В стенах северного дворца

— Господин Шан. Шан Цинхуа медленно сел на роскошной кровати, услышав тихий, невыразительный голос слуги. — Ваш завтрак. Молодая, можно сказать, юная служанка-демоница с тихим глухим стуком поставила поднос, наполненный однообразными блюдами на низкий бамбуковый столик, слегка склонила голову, задержавшись на несколько мгновений в легком поклоне, и бесшумно удалилась, крепко затворив тяжелые толстые двери. Бывший лорд Аньдин безучастно смотрел на легкий пар, исходивший от блюд, а после скукожился на кровати, вцепившись бледными пальцами в спутанные волосы. Ему хотелось плакать и кричать, убиться о стену и сбежать отсюда, но все, что он мог сделать — это судорожно вздохнуть пару раз, беря себя в руки, и неловкими движениями от легкого онемения в ногах встать с ложа и переместиться за стол. Тихо звякнула зачарованная цепь, которая крепилась к кожаному браслету на его лодыжке. Он взял небольшую деревянную ложку — вырезанную из тысячелетней железной сосны, такую с его силами не сломать, не навредить себе — и аккуратно зачерпнул жидковатую кашу, отправив ее в рот. Пресная. Он такое не любит. Но он обязан съесть все, иначе последует наказание. Желания есть не было. Его немного тошнило, однако Цинхуа удалось запихнуть в себя и кашу, и тофу. После он долго цедил некрепкий чай — по сути, безвкусная вода непонятного цвета. Тошнота прошла, уже хорошо. Вскоре пришли несколько слуг, убрали посуду и принесли небольшую бадью. Всем процессом руководил противный демон с отвратительным, визгливым голосом. Низкий, толстый, с непонятного серого оттенка кожей, лысый, зубастый, с тремя большими красными глазами как у жирной мухи, он вызывал у Шан Цинхуа исключительно отвращение. Слуги заполнили бадью водой, подогрели ее заклинанием, раздели бывшего лорда Аньдин и помогли переступить через высокий бортик. Слуги-мужланы покинули покои, и в комнату вошли служанки, держащие подносы со всевозможными полотенцами, маслами, гребнями, солями, травами. Отточенными движениями они омывали его тело, натирали его маслами, тщательно расчесывали мягкие пряди. И все это под липким взором мухообразного демона. Позже служанки помогли выбраться из бадьи, вытерли тело, высушили волосы. Они хотели было заняться прической, но демон визгливо прогнал их прочь. Самого Шан Цинхуа уронили на кровать лицом в простыни, нажали на особые точки, почти полностью обездвижив, приподняли бедра, положив под них шелковый валик. Он презрительно скривил губы, когда полы тонких нижних одежд, грубо задрали, как у уличной девки, на копчик полилось холодное масло. Грубым, равнодушным движением, демон размазал его по тугому колечку мышц и резко толкнулся в нежное нутро сразу двумя пальцами. Шан Цинхуа, слабо дернулся, закусил губу и сжал простыни, едва не шипя от неприятного жжения и невероятного отвращения. Тело, за неделю отвыкшее от прикосновений в столь откровенном месте, непроизвольно напрягалось, противясь вторжению, доставляло немыслимый дискомфорт бывшему лорду. Не в силах более выносить издевательства над своей нежной хризантемой, Шан Цинхуа низко зашипел, сильно лягнул демона ногой, из-за чего тот с визгами упал. — Ты что творишь?! — высоко заверещал демон, выпучив свои отвратительные глаза. Шан Цинхуа перевернулся и сел, скривив рот от неприятных ощущений внизу, отполз назад, не чистейшей ненавистью и искренним отвращением взирая на слугу. — Я не нуждаюсь в твоих услугах, — жестко и категорично заявил он. Серое лицо демона приобрело какой-то болезненный, неестественный багрово-фиолетовый оттенок, разделенные на мельчайшие сегменты глаза яростно вспыхнули. — У тебя нет права что-либо решать! — вновь заголосил он, пытаясь схватить человека за ноги. Цинхуа отбивался, как мог. — Не желаю больше ощущать твои мерзкие прикосновения! Проваливай, я лучше стерплю болезненное вторжение Его Величества, чем твои мерзкие руки! — в подтверждение своих слов он кинул в слугу тяжелую нефритовую подушку, которой бывший лорд никогда не пользовался — она стояла на краю кровати и ни у кого не доходили руки ее убрать. Что ж, после того, как эта вещь проломила голову демону-слуге, ее точно унесут из покоев, а Шан Цинхуа будет назначено наказание. Шан Цинхуа горько усмехнулся, когда за раненым демоном гулко закрылась дверь. Его положение хуже, чем у раба. Он просто постельная игрушка для своего короля, тот на ком можно выпустить пар. Отвратительно. Хуже только то, что он сам согласился на такую участь. Между смертью и ролью личной шлюхи, он выбрал второе, буквально на коленях вымолив у Мобэй-цзюня право на жизнь. Он не такой гордый, как Шэнь Цинцю, чтобы перенести долгие годы пыток, да и северный король не Ло Бинхэ, у него нет такой сильной ненависти к слуге, как у императора к своему учителю. Просто новый правитель уничтожил Цанцюн, просто Шан Цинхуа стал теперь бесполезен, просто Мобэй-цзюнь ненавидит бесполезных, просто Шан Цинхуа любит жизнь. Сейчас его все чаще посещают мысли, что лучше бы было умереть. Он потянулся за отложенным флаконом с маслом, уложил мягкие подушки под спину, широко развел ноги, смочил пальцы в вязкой жидкости. Что бы ни не говорил, растянуть себя надо, Его Величество порвет и не заметит, а ему потом в агонии умирать от внутреннего кровотечения. Два пальца вошли довольно легко, почти не причиняя дискомфорта. Шан Цинхуа принялся размеренно двигать запястьем, разминая нежные бархатные стенки. Действие унизительное, недостойное мужчины, неправильное. Но бывший лорд Аньдин всегда умел приспосабливаться под ситуацию и сейчас научился получать некое удовольствие от соития. Дыхание немного сбилось, низ живота затопило обжигающей тяжестью, он задвигал рукой быстрее, стал проникать глубже, отчаянно ища волшебную точку, дарующую ни с чем несравнимое удовольствие. Вскоре двух пальцев стало недостаточно, и он добавил еще один, ненадолго замерев, привыкая к растяжению чувствительных мышц, свободная рука невесомо поглаживала возбужденное естество, отвлекая от дискомфорта. Наконец удалось нащупать эту особую точку, неаккуратное случайное прикосновение к которой отразилось мелкой дрожью во всем теле, вырвавшись скулящим стоном из плотно сжатых сухих губ. Шан Цинхуа сжал в кулаке ярко-красную головку, добавил еще один палец, активно задвигал рукой, преследуя маячившее где-то недалеко удовольствие. Пальцы быстро и сильно входили внутрь по самые костяшки, каждый раз проходясь по всем чувствительным местам, все ближе подталкивая в Бесконечной Бездне удовольствия. Оргазм накрыл совершенно неожиданно, разорвавшись сотнями белоснежных фейерверков за закрытыми веками, приятным опустошением в теле и слабости в дрожащих ногах. Немного успокоив сбившееся дыхание, Шан Цинхуа с влажным хлюпаньем, отчего горящие щеки обожгло еще сильнее, вынул пальцы, вытер краем ханьфу потеки семени на своем животе, нетвердой походкой подошел к резному шкафу, достав оттуда еще один комплект одежд и внушительную шкатулку. В ней лежали самые разнообразные приспособления для того, чтобы сохранить его хризантему растянутой и готовой к соитию. Он достал короткий, но довольно широкий стрежень с плоским, еще более широким основанием, вырезанным из драгоценного белого нефрита. Шан Цинхуа скривил губы, смазывая стержень маслом — Мобэй-цзюнь ни во что его не ставит, но обеспечивает всем самым лучшим. Словно питомца, хотя так оно и есть… Развивать эту мысль бывший лорд не стал, он не любитель самобичевания. В расслабленное после оргазма тело скользкий и прохладный камень вошел довольно легко. И он даже почти не мешал при ходьбе, слишком уж коротким он был, но мышцы стержень неприятно растягивал, вызывая легкое жжение и желание немедленно вытащить инородный предмет. Этого делать не стоило, если его хризантема будет недостаточно подготовлена, сегодняшний вечер и ночь обойдутся для него очень болезненными травмами, северный король с ним нежнечить не будет — это Шан Цинхуа уяснил еще в самом начале их «отношений». Став постельной игрушкой Мобэй-цзюня, Шан Цинхуа умер в его глазах как личность, став простым телом для удовлетворения своих потребностей. В первые недели он часами рыдал на кровати, после того как король, насытившись, уходил, не в силах успокоиться. Позже его сердце ожесточилось, Шан Цинхуа с философским спокойствием принимал все удары суки-судьбы, исправно отыгрывая роль королевской подстилки. Но бывали прецеденты. Как с этим мухой-демоном. Иногда долгими днями сдерживаемые эмоции выплескиваются, и он превращается в брата-близнеца по характеру Шэнь Цинцю. За несколько часов он настолько исходится ядом, чистой ненавистью и возвышенным презрением ко всему, что его окружает, что сам проклятый глава Цинцзин наверняка посмотрел бы на него с молчаливой солидарностью, разделяя его чувства. Увы и ах, он давно почил, как и большинство обитателей Цанцюн. Шан Цинхуа переоделся в чистое ханьфу, предварительно обтеревшись смоченным в остывшей воде в бадье полотенцем. Цепь на ноге и стража за дверью не позволяли ему покидать покои, да и Мобэй-цзюнь не особо заботился о том, чем занять постельную игрушку, пока он сам решает государственные дела. Шан Цинхуа, который большую часть жизни провел, работая на износ, маялся от безделья. Хотя, все не так плохо. От скуки он начал петь. Сначала это было негромкое мычание себе под нос, постукивание пальцем по столу или стене, потом он вспоминал песни из далекой юности и еще более далекого детства, затем стал сам придумывать мелодии. В конце концов, в один из обычных дней в покои занесли сундуки с книгами, кистями и тушью, бумагой. Вечером того же дня Мобэй-цзюнь строго запретил ему петь или выстукивать мелодию. Шан Цинхуа подчинился. До самого обеда он читал сборник самых опасных монстров северных земель. Некоторые были ему знакомы, некоторых он убил лично, о некоторых узнал впервые. «Самую опасную тварь севера сюда не внесли», — мимолетно подумал он, читая про глубоководного длинношерстного дракона, чьим мехом был подбит плащ Мобэй-цзюня. И заливисто рассмеялся, представив реакцию ледяного демона, если бы он нашел в этом сборнике страничку о себе. Служанки, убиравшиеся в покоях и подготавливающие их к приходу северного владыки, со сложным взглядом покосились на него, не понимая причин внезапного смеха. Шан Цинхуа не обращал на них внимания. С самого начала службы у Мобэй-цзюня у него выстроились особые отношения с обитателями дворца — они взаимно друг друга ненавидят и игнорируют, приравнивая демонов — человека — к пыли на полу. Эти взаимоотношения сохранялись и до сих пор, хотя теперь контактировать друг с другом приходилось гораздо чаще, к недовольству обеих сторон. На обед ему принесли миску риса, залитым пресным куриным бульоном. Не особо вкусно и сытно, но спасибо, что не морите голодом. На соитие уходит колоссальное количество сил, больше, чем на самую жесткую тренировку пика Байчжань. Открытием стало, что Мобэй-цзюнь оказался страстным и ненасытным любовником, несмотря на внешнюю и внутреннюю холодность и безразличие. После особо бурных ночей, когда демон приходил к нему не в самом лучшем из своих настроений, Шан Цинхуа едва ли мог пошевелиться с утра и с трудом сидел и ходил следующие несколько дней, мучаясь от боли в пояснице и пониже спины, от болезненной чувствительности многочисленных кровавых меток, оставленных по всему телу, в основном, на плечах и шее. С обеда до вечера время тянулось в бесконечном ожидании. Внизу живота то и дело начинало непонятно тянуть, то ли в страхе, то ли в предвкушении, заставляя ерзать на месте и вздрагивать от движений нефритового стержня внутри. Ближе к вечеру слуги вновь принесли убранную днем бадью, еще раз тщательно его вымыли, вымочили в особом сборе трав, расслабляющем тело и позволяющем позже быстрее восстановиться. Мобэй-цзюнь нашел бесполезной игрушке занятное применение и не желал, чтобы та быстро сломалась. Унизительное подобие заботы, от которой бы разомлели многие девушки, но Шан Цинхуа не обманывался, не превращался в рыдающую лужу из собачьей преданности и щенячьего обожания. Пока он отмокал, служанка мягко расчесала ему волосы и собрала в простой высокий хвост, крепко перевязав его невзрачной серо-голубой лентой. Шан Цинхуа почти незаметно поморщился и немного согнулся, чуть втянув голову в плечи. Шелк волос создавал слабую иллюзию защищенности, теперь же он был полностью раскрыт. Не нужно было искать взглядом плавный изгиб ключиц, покатость плеч, изящество тонкой светлой шеи. Ему не нравилось такое внимание к себе, чистые участки кожи всегда манили Мобэй-цзюня оставить на них кровоточащие болезненные метки, тонкая шейка и узкие запястья будто призывали северного короля проверить на прочность кости, скрытые под белой кожей. Шан Цинхуа ненавидел быть открытым, ненавидел высокие прически и откровенные одежды, как те, которые любит носить Ша Хуалин. В отличии от остальных горных лордов, Шан Цинхуа не любил быть в центре внимания, он предпочитал действовать из тени, где его никто и никогда не заметит. Сейчас его насильно вытаскивали из созданной им самим за долгие годы скорлупы, ледяной демон с хищным блеском в глазах упивался растерянностью и беспомощностью бывшего лорда Аньдин. Но все в порядке, пока он жив, успокаивал себя Шан Цинхуа. Пока ему помогали выбраться из бадьи, в покои зашел тот же мухообразный демон. С внушительной повязкой на голове. Бывший лорд довольно оскалился, узрев плоды своей вспышки эмоций. Демон одарил его сверкающим яростью и жаждой мести взглядом, грубо развернул к себе спиной и резко выдернул стержень, вызвав у человека сдавленное шипение. Бросив гладкий нефрит в небольшой таз, он визгливо доложил о прибытии короля во дворец и приказал быстро убраться в покоях. На него накинули тонкие почти полупрозрачные одежды из драгоценного и очень редкого снежного шелка, слуги быстро вынесли бадью, демоницы зажгли десятки свечей из выбеленного воска, посторонние спешно покинули покои. Шан Цинхуа сел на край кровати, нервно сжимая полы одежд, он глубоко дышал, стараясь унять бешено бьющееся где-то в глотке сердце. Вскоре величественно явился Мобэй-цзюнь, принося в теплые покои морозную стужу. Он окинул безразлично-оценивающим взглядом бывшего слугу, скинул с широких плеч роскошный плащ, развязал пояс, откинув его в сторону. — Раздевайся, — приказ холодный и безразличный, однако взгляд демона горел ярким огнем сдерживаемых внутри эмоций, заставив Цинхуа содрогнуться от липкого страха. Он покорно стянул шелковые одежды, с едва слышимым шорохом упавшие на пол. Мобэй-цзюнь грубо схватил его за плечо, болезненно сдавив, опустил на колени. Шан Цинхуа знал, что делать дальше. Немного оттянуть пояс штанов, высвободить чужое полутвердое естество, мягко поцеловать головку, мимолетно пройдясь по ней кончиком языка. Спуститься по толстому стволу вниз, крепко прижимаясь губами к выступающим венкам, пробежаться по их узору языком. Тягуче провести влажную дорожку от самого основания к вершине, игриво слизнуть холодную пряную капельку естественной смазки. Туго обхватить уже возбужденный ствол кулаком, одновременно вбирая в рот крупную яркую головку. Она холодной тяжестью лежит на языке, пока он мелко двигает рукой и головой. Сделать глубокий вдох носом и вобрать больше плоти, почти до середины, пальцами разминать напряженные бедра. Практически пропустить головку в горло и тяжело сглотнуть, получив в награду судорожный выдох — едва ли не единственный признак того, что он все делает правильно. Тяжелой рукой Мобэй-цзюнь схватил его за волосы, потянул назад, заставив отстраниться. Резким движением, отдавшим тихим, быстро задушенным, шипением и покалыванием кожи головы, бросил на кровать, забравшись следом. Шан Цинхуа знал, что нужно делать — подтянуть под себя подушку, обхватив ее руками, встать на колени, становясь до дрожи открытым и беззащитным. Шан Цинхуа ненавидел эту позу, но Мобэй-цзюнь не желал брать его в другой, не желал видеть его лица. Он слабо вздрогнул, когда между ягодиц полилось холодное масло, размазываемое такой же холодной, скользкой головкой. Он сделал тихий глубокий вдох и медленный выдох, стараясь как можно больше расслабиться, когда чужое естество стало растягивать мышцы его хризантемы. Расслабиться никак не получалось. Холодная плоть короля заставляла горячие нежные стенки сжиматься, а самого Шан Цинхуа задыхаться от уже непривычной наполненности и тихо поскуливать от дискомфорта. Войдя полностью, Мобэй-цзюнь утробно зарычал где-то у Цинхуа над ухом, отчего сердце пустилось в пляс, а тело окатило предательской горячей волной возбуждения. Мобэй-цзюнь никогда его не щадил, двигался глубоко резко и быстро, так удачно задевая своей плотью чувствительную точку, благосклонно позволяя и заклинателю получить свою порцию наслаждения. Контраст тепла и холода внутри подстегивал возбуждение, с каждым толчком приближая разрядку. Шан Цинхуа задушено вскрикнул, задрожал, когда холодное тело короля навалилось на него сверху, над ухом слышалось его хриплое дыхание. Внезапно король низко зарычал до крови вцепившись зубами в нежное плечо заклинателя, движения сделались совсем уж неистовыми, отчего все мысли покинули голову Шан Цинхуа, толкая его в горячую бездну наслаждения. Через несколько оглушающих ударов сердца Мобэй-цзюнь отстранился и с влажным хлюпаньем покинул тело Шан Цинхуа, после чего ноги заклинателя подкосились, и он рухнул на влажные от пота и его собственного семени простыни. Расслабленная нега стала покидать его, и появилась пульсирующая боль в прокушенном плече, саднящий дискомфорт в растянутых мышцах, болели затекшие колени, дрожали перенапряженные бедра. Всем своим существом он чувствовал пронзительный, внимательный взгляд северного короля, который беззвучно находился где-то за спиной, но смотреть на него у Шан Цинхуа не было ни сил, ни желания. — Ты тяжело ранил одного из старших слуг, — безразличная констатация факта. — Кто давал тебе на это право? — Прикосновения того демона омерзительны для меня. Я не выдержал отвращения, — Шан Цинхуа нашел в себе силы приподняться на локтях, перевернуться на спину и, превозмогая неприятные ощущения в пояснице, вспыхнув от чувства вытекающего из его хризантемы семени, принял сидячее положение. Ледяной король безразлично вздернул бровь, чуть наклонив голову набок. — И что ты предлагаешь? — Позвольте мне самому готовиться к Вашему приходу, — довольно смело выпалил заклинатель, заслужив холодную усмешку. Впрочем, король немного подумал и кивнул, повалив его спиной на простыни, прижав своей рукой оба тонких запястья Шан Цинхуа к постели над его головой. Шан Цинхуа вздрогнул, забился в стальной хватке, не понимая, что Мобэй-цзюнь собрался делать. Недоумение и растерянность отразились на его лице, тонкие брови в непонимании нахмурились, когда северный король развел в стороны его ноги и вновь прижался твердым естеством к влажно раскрытому входу, заполнил тело заклинателя одним слитым движением. Шан Цинхуа задохнулся от нового восприятия ставших привычными ощущений. В этой позе плоть Мобэй-цзюня входила не так глубоко, но головка сильнее таранила нежные стенки, неожиданно открывшийся вид того, как мужское естество проникало в его тело, отзывался неожиданной волной возбуждения внизу живота. Впрочем, ледяной король не позволял долго созерцать новые для заклинателя картины, приподнимал свободной рукой подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Лицо Мобэй-цзюня было привычно бесстрастным, но синие омуты глаз выдавали весь пожар, всю похоть, которая заполнила ледяного демона. Шан Цинхуа задыхался от удовольствия и легкой боли в плече, в затекшей пояснице и руках, не мог сдержать вырывающиеся стоны и сладострастную дрожь во всем теле. Он часто-часто смаргивал подступающие слезы, извивался и изгибался под своим королем. Впервые близость приносила ему столько удовольствия. Он чувствовал себя нужным, любимым, хоть и понимал, что это далеко не так. Искрящееся удовольствие разрядами молний охватывало его целиком, и не будь у него на руке вервия бессмертных, он бы сам искрился духовной энергией. Он тонул в наслаждении и искреннем преклонении, сжимая ногами бока Мобэй-цзюня, растворялся в ликовании, когда тот не пресек его инициативу. Ощущений было слишком много и слишком мало одновременно. Собственное возбужденное естество требовало к себе внимания, и заклинатель попытался высвободить из захвата хоть одну руку, но Мобэй-цзюнь не позволил. Он сильнее сдавил хрупкие запястья, заставив коротко вскрикнуть от боли, низко зарычал и стал двигаться активнее, доводя до разрядки и себя, и Шан Цинхуа. После чего быстро отстранился, с грацией хищника отпуская сдерживаемые руки заклинателя, садясь на пятки. Краем смятых простыней он стер потеки чужого семени со своего торса, небрежно запахнул так и неснятое ханьфу, обдал заклинателя на последок ледяным взглядом. — Не думай, что останешься без наказания, — отчеканил Мобэй-цзюнь, прежде чем исчезнуть с глаз Шан Цинхуа, из покоев. Так, как он делал всегда — уходил решительно, не колеблясь, без сожалений. Не то, чтобы Шан Цинхуа это задевало. Совсем нет. По крайней мере, сейчас. Донельзя уставший, он не нашел в себе сил ни для того, чтобы подняться и как следует омыться, ни даже для того, чтобы просто стереть с себя следы близости. Все, на что хватило сил Цинхуа — нашарить рукой одеяло и завернуться в него, как гусеница в свой кокон. Почувствовав такое родное тепло, Шан Цинхуа провалился в глубокий, на редкость спокойный сон.