снова бедность, голод, пожалуй, даже смерть. Что может стоить больше, чем страдания не только тела, но и души, которая, желая что-то написать, не находила сил для этого? Иногда, голодая и тоскуя от одиночества, Чонгук думал, что отдаст всё, чтобы вернуть вдохновение и получить хоть немного денег. Но сейчас стоял вопрос в ощущении блаженства, которым его раздразнил Юнги. Чонгук всё ещё не верил в волшебство, хоть и ощущал невесомое свечение от поцелуя Юнги к своему плечу. Но это всё просто вечер, голод, разочарование. Или… Неведомый импульс, взвешивавший «за» и «против», лихорадочно пожал руку Юнги. — Я буду рядом, когда ты окажешься на вершине, — сказал тот. Резкий громкий гудок, Чонгук обернулся. Грузовик едва не врезался в столб, пытаясь увернуться от ехавшей навстречу машины. И это тоже кого-то вдохновляет? Чон повернулся к Юнги, но рядом уже никого не было. — Что за… — Чон, крутясь вокруг себя, осмотрелся. Никого. Чонгук посмотрел на руку, замершую в воздухе. Тело вдруг охватила дрожь. Ты совершил что-то ужасное, — застучало в висках. Он опустился на корточки, сжимая голову руками. Ужасное. Что он мог сделать? Разве эта встреча действительно могла что-то изменить? Конечно нет. В фильмах такие сделки… По телу пробежали мурашки. Происходят именно так: герой соглашается на успех, не подозревая, чем придётся пожертвовать ради него. Никто не предупреждает о последствиях. — Но какой же я герой, — негромко проговорил Чонгук, поднимаясь. Небеса не обрушились — всё было по-прежнему. Даже от прикосновения Юнги ничего не осталось. Как будто Чонгук просто на несколько секунд потерял сознание, чтобы, очнувшись, решить, что всё это было миражом. Не спеша Чон дошёл до дома. Несколько раз оборачивался, не веря, что Юнги мог бы идти за ним, но желая этого. Хотелось знать, была ли эта встреча настоящей. И если да — что он должен Юнги теперь? Сможет ли он вернуть этот долг? Пуна встретила его коротким мяуканьем. Всё ещё злилась. Чон и хотел бы что-нибудь ей сказать, но чакра, отвечающая за болтовню с собой, закрылась. Он вымыл руки, положил кошке еду — её запасы были больше запасов для себя, — и сел в кресло. Мысленно Чонгук вернулся на час назад. Он приходит к Шотаро, придурок что-то лопочет, Чон уходит; фоном был Чимин, а потом… Как и почему они встретились? Юнги сказал, что приходит к тем, кто в нём по-настоящему нуждается. Это связано с бедностью или с затянувшимся творческим кризисом? Или не было никакой встречи? Чонгук закрыл глаза. Посмотри. Снова картинки, размытые образы. Но теперь он не мог проникнуть в них, чтобы увидеть так же чётко, как при Юнги. — Глупости, правда? — спросил Чон где-то бродящую Пуну. Он встал, наощупь дошёл до ванной, разделся, принял душ. И думал, думал. Что это было? Было ли? Пытался прислушаться к своим ощущением и к памяти, которая ассоциациями запомнила гудок, холодный тротуар. И больше ничего. Не было никакого Юнги. Однако, выйдя из душа, Чонгук всё же подошёл к мольберту. Творческий огонь в груди тлел, но не давал тепла. Чон даже не коснулся полотна, как он любил делать, чтобы ощутить физическую, ясную для него, сторону искусства. Ничего. Не то настроение. Но Чонгуку почему-то стало казаться, что «того» больше не будет никогда. Будет какое-то другое. Неправильное для него, но правильное для творчества. — Ну и ладно. В темноте я всё равно не стал бы ничего делать, — утешил себя Чон. Несмотря на скептицизм, он был разочарован. Вопреки ожиданиям, Чонгук уснул быстро. Спал без сновидений, проснулся снова из-за Пуны. На этот раз время было около одиннадцати — если верить количеству посетителей кафе под окном. Но Чону было плевать. Он никак не мог забыть Юнги и их сомнительную сделку, на которую он согласился под влиянием момента, а не рационального выбора. Впрочем, Чонгук не всегда прислушивался к логике. Иногда ему была свойственна не рациональная спонтанность, а бессмысленная импульсивность, под влиянием которой он покупал дорогие вещи или соглашался на закрытые вечеринки, после которых оставались настолько неоднозначные впечатления, что Чонгук писал запоем или не мог писать вообще. Забыв и об утренних процедурах, и о завтраке, Чон встал у мольберта. Пуна походила у ног, потёрлась, привлекая внимание, но Чонгук заворожённо смотрел на закрытые баночки краски, полотно и… Снова пустота. Плотная бумага с мазками. Всё. — Я дурак, да? — рассуждал Чонгук, идя на кухню, накладывая Пуне еду и садясь на пол рядом. — Поверил, что всё это действительно произошло. Может, пойти к Шотаро, спросить? — Чон погладил Пуну, та злобно махнула хвостом. — Но он не скажет. Он всегда отрицает, если заходит речь. Видимо, надо молчать? Меня никто не предупреждал. Это вроде как само собой разумеющееся, так, выходит? — Чонгук шумно выдохнул. Громко заурчал живот, и Чон тоскливо глянул на Пуну. — Знаешь, малышка, сегодня твой последний пир. Я не могу кормить тебя два раза в день и дальше. Придётся затянуть пояса. Чон встал. Встреча с Юнги (если допустить, что ему она не приснилась) не вернула вдохновение, но зарядила решимостью. Он будет ходить по галереям до тех пор, пока не продаст хоть что-нибудь. Чонгук взял свои любимые картины. Портрет подруги — настолько близкой, что про себя он всегда называл её только сестрой, — в фиолетово-голубых тонах и городской пейзаж с горящей вывеской кинотеатра. Чон обожал эти полотна по многим причинам. Они были неплохо написаны, напоминали близких ему людей: подругу, которая пропала с радаров после переезда в другой город, и его первого парня. Но основную причину Чонгук увидел только сейчас: эти картины отличались тем, что Чон писал их в том состоянии, в которое в обыденной жизни он не верил. Муза руководила его сущностью. — Ничего, я напишу ещё, — твёрдо обещал себе Чонгук, но сердце гадко заныло. Ни одна картина, даже будь она точной копией, не вернёт эмоции, вложенные в эти полотна. Завернув их в простыню — другого материала для упаковки не нашлось, — Чон вышел на улицу. Сегодня осень казалась промозглой, но вряд ли температура снизилась хоть на градус. Холод шёл изнутри. Чонгук тяжело вздохнул. Куда идти? Ему отказывали так часто, что появляться на порогах известных галерей было уже стыдно. Чонгук прошёл мимо одной из галерей. Даже не остановился. У него ещё оставались принципы: Чон не отдаст такие картины коммерсантам, которых интересуют только деньги. Впрочем… Через неделю голодовки Чон, вероятно, передумает. Но пока он не терял надежду найти достойное пристанище своим работам. Большинство галерей по старой памяти даже не принимали его. Несколько предложили настолько смешные деньги, что Чон почти возмутился, но промолчал. Сил не было ни на что. Он ходил по городу, рассматривал витрины и старался не думать о еде и безысходности. Становилось всё сложнее. Заходя в очередное здание, Чонгук не рассчитывал ни на что. Только удивился, что его не остановила охрана. — Если она придёт, мне что, сбежать со своей же выставки? — негодовал голос. Чон подошёл ближе, чтобы разглядеть его обладателя. Свободная белая рубашка, белые хлопковые штаны, тонкие черты лица. Захотелось его нарисовать. — Сделай так, чтобы не пришлось, — вздохнул человек, говоря фигуре, стоящей к Чону спиной, а потом заметил Чонгука. — А ты кто такой? — по нему прошёлся изучающий взгляд. — Я не заказывал картины. Или заказывал? О господи, Тэхён, я правда купил картины? Когда? Зачем? Я же ненавижу картины! — Успокойся, — некий Тэхён обернулся и оценивающе осмотрел Чона. — Ты кто? — Я хочу продать… — начал Чонгук, убирая простыню и нелепо протягивая свои работы. В роскоши обстановки его простенькие рамы выглядели чудовищно. Он, в глубине души надеясь, что по пути сможет как-нибудь спасти полотна от продажи, не догадался их достать. Владелец выставки, видимо, Ли Минхёк, имя которого значилось на вывеске перед входом, мотнул головой. — О, нет, это не к нам. Хотя мне нравится твой нос. Посиди, я сделаю слепок. Но картины мы не любим. — За себя говори, — хмыкнул Тэхён. — Я и говорю: это моя выставка. — Мы, Николай второй? Самовлюблённый индюк — аж зубы сводит. — К стоматологу сходи. Тебе дать денег? — Себе лучше дай. На психолога — чтобы подкорректировал твой комплекс бога. Звучало довольно грубо, но Минхёк вдруг расхохотался. — Какой же ты классный. Жаль, что не гей, я бы тебя… — Или я тебя, — не смутился Тэхён. — Или ты меня, — поиграл бровями Минхёк. Собеседник покачал головой и отошёл. Ли заметил Чона снова. — Ты ещё тут? — Я бы всё-таки хотел продать картины. — Ты есть хочешь, а не картины продать, — заметил Минхёк, и Чон смущённо опустил голову. Неужели настолько заметно? — Ну, что там, покажи, — он забрал картины, равнодушно осмотрел, но потом вдруг оживился. — Ух ты! Барышня не в моём вкусе, а вот второе… Эдакое урбанистическое каприччио. Или нет, — он вытянул руку с картиной. — Лирический городской пейзаж. Так это вроде у вас называется? У меня был художник, рисовал он отвратно, но трахался от души. Боже, как мне нравится. Сколько ты за неё хочешь? Тэхён! — Минхёк вернул первое полотно Чону и замахал рукой, зовя помощника (друга?). — Иди сюда, ты в этом разбираешься. Сколько это может стоить? Подошёл Тэхён. — Ты же сам сказал, что он не хочет продавать. — Но я хочу её купить! — с детской капризностью заявил Минхёк. — Он напишет тебе новую, — Тэхён забрал у Ли картину и вернул её Чону. — Правда? Ты ведь сможешь написать ему такую же? — Нет, такую же я не хочу, — мигом передумал Ли. — Ты можешь сделать на заказ? Я скажу, что хочу видеть, выберем цвета. Тут рядом есть такое потрясающее место — хочу его фоном! — загорелся идеей Минхёк. — У тебя выставка, куда ты собрался, дурень, — притормозил его Тэхён. — Точно, — Ли легонько стукнул себя по лбу. — Меня самого бесит то, как легко я увлекаюсь. Так ты… — он пощелкал пальцами, обращаясь к Чонгуку. — Как там тебя? Нарисуешь картину по моему заказу? Но чтобы была похожа на эту. Что-то в ней есть такое… — он наклонил голову набок и сощурился. — Как будто на меня смотрит вселенная. Я не люблю живопись — обычно она меня не цепляет, — но в тебе что-то есть. Сможешь нарисовать такую же? Это ведь не только от тебя зависит. А от музы, прикосновения которой Чонгуку сейчас не хватало особенно сильно. Чон посмотрел на нетерпеливого Минхёка, который, кажется, был готов убить за отказ, а потом на Тэхёна. Неизвестный человек, глаза которого светились незнакомым бескорыстным добром, ласково улыбнулся. — Нарисую.